Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Трое суток — чудовищно малая дистанция, чтобы успеть забыть всё то, что произошло на нашей кухне. Я каждое утро садился за рабочий стол и методично расписывал сопроводительную документацию для патентных заявок — просто потому, что сухая бумага не задает вопросов, а непривыкшие к долгому письму детские пальцы начинали болезненно покалывать. Этот спасительный физический дискомфорт давал мозгу передышку, вытесняя из памяти тяжесть кухонного ножа и липкое ощущение чужого присутствия в доме. Эйлин стояла в дверях кухни, комкая в руках ремешок старой сумочки. За эти трое суток она дважды набирала в грудь воздух, чтобы заговорить о случившемся, и оба раза медленно выдыхала. Сейчас был третий раз. — Северус... то, что осталось на полу... — ее голос был ломким, почти неслышным. Она смотрела не на меня, а на ножку стула. Я аккуратно поставил точку в конце предложения. Отложил ручку, чувствуя, как мелко дрожит перенапряженное запястье. Взрослая воля приказала телу успокоиться. Тело подчинилось, но отозвалось тупой болью в затылке. — Чернила сохнут слишком долго, — ровно произнес я, складывая бумаги в папку. Я не собирался давать ей пространство для рефлексии. Ни сейчас, ни когда-либо. — Если мы не выйдем через три минуты, то попадем в обеденную толпу у «Дырявого котла». Тебе нужно пальто потеплее. Она моргнула, словно сбитая с мысли, судорожно кивнула и потянулась к вешалке. Айсберг остался под водой. Мы не говорим о мертвецах. Палочка матери лежала в моем внутреннем кармане, оттягивая ткань тяжелым, непривычным грузом. Сегодня я сам вызвал нам автобус. Дальнейший маршрут мы выверили до шага. «Дырявый котел» миновали по касательной, почти не сбавляя темпа. Полумрак гостевого зала встретил нас густым, обволакивающим запахом позднего завтрака — шкварчащего бекона, жареных яиц и пряных мясных колбасок. В любой другой день эти ароматы вынудили бы притормозить, но сегодня мы предусмотрительно заставили себя плотно поесть еще дома, буквально заталкивая в себя пищу. К тому же, ни у меня, ни у Эйлин не было ни малейшего желания размыкать губы даже для того, чтобы просто продиктовать бармену короткий заказ — любая лишняя коммуникация с посторонними людьми казалась сейчас совершенно невыносимой. Мы вышли во внутренний, зажатый со всех сторон задний двор паба. Остановившись перед глухой кирпичной стеной, я молча сунул руку во внутренний карман куртки и протянул Эйлин её палочку. Оставлять инструмент у себя было неоправданным риском: несовершеннолетний мальчишка, расхаживающий по главной магической улице с чужой палочкой в кармане, неминуемо привлек бы ненужное внимание патрульных или излишне бдительных зевак. К тому же, ворота в этот мир требовали ключа, и повернуть его должна была она сама. Мать на долю секунды замерла, глядя на гладкое дерево так, словно оно могло обжечь ей пальцы, но затем коротко выдохнула и уверенно выбила нужную комбинацию, отчего кирпичи с сухим шорохом расползлись в стороны. Январский утренний свет заливал Косой переулок холодным, бесприютным серебром. Эйлин задала жесткий темп, ее спина была неестественно прямой. Я шел следом, остро фиксируя взгляды встречных магов. Обычно перед переходом через арку мать тратила пару минут на то, чтобы трансфигурировать наши вещи во что-то более традиционное, позволяющее слиться с толпой. Но сегодня у нее просто не нашлось на это ни моральных сил, ни желания. Мы вошли в магический мир в том, в чем вышли из Коукворта. Я больше не был похож на оборванца. На мне были добротные темно-серые джинсы, крепкие зимние ботинки, теплая дубленка и вязаная шапка — качественная, удобная одежда, купленная на первые гонорары. Но для консервативной публики Косого переулка начала семидесятых я выглядел даже более вызывающе, чем если бы пришел в лохмотьях. Встречные маги провожали нас цепкими, недоумевающими взглядами: сначала они скользили по магловскому фасону моей одежды, а затем неизбежно спотыкались о темный цвет лица. Я лишь педантично фиксировал это нездоровое внимание, оставляя выводы на потом и не сбивая шага. Лавка Олливандера встретила нас спертым воздухом, пахнущим древесной пылью и сухим электрическим напряжением, от которого на корне языка немедленно осел отчетливый металлический привкус. Мастер возник из полумрака — фигура с бледными, немигающими глазами, лишенная малейшей коммерческой суеты. Он будто почувствовал висящее между мной и матерью напряжение и не стал тратить время на приветствия. Хотя, вероятно, именно так и было. Его взгляд профессионально препарировал сначала Эйлин, затем меня. — Вы пришли за инструментом, а не за игрушкой, — тихо констатировал Олливандер, вынимая из стопки первую коробку. — Правша? Я молча протянул руку. Мои мышцы были напряжены, ожидая отторжения. Ритуал оказался выматывающим физиологическим процессом. Каждая забракованная попытка отзывалась в моей ладони либо мертвой тяжестью, либо отторгающим спазмом, от которого противно сводило предплечье. А потом он протянул мне ее. Ива. Двенадцать с половиной дюймов. Жёсткая. Едва мои пальцы сомкнулись на гладкой рукояти, как по венам, прямо к ключице, ударила густая волна тепла, вымывая въевшийся лондонский холод. Воздух на долю секунды стал вязким, обжигающим, пахнущим костром. Эйлин, стоявшая у входной двери, непроизвольно сделала полшага вперед. Я услышал ее короткий, рваный вдох, который она тут же заставила себя оборвать. Ее пальцы намертво впились в ремешок сумочки, сминая жесткую кожу, но лицо при этом оставалось пугающе застывшим, лишенным малейшей мимики. Она смотрела на золотистые искры так, словно ожидала детонации, и этот абсолютный физический паралич выдавал ее панику лучше любой истерики. — Любопытно, — голос Олливандера нарушил тишину. — Ива. Идеальное дерево для тех, чья внешняя непреклонность служит броней. Сердцевина — перо феникса. Самая редкая субстанция. Такие палочки обладают собственной инициативой, мистер Снейп, и они отнюдь не всегда ждут команды. Я посмотрел на древесину в своей руке, подавляя иррациональное желание сжать ее до хруста. Это был плохой прогноз для человека, чьей главной проблемой был избыток сырой стихийной реакции в ущерб контролю. — Насколько велика эта инициатива? — спросил я. Мой голос звучал глухо, совершенно не по-детски. Олливандер чуть склонил голову. Его выцветшие глаза мерцали в полутьме. — Ровно настолько, насколько глубоко вы прячете свои истинные намерения от самого себя, молодой человек. Я принял его слова как сухую техническую спецификацию к опасному оборудованию. Полез в карман за деньгами, но привычка анализировать известные мне переменные взяла верх над осторожностью. — Перо Фоукса? — спокойно поинтересовался я, опуская на потертое дерево прилавка первую золотую монету. Олливандер замер. Его цепкий взгляд сфокусировался на моем лице с новым, куда более острым интересом. — О... вы уже успели свести знакомство с директором Дамблдором и его удивительным питомцем? — вкрадчиво произнес старик, и в его тихом голосе прорезалась интонация человека, обнаружившего неучтенную аномалию. — Нет, мистер Снейп. Это перо от иного феникса. Хотя, смею заметить, от его родственника. Уточнять, имел ли мастер в виду родственника птицы или самого директора Хогвартса, я не стал — мой внутренний циник счел эту мысль забавной, но слишком неуместной для произнесения вслух. Мне достаточно было и того, что оно не втравит меня в ту каноничную историю с противостоянием сердцевин. Вместо этого я молча отсчитал оставшиеся галеоны, намеренно оставив вопрос о моем знакомстве с Дамблдором висеть в пыльном воздухе лавки без ответа. Когда мы вышли на продуваемую ветром улицу, Эйлин остановилась. Она посмотрела на меня долгим нечитаемым взглядом — в точности таким же, каким смотрела тогда, в палате Святого Мунго. Никаких слов не прозвучало, но выражение ее лица говорило яснее любых фраз: что-то огромное только что безвозвратно завершилось, а нечто новое и пугающее — началось. Я ответил коротким кивком. Этого было достаточно. — Теперь нам нужна официальная одежда, — произнес я, отворачиваясь от витрины. — Поместье Принцев не терпит Коукворта в своем интерьере. Мать кивнула, принимая правила игры, и мы двинулись дальше. Мы не стали задерживаться на продуваемой сквозняками улице, направившись в ту часть Косого переулка, где витрины становились строже, а вывески избавлялись от кричащей позолоты. Эйлин вела меня не в популярную лавку мадам Малкин, а к узкой, солидной двери салона «Твилфитт и Таттинг». Это было знание из её прошлой, похороненной под слоями коуквортской копоти жизни — точное понимание того, где именно одеваются люди, чей статус не терпит компромиссов. Мелодичный звон дверного колокольчика потонул в густом запахе дорогой шерсти, кедрового дерева и лавандового саше. Высокая, безупречно причесанная консультантка смерила нас тем специфическим взглядом, в котором профессиональная вежливость лишь тонкой пленкой прикрывала высокомерное отторжение. Её глаза скользнули по пальто матери, а затем наткнулись на меня — тощего чернокожего мальчишку в подчеркнуто магловской обертке. — Боюсь, вы несколько ошиблись дверью, — голос женщины был гладким, как полированный лед. Она даже не сделала шага из-за прилавка, лишь чуть приподняла подбородок. — Практичные готовые мантии для школьников продаются у мадам Малкин, ближе к банку. А здесь — ателье индивидуального пошива. Мы работаем на заказ, исключительно с акромантуловой нитью и зачарованным шелком, поэтому наши цены... Она сделала микроскопическую паузу, позволив своему взгляду еще раз мазнуть по явно магловскому крою моей дубленки и многозначительно задержаться на темном цвете кожи. Вот оно. Та самая удушливая социальная оптика расизма, отлично знакомая мне по фабричным районам, только здесь она была густо замешана на чистокровном снобизме. — ...могут показаться вам нецелесообразными, — закончила она. — Мы не обслуживаем случайных прохожих. Эйлин не дала ей закончить. Она шагнула вперед, каким-то неуловимым мышечным усилием сбрасывая с себя сутулость забитой вдовы. В излете её бровей внезапно проступила тяжелая, безжалостная аристократическая порода. — Мне не нужны ваши советы по географии переулка, — тихо произнесла мать. Она не повысила голос ни на полтона, но в помещении будто резко упала температура. — Мне нужен полный официальный комплект для наследника древнего рода. Темный плащ, закрытый ворот, плотная шерсть. И женская выходная мантия. Темно-синяя. Если вы не в состоянии снять мерки без лишних комментариев, я вызову управляющего. Продавщица поперхнулась заготовленной фразой, ее шея пошла некрасивыми красными пятнами, но спесь мгновенно уступила место вышколенной суете. Наблюдая за этой внезапной метаморфозой, я лишь философски вздохнул про себя, мысленно пририсовывая к нашему будущему счету еще как минимум пару нулей. Внезапное пробуждение аристократической гордости Эйлин — особенно в комплекте с индивидуальным пошивом и акромантуловой нитью — обещало обойтись моему бюджету неприлично дорого, но сейчас это была оправданная стратегическая инвестиция. Меня поспешно поставили на низкий табурет. Вокруг захлопали измерительные ленты. Я молча фиксировал собственное отражение в высоком зеркале, изучая то, как глубокий черный цвет примерочной мантии визуально скрадывает мою худобу. Фигура приобрела жесткий, собранный контур, но на этом чудеса заканчивались. Хваленая ткань оказалась просто плотной, непривычно скроенной одеждой, не вызывающей ни малейшего ощущения магии. Вся эта напыщенная бравада продавщицы об материалах теперь выглядела как обычный коммерческий снобизм, призванный оправдать астрономический ценник. Мне оставалось лишь надеяться, что Эйлин, несмотря на долгие годы коуквортской изоляции, по-прежнему понимает правила этой игры и нас сейчас банально не обманывают, всучивая кусок хорошей шерсти по многократно завышенной цене. Попасться на столь примитивный развод после всего, что мы уже провернули, было бы слишком глупо и откровенно стыдно. Мы потратили ровно столько золота, сколько требовала стратегия, и покинули переулок. Никаких посиделок с мороженым у Фортескью. Никаких праздничных обедов. Мое одиннадцатилетие уже осталось позади, и воздух вокруг этого события все еще был слишком пропитан запахом заклинания Эванеско, чтобы мы могли позволить себе роскошь нормальности. Обратный путь прошел в глухом, сосредоточенном молчании. Эйлин сжимала в руках пакеты с нашей новой одеждой так, словно это были физические щиты, способные укрыть нас от надвигающейся катастрофы. И в каком-то смысле так оно и было. Мы не просто купили вещи — мы инвестировали в экипировку для выхода на чужую, глубоко враждебную территорию. Вся эта вылазка за дорогой чистокровной броней была не спонтанной прихотью, а вынужденной реакцией. Прошлое напомнило о себе сухим стуком клюва в стекло еще накануне нашего похода в Косой переулок. Казалось, мало нам было проблем с ликвидацией грабителей и гнетущих мыслей о грядущей годовщине смерти Тобиаса, как на голову совершенно внезапно свалился дед. Огромная сова с манерами птицы, привыкшей к безупречному содержанию, грузно опустилась тогда на подоконник, смахнув крылом серую коуквортскую пыль. Бросив пухлый конверт из дорогого пергамента прямо на щербатый стол, она уставилась на нас с выражением умеренного снисхождения. Эйлин долго смотрела на сломанную восковую печать с гербом. Ее пальцы ритмично скребли ногтями деревянную столешницу, выдавая предельное нервное напряжение, в то время как лицо оставалось маской. — Он не писал мне уже много лет, — произнесла она сухим, надтреснутым голосом, не прикасаясь к пергаменту. — Ни после того, как я ушла и вышла замуж. Ни когда ты родился. Я пододвинул к себе остывшую кружку с чаем. — Тобиас мертв уже год, — констатировал я. Детская гортань привычно спазмировалась на этом имени, но я заставил себя говорить безэмоционально. — Формального препятствия больше нет. Или в Министерстве кто-то заговорил. Внутренне я почти не сомневался, что истинная причина крылась в нашей возросшей активности. Магическая Британия — это крошечная, насквозь прошитая кулуарными сплетнями деревня. Стоило нам начать регулярно появляться в Косом переулке и больнице Святого Мунго, как кто-то неизбежно должен был узнать в изможденной клиентке сбежавшую наследницу Принцев и услужливо донести патриарху, что она вернулась, да еще и притащила с собой сомнительного полукровку. Но озвучивать этот вывод вслух было бы фатальной стратегической ошибкой: если мать решит, что каждый наш выход в свет провоцирует внимание ее деспотичного отца, она может снова намертво запереться в Паучьем тупике. Пусть лучше винит абстрактных клерков. Эйлин резко вскинула голову. Подтекст моих слов был ясен нам обоим: она боялась, что до Септимуса Принца дошли не просто слухи, а нечто гораздо более темное, связанное с Тобиасом или с недавним исчезновением трех тел с этой самой кухни. Она порывисто отодвинула от себя дорогой пергамент, словно тот мог внезапно вспыхнуть. — Мы никуда не поедем, — её голос дрогнул, но в нём прорезалась та самая слепая, отчаянная упёртость, которая всегда появлялась в моменты животного страха. — Я не вернусь в этот дом. Тебе нельзя с ним встречаться, Северус. Ты не понимаешь, что это за человек... Я ждал продолжения, ждал конкретных фактов, вновь пытался выведать их у нее, но Эйлин снова намертво заперлась в своей раковине. Никаких семейных тайн, никаких подробностей о методах Принца-старшего — только иррациональный, вбитый на подкорку ужас сбежавшей жертвы, которая панически боится возвращаться на место своей былой слабости. Я медленно сцепил пальцы в замок, опираясь локтями о стол. — Мама, — мой тон был нарочито тихим, но я позволил просочиться в него всей той свинцовой усталости, что скопилась во мне за последние месяцы. — Я смертельно устал вывозить нас из катастроф. Устал заметать следы, оттирать линолеум и каждую ночь ждать стука в дверь. Если Септимус Принц после стольких лет мертвого молчания прислал приглашение — значит, он уже принял какое-то решение. Если мы проигнорируем его жест, он не пожмет плечами. Он воспримет это как прямое оскорбление, и тогда мы получим врага, чьих ресурсов хватит, чтобы раздавить нас, даже не вставая из кресла. Эйлин побледнела так, что её лицо почти слилось по цвету со столешницей. Она лучше меня знала, что я прав: отказать патриарху Принцев было в сотню раз опаснее, чем принять его игру на его же территории. — В письме указан допуск через защитный контур на эту субботу, — наконец выдавила она, сдаваясь и бездумно разглаживая скомканный край конверта дрожащими пальцами. — На ужин. — Значит, мы едем, — отрезал я, окончательно закрывая дискуссию.