Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Я заставил себя выдохнуть, повернул ручку и потянул створку на себя. В полумрак прихожей тут же ворвался колючий уличный сквозняк. На крыльце стояли двое в форме. Тот, что слева, был выше и старше, с красноватым лицом человека, привыкшего к сквознякам и нелюбезным собеседникам. Тот, что справа, был молод и держал под мышкой тонкую папку. С низкого неба сыпалась та характерная для января коуквортская морось, которая не доходила до полноценного снега, но успевала осесть на плечах тёмными пятнами. За их спинами, на противоположной стороне переулка, двумя окнами выше, шевельнулась занавеска — миссис Кендалл из дома напротив уже заняла наблюдательный пост. — Северус Снейп? — спросил старший, сверившись с бумагой. — Да, сэр. — Миссис Снейп дома? Я позвал Эйлин. Она спустилась через минуту, одетая в серое закрытое платье, причёсанная — успела привести себя в минимальный порядок, — и с тем особенным выражением лица, которое у неё появлялось в присутствии любой государственной формы. Инспектор — он представился Хэммондом — говорил короткими, отрепетированными фразами. На прошлой неделе в районе пропали трое мужчин. Пропавшие — жители Коукворта, известные местным. Опрашиваются все дома на нескольких прилегающих улицах. Стандартная процедура. Не видели ли мы чего необычного, не слышали ли чего, не заходил ли к нам кто-либо в указанные сроки. Эйлин отвечала. Голос был спокойнее, чем я ожидал, — возможно, бренди с утра, возможно, тренировка прошлых лет, когда к дверям приходили с повестками о неуплате. Она отвечала односложно и однообразно: не видели, не слышали, никто не заходил; муж умер год назад, мы живём вдвоём, сын ходит в школу, она занимается домом. Я стоял у неё за плечом и не вмешивался. В первом опросе важнее всего — кто говорит, кто молчит и чей взгляд задерживается дольше чужого. Давать им материал для пометок на полях сверх необходимого не стоило. Младший записал наши ответы. Старший внимательно осмотрел прихожую через моё плечо — профессиональным, нецеленаправленным взглядом, каким пьёшь чай в чужом доме, пока хозяин вышел, — и кивнул. Они поблагодарили и ушли. Дверь я запер на оба замка. Город молчать не собирался. Жены пропавших начали свой планомерный обход соседок на следующее же утро. Прежняя нелюбовь к нашему дому стремительно сменилась чем-то острым. Страх оказался деятельнее брезгливости. Второй визит полиции состоялся через три дня, девятнадцатого января, ближе к вечеру. В этот раз инспектор Хэммонд пришёл не с юным напарником, а с местным детективом Райли. Если Хэммонд просто монотонно уточнял детали (приём, знакомый мне по следователям из налоговой), то Райли сразу перешел в наступление. Он, в коротковатом пальто и мятом костюме, грузным шагом прошел прямо на кухню, безошибочно выбрав центр комнаты. — Вы уверены, что не знали Пита Хиггинса? — детектив не повышал голоса, но его массивный ботинок наступил точно на тот стык линолеума, который мне пришлось вычищать особенно тщательно. — Его жена утверждает, что он собирался зайти к вам. Обсудить долги вашего покойного мужа. Эйлин стояла у раковины. В этот раз в ее руках было спасительное полотенце, которое она нервно перебирала. — Тобиас мертв уже год. У нас нет долгов. — Долги, миссис Снейп, имеют свойство переживать должников, — Райли медленно перевел взгляд на меня. — Особенно когда в доме без видимых источников дохода вдруг появляется дорогая печатная машинка и новые зимние ботинки на мальчишке. Вопрос был направлен матери, но смотрел он прямо мне в зрачки. Мое тело отреагировало инстинктивно: дыхание перехватило, в горле пересохло, а мышцы ног напряглись для бегства. Это был чистый, первобытный инстинкт жертвы. Я мысленно изолировал эту реакцию, запретив ей подниматься выше шеи. Вместо того чтобы спрятаться за спину Эйлин или опустить глаза, как сделал бы любой нормальный ребенок из Паучьего тупика под таким прессингом, я сделал шаг вперед. — Вам налить чаю, сэр? — мой голос прозвучал надтреснуто, по-детски высоко, но интонация была абсолютно деловой. — Вода почти закипела. Пинг-понг допроса сломался со звоном. Я предложил ему бытовую вежливость там, где он выстраивал сцену угрозы. Райли сбился с мысли и нахмурился. Я видел, как дрогнули его ноздри и как он попытался сопоставить мой тощий, испуганный силуэт с совершенно чужеродной, ломающей ритм фразой. — Нет. Спасибо, — он сухо щелкнул обложкой записной книжки. Повисла секундная, рваная пауза, в которой он потерял инициативу. Детектив покинул дом с мрачным, многообещающим видом, оставив после себя ощущение осторожно расставленных флажков по периметру нашей жизни. Это был не конец, а лишь пристрелка перед настоящим ударом. Занавеска у миссис Кендалл дёрнулась снова. Впрочем, эта суета и повторные обходы быстро сделали свое дело: из обрывков криков на улице и сплетен у зеленного ларька я собрал полные имена и подноготную тех, чья кровь пролилась в нашем доме. Местный вышибала долгов Пит Хиггинс, чернокожий парень по имени Мик и еще один их подельник — Марти, близкий родственник главаря. Уравнение в головах местных сложилось мгновенно: странная вдова, внезапные деньги, цветной подросток с непонятными доходами — и трое крепких парней, которые отправились в нашу сторону и сгинули. Жена Хиггинса — того белого, что заходил в дом первым — перехватила меня на следующее утро у газетного киоска на углу Миллс-стрит. Я шёл туда за «Манчестер Ивнинг Ньюс»: отслеживать раздел местной криминальной хроники становилось столь же необходимо, как раньше — вставать по будильнику к завтраку Тобиаса. Тротуар у киоска был покрыт серой коркой промерзшей слякоти, и мои ботинки прилипали к ней на каждом шагу с коротким, мокрым звуком. Она появилась из-за киоска так, словно ждала меня именно там — и, скорее всего, действительно ждала. Крупная, плоскощёкая женщина лет тридцати пяти, в дешёвом красном пальто с выцветшими от многочисленных стирок манжетами. Волосы, накрученные вчера на бигуди, сегодня висели неопрятной волной. От неё сильно тянуло сигаретным дымом и жареным луком. — Эй, — сказала она, перекрыв мне дорогу к витрине. — Ты Снейпов мальчонка? Я замедлил шаг на половину ступни. Этого хватило, чтобы не проскочить мимо, но не хватило, чтобы остановиться полностью. — Да, мэм. — Мой Питти к вам заходил на прошлой неделе. Он долг хотел вернуть. Твой отец ему должен был… ещё с тех-то… с тех самых времен. Интересная попытка. Год назад у Тобиаса не было работы и репутации, чтобы одалживать кому бы то ни было даже на кружку пива. Пит Хиггинс приходил к нам не за старым долгом. Тем более спустя столько времени после папашиных похорон. Но вслух я этого не сказал, потому что смысл её фразы был не в фактической истине. Смысл был в том, чтобы публично, на виду у прохожих и у бакалейщика мистера Коннорса, привязать имя Хиггинса к нашему дому. Закрепить перед соседями версию, в которой её исчезнувший муж — порядочный человек, который шёл возвращать долги, а не тот, кем он был на самом деле. — Я не помню такого, мэм. — Ну, ещё бы ты помнил. — Она шагнула ближе, и луковый запах стал острее. Голос она не повышала, но и не смягчала: говорила так, чтобы слышали у соседней витрины. — А мамка твоя, небось, помнит? Он пришёл, постучал, и… и с тех пор его никто не видел. Ни его, ни Мика, ни Марти. Трое взрослых мужиков, и все разом сквозь землю. Странно, а? — Я не знаю, мэм. — Ты много чего не знаешь, как я погляжу. — Она усмехнулась, и мне показалось, что в этой усмешке перемешано сразу несколько вещей, которые она сама уже не удерживала под контролем: собственная вина, страх и мутная потребность переложить хоть часть этой смеси на чужие плечи. — Я вот в полицию сходила ещё раз. Вчера. Сказала им, куда мой шёл. Сказала, у кого пропал. Так что ты, сынок, передай матери: пусть готовится. Они к вам ещё наведаются. И не раз. Я ждал. Взрослые, когда не получают реакции от ребёнка, обычно делают второй заход — или уходят. Она выбрала первое. — И это ещё мне вот что любопытно. — Её глаза сузились, и в них проявилось что-то почти трезвое. — Откуда у нищей вдовы да полукровного мальчишки вдруг денежки на новые ботинки? Мик говорил, у вас в доме стало чем поживиться. Вот я и думаю — с чего бы это? Мик. Значит, Хиггинс обсуждал наводку с подельниками открытым текстом, и жена была в курсе. Ещё одна строчка в мой внутренний реестр. Я склонил голову чуть набок — жест, с которым дети обычно изображают наивное непонимание взрослых тем. — Мама по хозяйству работала, мэм. У тётушки Маргарет в Марпле. Уборка, стирка. Она за это приплачивала. «Тётушка Маргарет в Марпле» — несуществующая родственница, идеальная для устной отговорки: далеко, не наведаешься проверить, и звучит конкретно. Имя я заготовил заранее. Хиггинсова жена фыркнула, но на фыркании её запал выдохся. Она не получила ни испуга, ни дерзости, ни проговорки — только вежливого одиннадцатилетнего мальчика с газетными монетками в кулаке. Развернуть это в скандал было уже не на чем. — Смотри мне, — бросила она напоследок и ушла, держа спину неестественно прямо. Я купил газету. Руки не дрожали, и это отметилось как факт, без внутреннего комментария. Но самое трудное столкновение произошло не у нашего порога. С соседями и женами, ищущими виноватых, можно было работать через глухую оборону. Однако город умел бить точнее. На следующий день, в четверг, я отправился в районную библиотеку — обычный маршрут для возврата книги. Мелкая ледяная крупа, переходящая в дождь, опять секла лицо, заставляя прохожих вжимать головы в поднятые воротники и ускорять шаг. Женщину я увидел, когда она уже сворачивала с главной аллеи к зданию. Чернокожая, лет сорока, в тёмно-синей длиннополой куртке, с хозяйственной сумкой и потрёпанной книгой, завёрнутой в плащевый шарф для защиты от мороси. Она шла размеренным шагом и, увидев меня на ступеньке, замедлилась. Не резко. Приветливо. С той специальной мягкостью, с которой взрослые в Коукворте почти никогда на меня не смотрели. — Привет, — сказала она, остановившись у нижней ступени. Голос у неё был спокойный, и гласные в нём звучали чуть дольше, чем у местных, — ямайская мелодика, почти стёртая годами жизни здесь, но не до конца. — Холодно сегодня для чтения на улице. — Я не читаю, мэм. Просто отдыхаю. — Ты Снейп, да? Северус. — Она улыбнулась — не широко, но уверенно. — Я знаю твою маму. Немного. Мы периодически пересекались и разговаривали в магазине у Джимми или у Клинта. Меня зовут миссис Окафор. Я живу на Уиллоу-стрит. Уиллоу-стрит — две улицы на юг. Район, где жили почти все немногочисленные чернокожие семьи Коукворта. Эта тесная, спаянная глухой круговой обороной община в свое время практически выплюнула из себя Тобиаса за то, что он женился на белой, да еще и с устойчивой репутацией местной сумасшедшей. Для них я всегда оставался чужаком-мулатом, плодом «неправильного» союза, хотя генетика взяла свое, и физически я выглядел как абсолютно стандартный чернокожий ребенок. В раннем детстве я пару раз забредал на их территорию из чистого исследовательского интереса — и оба раза закономерно получал на орехи, возвращаясь в Паучий тупик с разбитым лицом. Позже любые случайные пересечения с их детьми на нейтральных улицах города неизбежно заканчивались либо дракой и моим тактическим бегством, либо мучительно долго балансировали на самой грани физического конфликта. Оставалось лишь благодарить судьбу и муниципальное районирование за то, что нас развели по разным школам. Моя считалась откровенной помойкой даже по меркам рабочих кварталов, заметно уступая той, куда ходили дети общины, но именно эта изоляция обеспечивала мне относительное спокойствие и выживание в учебные часы. Я слышал саму эту фамилию. Её муж, кажется, работал на той же фабрике, что и Тобиас, вплоть до закрытия цеха в шестьдесят восьмом. Сопоставив подчеркнуто мягкий, вежливый тон женщины с историей моих взаимоотношений с Уиллоу-стрит, я начал отчетливо догадываться, что эта внезапная встреча у библиотеки — ровно из той же оперы, что и утренний скандал у газетного киоска. — Приятно познакомиться, миссис Окафор. Она помялась. Я почти видел, как она выбирает между двумя заготовленными фразами — и по чуть поджавшемуся уголку рта понял, что я безошибочно угадал суть ее визита, и выбранная реплика будет самой неудобной. — Мой сын, — её голос потерял влагу, став сухим и методичным. Вся её боль концентрировалась в том, как она сцепила руки на ручках сумки. — Мик. Ему тридцать два года. Он не ангел, я знаю. Но он мой сын. Я стоял на обледенелых ступенях, чувствуя, как ветер забирается под куртку. — Я знаю, что он пошел в ваш дом, — она сделала микроскопическую паузу. Только сейчас тональность ее речи изменилась. — Вы посмотрите вокруг. Нас здесь — единицы. Вся эта грязь, все эти люди... они нас ненавидят. Мы должны держаться вместе, разве нет? Разве не это имеет значение — что мы оба чужие здесь? Её слова били в самую уязвимую точку — расовую солидарность в абсолютно белом, ксенофобском городе. Мое тело должно было откликнуться на этот зов. — Ваш сын не вспомнил об этом в субботу утром, — мой голос прорезал шум ветра. Женщина вздрогнула, словно я ударил ее наотмашь. Ее сцепленные руки дернулись к груди. — Что? — Когда он шел в мой дом, — я смотрел прямо на ее аккуратный пробор, не позволяя себе отвести взгляд. — Он шел не к «своему». Он шел к вдове и одиннадцатилетнему мальчишке, у которых завелись деньги. Вы говорите о том, что чужой должен помочь чужому. Но ваш сын пришел это чужое забрать. — Он просто запутался! Он связался не с теми людьми... — в ее выверенной, строгой речи впервые прорвалась отчаянная, слепая материнская мольба. Она сделала шаг ко мне, почти касаясь моей куртки. — Скажи мне, где он. Просто скажи. Я никому не выдам. Я уеду с ним из этого проклятого города. Пожалуйста. Внутри меня было абсолютно тихо. Этот красивый конструкт, спасающий жизни на враждебных улицах, не весил ни унции девятого числа, когда трое мужчин вломились на мою кухню, не скрывая лиц. — Мне очень жаль вашего сына, — я произнес это с вежливой, непреодолимой дистанцией. — Я не могу вам помочь. Я обвел ее по широкой дуге, толкнул массивную дверь и вошел в пахнущее старой бумагой фойе. Подойдя к стойке сдачи книг, я обернулся. Сквозь мутное, покрытое разводами стекло было видно, как она продолжает стоять на ступенях. Идеально прямая спина, синее пальто под секущим ледяным дождем. Она простояла так еще несколько минут, прежде чем развернуться и медленно пойти прочь, растворяясь в серой коуквортской мороси. Я смотрел ей вслед, и где-то глубоко под ребрами, пробивая выстроенную броню прагматизма, начала расползаться гнетущая, физически осязаемая тяжесть. Сердце болезненно сжималось от этого вынужденного общения с близкими убитых мной людей. Я прекрасно понимал анатомию этой социальной трагедии: проклятый капитализм, затянувшийся индустриальный кризис и системная нищета перемалывали Коукворт в труху, толкая отчаявшихся фабричных рабочих на звериные поступки. Но понимание макроэкономики не отменяло фактов. Нищета — не повод выбивать двери в доме вдовы и матери-одиночки. И тем более это не давало Мику, прекрасно знавшему цену темного цвета кожи на этих расистских улицах, морального права приставлять охотничий нож к горлу такого же чернокожего мальчишки. И тут меня окатило ледяным потом, мгновенно выстудив всю рефлексию. Я мысленно прокрутил фразу, брошенную ей на ступенях пару минут назад. «Ваш сын пришел это чужое забрать». Эта старая, убитая горем женщина всё-таки сумела взломать мою защиту. Ее тихая, непоказная боль сработала лучше любого полицейского прессинга: потеряв контроль над дистанцией, я фактически выдал ей чистосердечное признание. Я только что подтвердил, что Мик был в нашем доме. Я бросил книгу в свою сумку, резко развернулся и выскочил обратно под промозглую улицу. Миссис Окафор успела дойти только до угла аллеи. Я догнал ее за несколько десятков шагов, на ходу расстегивая куртку и выхватывая иву из скрытой кобуры. Улица была пуста. Взмах палочкой и легкое, точечное касание чужого разума. Я не вливал сырую силу, а сработал ювелирно, стирая свой минутный срыв и заменяя его гладким, безопасным воспоминанием. В ее обновленной памяти мы просто вежливо поговорили у дверей библиотеки, и я убедительно доказал ей, что мы с матерью никогда не были знакомы с ее сыном и в глаза его не видели. Женщина на долю секунды сбилась с шага, неуверенно моргнула, поправляя съехавший шарф, и медленно побрела дальше. Я опустил палочку, пряча ее обратно под куртку. Как бы сильно мне ни было жаль эту мать, ее горе — не повод ломать собственную жизнь. Эти парни сами загнали себя в могилу, нарвавшись не на ту жертву. Третий визит бобби состоялся двадцать второго января, в пятницу, сразу после завтрака. В этот раз инспектор Хэммонд вновь пришёл не один: за его плечом стоял детектив Райли в новом долгополом плаще и женщина в строгом костюме с лондонским, несколько чужим для Коукворта акцентом. На поясе у детектива выдавалось характерное утолщение — служебное оружие, что для английской провинции семидесятого года означало одно: дело перешло в иную категорию тяжести, и Райли взял его под свой контроль. Безотказная полицейская схема семидесятых сработала: поводом для ордера послужил анонимный донос о торговле запрещенными препаратами, дающий законное право вывернуть наш дом наизнанку. Я открыл дверь и сразу увидел в руках Хэммонда сложенный лист. — Миссис Снейп, — инспектор держался подчёркнуто корректно, — у нас есть ордер на обыск дома. Просьба впустить нас и не препятствовать. Мать выдохнула ртом, почти беззвучно. Её плечи едва заметно опустились — как будто с них сняли что-то неподъемное. Больше никакой внешней реакции она себе не позволила. Я ответил ей коротким взглядом: впускаем. — Проходите, — сказала она глухо. Они прошли, и Райли немедленно взял командование на себя. — Гостиную и второй этаж перетряхнуть, — жестко скомандовал он патрульным, стряхивая мокрый снег с плеч. Женщина в строгом костюме молча направилась наверх следом за ними. — Кухня моя. Если найдете порошок или заначку — кричите. Двое в форме принялись методично потрошить первый этаж. Я слышал, как с глухим стуком падают на пол книги из шкафа, как трещит отдираемая от стены половица и как скрипят пружины матраса наверху. Осмотр занял около сорока минут. Кухня — наиболее интересная для детектива точка — была вычищена за прошедшее время до состояния, в котором даже в щелях между плиткой и плинтусом не оставалось ни одного пригодного для экспертизы следа. «Эванеско» Эйлин, дополненное моей подчисткой пером феникса по стыкам, давало результат, который ни одной магловской лаборатории взять было нечем. Райли снова замер точно в центре комнаты. Его каблук намертво придавил то самое место, где девятого января лежал первый из грабителей. Он не смотрел на полы, он медленно, шумно втянул воздух ноздрями. — Ваша мать слишком усердно трет полы, сынок, — детектив не обернулся. — В таких районах люди не тратят столько сил на отбеливание старого пластика. — У нас протекла раковина, — я ответил бесстрастно. — Ржавая вода въедается в покрытие. — Ржавчина не пахнет хлоркой через неделю после уборки, — Райли резко повернулся. Какая еще хлорка? — мысленно споткнулся я, не позволив ни единому мускулу на лице выдать это секундное замешательство. Магическая зачистка не использовала бытовую химию, она выжигала саму физическую суть материи, оставляя после себя лишь вакуумную, звенящую пустоту. Райли действительно уловил эту пугающую, совершенно невозможную для Паучьего тупика чистоту, но его разум, столкнувшись с аномалией, поспешно выстроил защиту. Он заметил последствия заклинания, но его собственный мозг заботливо подсунул ему привычное магловское объяснение с запахом едкого отбеливателя, чтобы привычная картина мира не дала трещину. В глазах детектива читалось глухое раздражение хищника, потерявшего след в идеально выскобленной операционной. В спальне наверху скрипнула дверца шкафа, и женщина в костюме спустилась вниз с пустыми руками. Они ничего не нашли. Потому что не было ничего, что можно было бы найти их методами. — Здесь мы закончили, — женщина в строгом костюме окинула меня цепким взглядом, перехватывая инициативу у местного детектива. — Собирайся. Мы зададим тебе пару вопросов в участке. Эйлин дернулась вперед. Ее лицо превратилось в белую маску, а правая рука скользнула к карману платья, где скрывалась её палочка. В замкнутом пространстве коридора мгновенно, до рези в носоглотке, запахло озоном — верным предвестником стихийного выброса загнанной в угол ведьмы. Я перехватил ее взгляд. Едва заметно, одним резким движением подбородка, я приказал ей остановиться. Если бы она применила магию при четырех полицейских — мы бы перестали быть проблемой Коукворта и до заката познакомились бы с ликвидаторами Министерства. Время крайних мер еще не настало. — Я вернусь к обеду, — мой голос разрезал повисшее в коридоре напряжение, фиксируя для матери рамки реальности. — Поставь чайник к моему приходу.