Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

В субботу утром мне пришлось потратить еще час на то, чтобы заново уговорить Эйлин. Стоило ей остаться наедине со своими мыслями, как она умудрилась накрутить себя до состояния полуобморока, придумывая десятки иррациональных причин отменить визит. Дорога тоже не добавила спокойствия. Сначала мы тряслись в безумном салоне «Ночного рыцаря» до Лондона, а уже оттуда мать провела парную трансгрессию к границам поместья. Это был не первый мой пространственный скачок, но доверять перемещение ведьме, находящейся на грани нервного срыва, оказалось скверной идеей. Из-за панического состояния Эйлин аппарация вышла рваной и агрессивной. Пространство с оглушительным хлопком свернулось вокруг нас, не просто сдавливая грудную клетку, а буквально выкручивая внутренности. Стоило нам материализоваться на окраине глухого леса, как я первым делом судорожно ощупал себя и мать, всерьез опасаясь, что нас расщепило по пути. Только убедившись, что все конечности на месте, я позволил себе согнуться пополам, пытаясь справиться с тошнотой и холодным потом. Показалось, что мой организм не имел ресурсов для борьбы со столь жестким физическим и магическим стрессом, и мне пришлось до крови закусить губу, чтобы не рухнуть на влажную траву. Я дал себе время выровнять сбитое дыхание и унять пульс, прежде чем поднять голову и оценить обстановку. Защитный контур мягко пропустил нас, признав кровь Эйлин, и за грядой старых деревьев открылось поместье Принцев. Одно дело — теоретически знать о богатстве древних родов, и совсем другое — стоять прямо перед их каменным наследием, от которого явственно фонило веками влитой в стены магии. Это был старый дом — средневековый мрачный замок, обладающий той органичной неправильностью, которая делает кладку живой. Идеально подстриженная изгородь, декоративный ров и настоящий подъемный мост, чьи цепи глухо лязгнули при нашем приближении. Эйлин медленно осмотрелась по сторонам и сфокусировала взгляд на каменном фасаде. Я не пытался расшифровывать ее лицо — оно было сплетено из детской боли и подавленного страха. Это была её внутренняя территория, её война, и я не собирался лезть туда с вопросами. Хотя и очень хотелось. На широком мощеном крыльце нас ждали двое. Спокойные домовые эльфы в аккуратно скроенных белоснежных наволочках. В их позах не было заискивающей суеты — только выверенная десятилетиями любезность прислуги древнего рода. — С возвращением домой, мисс Эйлин, — скрипуче произнес старший эльф, кланяясь ровно настолько, насколько требовал этикет, но ни дюймом ниже. Мать вздрогнула, словно от пощечины. Ее рука инстинктивно дернулась к карману, где лежала палочка, но она быстро опомнилась и коротко кивнула, переступая порог. Интерьер подавлял. Высокие сводчатые потолки с живой магической росписью, тяжелая мебель, впитавшая запах пчелиного воска, сухой древесной пыли и старого лака. Предки на портретах наблюдали, перешептываясь под потолком. Один из них — тучный старик в напудренном парике — внимательно изучил мой темный цвет кожи, хмыкнул и сделал короткий, допускающий несколько трактовок жест тростью. Я выбрал нейтральную стратегию: моргнул и отвернулся, фиксируя краем глаза приоткрытые двери, за которыми угадывались уходящие в потолок стеллажи. Библиотека. Я сделал мысленную зарубку на будущее. Сейчас же нам предстояло пройти в главную гостиную, где у горящего камина нас ждал хозяин этого дома. Септимус Принц выбрал для встречи позицию у исполинского камина с потрескивающими в нем березовыми поленьями. Он не сидел в кресле, а стоял, опираясь двумя руками на тяжелую трость с серебряным набалдашником — движение, которое можно было расценить и как знак уважения к долгожданным гостям, и как желание доминировать над входящими, заставляя их двигаться навстречу. Септимус Принц нес свои семьдесят с лишним лет совершенно иначе, чем старики из магловских фабричных районов. Его возраст не был бременем физического износа; магическое долголетие и безупречная генетика высушили его, вытянули, как старое дерево, оставив прямую осанку и ту же темную, тяжелую масть, что и у Эйлин, только почти полностью выбеленную сединой. Лицо старика было замкнутым — не злым, не надменным, а именно профессионально глухим, как у человека, привыкшего не демонстрировать эмоций до того момента, пока не будет рассчитана их точная социальная стоимость. Он смотрел на подошедшую дочь долго, в абсолютной, звенящей тишине. В этом взгляде происходила безжалостная сверка того, что он помнил, с тем, что стояло перед ним сейчас: с ее заострившимися скулами, затаенным страхом и купленной «час назад» мантией, которая не могла скрыть въевшейся в плечи покорности. — В Коукворте скверный климат, Эйлин, — произнес Септимус. Его голос оказался глубоким, с легкой хрипотцой, и в нем не было ни упрека, ни радости. Только констатация ущерба. Мать остановилась в трех шагах от камина. Ее пальцы судорожно вцепились в складки новой ткани, но подбородок она вздернула так высоко, что это казалось почти неестественным. — Британская зима везде одинакова, отец. Разница лишь в толщине стен. Это был чистый, эталонный айсберг. Они не говорили о погоде и не вспоминали ту пропасть лет, в течение которых одна жила в промышленном аду, а другой упорно делал вид, что у него больше нет наследницы. Затем взгляд Септимуса сместился на меня. И это был совершенно другой уровень контакта. Внимание старика обрушилось на меня с той физической, почти осязаемой тяжестью, которая у чистокровных патриархов означает десятилетия практики чтения людей. — Северус, — он не задавал вопроса, он фиксировал факт. Я выдержал этот взгляд, не уводя его в сторону. Прятаться за спину матери здесь было бы фатальной стратегической ошибкой. Проблема заключалась лишь в том, что я совершенно не представлял, какой должна быть моя первая реплика. В наших с Эйлин спешных домашних уроках мы лишь по касательной задели хитросплетения чистокровного этикета, сосредоточившись на куда более насущных вещах. Я просто не догадался заранее обсудить с ней протокол подобной семейной встречи, а теперь сожалеть об этом грубом упущении было слишком поздно. Как к нему обратиться? «Дедушка»? Слишком тепло и фальшиво для человека, который вычеркнул нас из жизни на долгие годы. «Дедушка Септимус»? Отдает дурной театральщиной. «Лорд Принц»? Излишне подобострастно, словно я мелкий проситель в министерской приемной. Пока я перебирал в голове эти одинаково проигрышные варианты, сохраняя на лице выражение вежливого, холодного интереса, пауза неминуемо затянулась, становясь плотной и тяжелой. В итоге я принял единственно верное тактическое решение в условиях дефицита данных — просто промолчал, позволяя хозяину дома самому сделать следующий ход. Септимус чуть прищурился, принимая мое молчание как приемлемый ответ. Коротким, властным жестом он указал на глубокие кожаные кресла у огня, а сам неспешно занял место напротив. Эйлин механически заняла предложенное место, присев на самый край сиденья, словно ожидала, что оно в любой момент может провалиться под землю. Старик явно решил обойтись без сентиментальных прелюдий и с ходу расставить все точки над «i». Ему было важно с первых же минут обозначить жесткие рамки этой встречи — продемонстрировать, что его приглашение продиктовано не внезапной вспышкой родственных чувств, а сугубо прагматичной необходимостью. Он выстраивал удобный фасад: делал вид, что мы просто создали ему неудобства через третьих лиц, и он вынужден вмешаться исключительно ради защиты репутации семьи. Идеальная защитная позиция для человека, который хочет скрыть свой реальный, живой интерес к дочери и внуку за маской холодного бюрократического недовольства. — Министерство магии имеет дурную привычку проявлять избыточное рвение, когда фиксирует аномальные всплески стихийной силы у несовершеннолетних, — ровным, почти лекционным тоном произнес дед, постучав пальцем по набалдашнику трости. — Стандартный протокол подразумевает визиты инспекторов. Особенно в те районы, где... магия не является ожидаемой. Эйлин резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Внутри меня всё оборвалось, внутренности стянуло тугим узлом. Тройное убийство. Девятое января. Он знает. Он каким-то образом узнал о трупах на нашей кухне, вмешался в работу аврората, прикрыл нас от Азкабана, и теперь этот неспешный разговор у камина — просто оглашение условий нашей капитуляции. Мой разум лихорадочно просчитывал пути к отступлению, которых не было. — Поэтому, — безмятежно продолжил Септимус, — когда несколько лет назад в Коукворте был зафиксирован ваш первый детский стихийный выброс магии, я счел необходимым воспользоваться связями и полностью снять с этого адреса министерский Надзор. Семейные дела Принцев не касаются случайных клерков. Я медленно, невидимо для окружающих выдохнул, заставляя замершее сердце снова качать кровь. Ошибка. Паранойя сыграла со мной злую шутку. Речь шла не о трупах. Пазл в голове с щелчком встал на место. Это объясняло всё: почему мои жестокие магические тренировки на пустыре никогда не привлекали внимания. Дед убрал препятствие задолго до того, как я осознал его наличие. Но этот ответ тут же рождал новый вопрос. Если он снял Надзор несколько лет назад, почему молчал до сих пор? Зачем пригласил только сейчас и начал разговор именно с этого козыря? Ответ был предельно циничен. Мне только что исполнилось одиннадцать. Я выжил в трущобах, доказал, что не являюсь сквибом, и через полгода гарантированно сяду в Хогвартс-экспресс. До этого момента я был лишь грязным пятном на репутации семьи, за которым нужно было просто тихо присматривать издалека. Но теперь я становился полноправной фигурой, вступающей в магическое общество, и патриарх решил обозначить свои права, свою позицию в этом вопросе, изящно напомнив о старом долге. — Ваше вмешательство сэкономило нам массу бумажной волокиты в те годы, сэр, — спокойно ответил я, окончательно возвращая себе холодный контроль. Формулировка была выверена до миллиметра: я признал факт, но обозначил его как техническую услугу из прошлого, не рассыпаясь в благодарностях и не признавая за собой текущих долгов. А еще я назвал его максимально нейтрально, но уважительно, попытавшись тем самым все же не угодить в ловушку обращения. Хотя она, возможно, и существует лишь у меня в голове. Уголок губ Септимуса едва заметно дрогнул. После этого повисла глухая, вязкая тишина. Никто в гостиной не собирался сдавать позиций и делать следующий ход первым. Эйлин сидела, выпрямив спину так, что казалось, будто ее позвоночник сейчас хрустнет, и смотрела куда-то сквозь гобелен над камином, окончательно уйдя во внутреннюю оборону. Я молчал из чистого тактического расчета: любая реплика сейчас прозвучала бы как суетливая попытка заполнить неловкость, а значит — как проявление слабости перед хозяином территории. Пауза затягивалась, стремительно превращаясь в полноценное испытание воли. Септимус внимательно изучал меня, явно ожидая, когда нервы одиннадцатилетнего подростка не выдержат этого гнетущего давления. Не дождался. Поняв, что я скорее позволю воздуху в комнате замерзнуть окончательно, чем начну вымучивать из себя светскую беседу, старик едва заметно перенес вес на трость. Как по невидимому сигналу, у высоких дверей возник домовик с безупречным поклоном, докладывая, что стол накрыт. Хозяин поместья коротко кивнул, одним этим жестом прерывая затянувшийся позиционный тупик, и направился к выходу. Ужин проходил в погруженной в полумрак столовой. Еда была тяжелой и изобильной — плотные мясные рагу, сложные соусы. Мой изголодавшийся измученный организм требовал наброситься на горячую пищу, но я заставлял свои неразвитые руки медленно орудовать тяжелым серебряным ножом и вилкой. Спина испытывала дискомфорт от непривычно прямой осанки, которую я старательно выдерживал, но я методично пережевывал каждый кусок, сохраняя самообладание. Навыки застольного этикета, всплывающие из памяти прошлой жизни, приходилось адаптировать на ходу. Благо, чистокровный магический мир не заморачивался с количеством столового серебра так маниакально, как магловская аристократия. Из действительно высокого этикета здесь присутствовало лишь омовение рук перед трапезой в специально поданном домовиками глубоком, но нешироком серебряном тазике, с последующим вытиранием пальцев о хрустящую белоснежную салфетку. Приборов возле тарелки тоже оказалось всего четыре: классический столовый нож, обычная вилка для мяса и овощей, вилка для рыбы и небольшая ложка. Назначение последней я с ходу так и не распознал (соусы или десерт?), поэтому, чтобы не ударить в грязь лицом перед дедом, просто решил к ней не притрагиваться. Как, впрочем, и к рыбной вилке — рыбу я откровенно не любил, да ее среди изобилия мясных блюд было и не так уж много. — Твоя мать упомянула в переписке, что ты осваиваешь базовые принципы зельеварения, — нарушил тишину Септимус, аккуратно промакивая губы льняной салфеткой. Он не смотрел на меня, его тон был обманчиво светским. Эта внезапно завязавшаяся после получения первого письма переписка была моей отдельной, прогрессирующей головной болью. Будь моя воля, я бы пресек этот канал связи на корню. Но наше положение в системе координат Принца оставалось слишком неясным и зыбким. Прямой запрет на общение с дочерью мог спровоцировать старика, привести к открытой конфронтации и бог знает каким еще последствиям. Эйлин и сама восприняла этот довод всерьез, так что письма между Коуквортом и поместьем полетели с такой пугающей частотой, словно это был электронный мессенджер из моей прошлой жизни. Бедная почтовая сова. Хуже всего было то, что я почти не контролировал этот поток информации. В идеале я бы ввел жесткую перлюстрацию всей входящей и исходящей почты, и отчасти я именно так и делал: читал всё, до чего успевал дотянуться. Но Эйлин по-прежнему глухо держала оборону вокруг своих старых семейных тайн. Она часто уничтожала послания отца сразу после прочтения и почти никогда не давала мне взглянуть на свои собственные ответы. По поводу того, что именно можно сообщать старику, у нас почти сразу состоялся тяжелый разговор, к которому мы потом возвращались не раз. Мать дала обещание не выдавать ничего из жестко оговоренного мной круга тем, но моя надежда на прочность этого слова была откровенно слабой. Я быстро понял её тактику: Эйлин совершенно не желала пускать отца в свою собственную жизнь и делиться личным, но зато была готова с энтузиазмом «продавать» ему меня во всех мельчайших подробностях. В её письмах мои реальные успехи в учебе или ведении дел часто обрастали совершенно эпическими заслугами, превращая меня в какого-то гениального голема — идеальный щит, за которым она пряталась от родительского внимания. И вот теперь эта неконтролируемая утечка данных дала свои первые плоды за обеденным столом. — Мы с матерью уделяем этому предмету некоторое внимание, сэр, — сдержанно ответил я, неторопливо откладывая нож на край тарелки. — Но в основном ограничиваемся теорией и простейшими реакциями. В Коукворте затруднительно достать качественные ингредиенты. Практика на испорченной основе закрепляет неверную моторику. Дед замер на долю секунды. Его взгляд медленно оторвался от тарелки и сфокусировался на моем лице. — Оправданный прагматизм. И как ты компенсируешь отсутствие практики? — Математикой, — я сцепил пальцы в замок под столом, давая кистям необходимую передышку. — Если выучить коэффициенты совместимости компонентов до того, как встанешь к котлу, шанс взорвать лабораторию существенно снижается. Эйлин поперхнулась вином, явно не ожидавшая от меня подобной формулировки, но Септимус лишь медленно кивнул. Именно тогда пространство вокруг моей головы внезапно сжалось, наливаясь давящей тяжестью, как перед грозой. Я не увидел вспышек света, но почувствовал, как на переносицу легло тупое, свинцовое ощущение, а за глазами начал пульсировать неприятный холодок. Пространство потеряло глубину. Взгляд старика оказался прямо внутри моего черепа, бесцеремонно ощупывая общий эмоциональный фон. Легилименция. Моей рефлекторной реакцией было немедленно напрячься и выстроить глухую стену, но я волевым усилием подавил инстинкт, заставив мышцы шеи расслабиться. Блокировать касание означало бы кричать о наличии тайны. Я сделал ровный глоток воды. Я позволил ему прочитать то, что лежало на самом верху: холодный интерес, полное отсутствие подобострастия и физическую усталость. Никакой жажды его золота. Дал ему изучить этот фасад, гадая, способен ли он провалиться глубже — туда, где пахло заклинанием Секо. Но давление на переносицу плавно рассеялось. Судя по едва заметному расслаблению лицевых мышц Септимуса, прочитанный контур его полностью устроил. К концу ужина старик поднял практический вопрос. — Девятого января тебе исполнилось одиннадцать, Северус, — произнес он, сосредоточенно изучая узор на своей ложке. — Возраст, требующий материального фундамента для дальнейшего образования. Я не имею привычки компенсировать пропущенные даты подарками. Это бессмысленно. Он достал из мантии плотный конверт с печатью Гринготтса и сдвинул его по полированному дереву в мою сторону. — Это ученический сейф. Традиция семьи при подготовке к Хогвартсу, — тон был закрытым. — Бумаги оформлены. Ключ внутри. Я смотрел на пергамент. Отказать — значит нанести оскорбление человеку, который пустил нас на порог. Принять с радостью — залезть в петлю долга. Я медленно накрыл конверт ладонью. Я не притронусь к этим деньгам. Они будут лежать в подземельях, потому что принятие помощи создает уязвимость. — Благодарю вас, сэр, — сказал я, убирая конверт во внутренний карман без единой эмоции на лице. — Это позволит нам скорректировать планы подготовки к школе. Дед коротко, удовлетворенно кивнул. Он получил именно ту реакцию, которую ожидал: не унизительный восторг бедняка из трущоб, дорвавшегося до золота, а спокойное, взвешенное принятие ресурса. В эту же секунду пространство между нами снова едва заметно изменилось. Я почти физически ощутил это невесомое, скользящее касание — Септимус вновь применил поверхностную легилименцию, чтобы считать мое истинное отношение к его «подарку». И, судя по тому, как окончательно разгладились напряженные морщины на его лбу, он увидел именно то, что там было: абсолютное отсутствие нужды. Мое восприятие этого сейфа как нейтрального факта устроило патриарха Принцев гораздо больше, чем любая показная признательность. После ужина хозяин поместья счел нужным провести нас по длинной, освещенной лишь тусклыми масляными лампами галерее. Это была не просто архитектурная особенность замка — это была визуализированная родословная, выверенная веками история чистокровной селекции, смотревшая на нас с тяжелых, потемневших от времени холстов. Септимус остановился возле портрета сухого, желчного человека в мантии глубокого изумрудного цвета, опираясь обеими руками на свою трость. — Семнадцатый век. Министр магии, чье имя предпочли стереть из официальных хроник за излишнюю жесткость в вопросах изоляции нашего общества, — глухо произнес дед. Его пальцы медленно поглаживали серебряный набалдашник. — История Принцев не всегда писалась чернилами, которые Министерство готово выставлять на всеобщее обозрение. Я рассматривал жесткие, рубленые черты лица на портрете. Первоначальный порыв задать выверенный, социально одобряемый вопрос о величии предков я отбросил почти сразу. Классическая игра в почтительного внука здесь вряд ли бы сработала. В свете всех сегодняшних действий деда — от манипуляций с министерским надзором до сканирующей легилименции за ужином — я всерьез задумался о смене тактики. Стоит ли продолжать прятаться за безопасным фасадом заурядного ребенка или лучше перестроиться под обстоятельства и продемонстрировать настоящую реакцию? А настоящая реакция заключалась в том, что я совершенно не проникался всем этим чистокровным пафосом. Я смертельно устал от этого многослойного политического действа еще до того, как мы вообще переступили порог поместья, и сейчас чувствовал лишь глухое, тяжелое раздражение от необходимости продолжать этот выматывающий спектакль. Септимус был слишком проницателен, чтобы не распознать фальшь, начни я вымучивать из себя благоговение перед вековым наследием рода. Поэтому я выбрал второй путь, решив, впрочем, не переходить грань откровенной грубости. Я позволил себе проявить ровно ту кроху сухого, прагматичного внимания, на которую еще был способен. Никакого подобострастия, никакого наигранного трепета, но и без откровенного цинизма, способного прозвучать как прямое оскорбление хозяина территории. — На холсте слишком много темного фона, сэр, — ответил я, смещая центр тяжести, чтобы дать израненной ступне микроскопическую передышку. — Художник явно экономил на красках. Или заказчик не хотел, чтобы зритель отвлекался на детали интерьера. Септимус перевел взгляд с картины на меня. В его глазах не было разочарования от того, что я проигнорировал пафос исторического момента. Напротив, в уголках его губ залегла едва заметная, жесткая складка удовлетворения. Похоже, что мальчик, смотрящий на фамильную реликвию с холодным интересом оценщика, а не с трепетом дорвавшегося до роскоши нищего, был именно тем материалом, с которым этот старик хотел работать. — Двери в восточном крыле, за которыми пахнет старой бумагой, — произнес я, выдержав паузу. — Они заперты на физический ключ или на кровь? — При следующем визите у тебя будет возможность проверить это самостоятельно, Северус, — дед чуть склонил голову, закрывая тему. Это было разрешение. Я принял его к сведению, молча кивнув. Наносить этот «следующий визит» я, однако, не горел желанием. Мы расстались в главной гостиной замка. Обратный путь мы проделали иначе — я наотрез отказался доверять парную трансгрессию матери, чьи нервы после встречи с дедом напоминали натянутые до звона струны. Риск оставить половину себя в лесу был слишком велик. Септимус, оценив мое решение коротким одобрительным кивком и усмешкой в сторону дочери, молча предоставил нам доступ к каминной сети поместья. Вспышка зеленого пламени вышвырнула нас в безлюдный гостевой зал «Дырявого котла», откуда мы добрались до Коукворта на «Ночном рыцаре». На жесткой скамье магического автобуса Эйлин сидела у ледяного окна, плотно запахнув новый плащ. Рев мотора и дребезжание стекол заполняли салон, но тишина между нами была гнетущей. — Мой отец ничего не отдает просто так, — внезапно произнесла мать, не поворачивая головы от черного окна. Ее пальцы нервно теребили пуговицу на рукаве. — Ты взял его ключ от Гринготтса. Я спокойно откинулся на жесткую спинку сиденья, игнорируя тряску автобуса. — Я взял лишь запечатанный конверт с банковскими бумагами и куском металла, — сухо возразил я. — Само золото осталось лежать в подземельях. И там оно и останется. Она наконец посмотрела на меня. В ее глазах билось застарелое, выученное отчаяние человека, который знает цену чужой благотворительности. — Как только ты купишь на эти галеоны хотя бы унцию толченых скарабеев, ты станешь его должником. А он взыскивает долги с процентами. — Именно поэтому конверт отправится на дно моего сундука и не будет вскрыт, — я встретил ее взгляд, не позволяя себе отвести глаза. — Тобиас считал нас своей собственностью, потому что покупал хлеб на эту кухню. Я усвоил этот урок. Септимус купил себе право считать, что его внук обеспечен. Мы позволим ему пребывать в этой иллюзии. Эйлин судорожно сглотнула, обхватив себя руками за колени. Она окончательно поняла, что я не собираюсь менять одного диктатора на другого, и этот факт, кажется, принес ей некое извращенное успокоение. На этом тема была исчерпана. Я не стал добивать ее логикой, позволив реву мотора заполнить повисшую между нами паузу. Сегодняшний день оказался изматывающим марафоном по минному полю, но мы прошли его с минимальными потерями, и теперь оставалось лишь подвести сухой итог. Я достал из кармана свой рабочий блокнот с прикрепленным к нему карандашиком, и в тусклом свете дребезжащей салонной лампы автобуса аккуратно вычеркнул пункт «Олливандер». Следом вписал: «Поместье Принцев — первый визит, продолжение следует». И с тихим щелчком захлопнул обложку, глядя на то, как сквозь залитое дождем стекло уже проступают мрачные, коптящие в небо огни Коукворта. Новая птица ударилась о стекло кухни на рассвете следующего дня, разбудив нас громким хлопаньем крыльев. Она была другой масти, нежели старая посланница, но из того же дорогого питомника — ухоженная, с густым оперением, в котором не было ни следа угольной пыли. Скинув на стол небольшой сверток, завернутый в плотную крафтовую бумагу, птица бесшумно растворилась в сером небе. К свертку прилагался сложенный вдвое пергамент. Почерк Септимуса был лишен витиеватости: "Сочту уместным". И больше ни единого слова. Я разорвал бумагу. Внутри лежала старая, переплетенная в гладкую темную кожу книга. Никаких золотых тиснений или ярких заголовков. На обложке значилось лаконичное: «Практическая защитная магия». Я бегло пробежался взглядом по оглавлению, оценивая наполнение. Том обещал стать исключительно полезным ресурсом: внутри разбирались постановка личных барьеров, базовая защита пространства и — что представляло для меня первостепенный тактический интерес — основы защиты разума. Я замер, чувствуя, как по спине прокатилась холодная, колючая волна. Это был предельно ясный сигнал. Вчера за ужином, во время того короткого касания легилименции, дед явно прощупал мои мысли. И теперь оставалось только гадать, насколько глубоко этот старый интриган умудрился залезть в мою голову. Липкий страх снова сковал позвоночник, но я заставил себя мыслить прагматично. Если бы Септимус Принц пробил мою несуществующую защиту до самого дна и увидел истину — чужеродный разум, занявший тело его внука, или свежие воспоминания о тройном убийстве, — я бы сейчас не сидел дома с подарочным фолиантом. За вскрытое «попаданчество» меня бы в лучшем случае уничтожили прямо там, у камина, а в худшем — тихо сдали бы в Отдел тайн как опасную аномалию. Раз я жив, нахожусь в Коукворте и держу в руках руководство по основам щита разума, значит, погружение было поверхностным. Старик просто уловил мою жесткую потребность контролировать ситуацию. И, как истинный прагматик, подал мне инструмент. Еще раз открыв плотные, желтоватые страницы, я внимательно изучил названия глав. Это было именно то, о чем я говорил бьющейся в истерике Эйлин три дня назад. Я перевернул страницу, вчитываясь во вводный абзац с жадным сосредоточением. Стук в дверь разорвал кухонную тишину. Это была не бродячая кошка на крыльце и не вечно недовольный мистер Эллиот. В дверь постучали — тяжело, размеренно, с уверенностью людей, которые не привыкли топтаться в ожидании. Желудок мгновенно скрутило ледяным спазмом паранойи, а сердце болезненно ударилось о ребра. Я замер, инстинктивно напрягаясь в ожидании угрозы, и уже в следующую секунду все мои худшие опасения подтвердил приглушенный, властный мужской голос по ту сторону тонкого дерева: — Доброе утро. Полиция. Откройте дверь. Книга захлопнулась с глухим хлопком. Я сунул ее на нижнюю полку шкафа, задвинув корешком внутрь — не пряча истерично под половицы, потому что спрятанное в панике всегда находят. Воздух в легких пришлось задержать, медленно стравливая его сквозь зубы, чтобы выровнять предательски зачастивший пульс. Я заставил лицевые мышцы обмякнуть, натягивая на себя выражение обычного, слегка растерянного одиннадцатилетнего мальчишки из трущоб, к которому внезапно пришли люди в форме. Я опустил взгляд на раскрытый рабочий блокнот, лежащий на кухонном столе. К вычеркнутому Олливандеру и галочке напротив поместья Принцев добавилась свежая, жирно обведенная строка со стрелкой: «Защита дома: высший приоритет». Палочка из ивы обжигала бедро сквозь ткань кармана. В Гринготтсе ждал сейф деда, к которому я не собирался притрагиваться. Мать, спустя столько лет, наконец-то вышла из родительского дома с прямой спиной. До Хогвартса оставалось семь бесконечно долгих месяцев. А ручка входной двери, на которую прямо сейчас легли мои пальцы, холодила ладонь ледяным металлом. Доживу ли я до школы магии и волшебства или шквал неурядиц меня окончательно доконает?