Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Участок встретил нас вестибюлем с линолеумом цвета тушёной капусты и запахом дешёвого кофе вперемешку с сигаретным дымом. За стойкой дежурил констебль с одутловатым лицом; он сверился со списком и кивнул в сторону коридора. Пока он сверялся с бумагами, мой взгляд зацепился за стенд у задней стены. На деревянной доске «Разыскиваются» висел свежий, явно добавленный на прошлой неделе чёрно-белый лист. Три фотографии в ряд. Хиггинс. Мик. Третий — мужчина лет под сорок, с крупными чертами и тяжёлой челюстью. Я никогда не видел его в сознании, только в складывающейся куче на полу кухни, но рост и телосложение совпадали с оставшейся у меня в памяти фигурой у окна гостиной. Под фотографиями — жирный набор текста: «Пропали без вести, 9 января 1971». И адреса для обращения. Нас вели в комнату допросов номер два. Допросная комната пахла застарелым потом, въевшимся табаком и средством для мытья полов. Меня посадили на прикрученный к бетону металлический стул. Края жесткого сиденья немедленно впились в бедра, перекрывая кровоток. Мои ноги едва доставали до пола, почти болтаясь в воздухе без опоры. Ледяной сквозняк из-под двери заставил мышцы спины болезненно сократиться. Физиология сработала помимо воли: пульс ударил в барабанные перепонки с такой частотой, что в глазах потемнело, а ладони мгновенно стали влажными. Я заставил спину выпрямиться, уперся поясницей в металл и плотно сцепил дрожащие пальцы в замок, насильно замедляя вдохи до ритма метронома. В комнате уже сидела та самая женщина в строгом костюме — она представилась как детектив-сержант Уитакер, специальный отдел, Манчестер. Местный детектив Райли тяжело опустился на стул рядом с ней, неся с собой плотное облако сигаретного дыма. Уитакер работала в другой весовой категории и взяла начало беседы на себя. Она начала с мягких вопросов. Как меня зовут, где я учусь, какие у меня отношения с матерью, как я провёл день девятого января. Я отвечал короткими фразами, ровным голосом, держа паузу в полсекунды после каждого её вопроса — столько, сколько требовалось, чтобы ответ выглядел обдуманным, но не вымученным. Где я был утром девятого января? Дома. Что делал? Читал, потом завтракал с матерью. Где была мать? Дома. Выходила ли она? На кладбище, как каждый год в этот день, я её не сопровождал. В котором часу? Около десяти. Когда вернулась? Около полудня. Что было после полудня? Обедали, я делал уроки, мать читала. Я слышал себя со стороны и отмечал: интонация ровная, тембр не уходит вверх, паузы выдержаны. Это хорошо. Плохо было то, что я сам чувствовал, как тело под рубашкой покрывается той лёгкой испариной, которой у одиннадцатилетнего мальчишки в тёплой комнате быть не должно. Сбросить её волевым усилием невозможно, можно было только надеяться, что Уитакер сидит слишком далеко, чтобы разглядеть шею за воротничком. Уитакер кивнула и поменяла направление. Она зашла через другую дверь — через наше финансовое положение. Откуда у вдовы с малолетним сыном деньги на новую одежду, на регулярные поездки в Лондон, о которых её сведения упоминают. Вот это уже был серьёзный вопрос. Бухгалтер Прайс засветил капитал ещё в декабре, и я давно ожидал, что рано или поздно эта нить потянется. Я ответил про тройной гонорар от Би-Би-Си, про контракт с ITV на формат «Домашних мастеров», назвал имя своего бухгалтера Прайса (с внутренней гримасой, но сейчас ломать ему легенду было невыгодно) и сообщил Уитакер примерные реквизиты издательского отдела, по которым его можно найти и подтвердить информацию. Мой ровный, почти скучный отчет окончательно вывел Райли из себя. Местного детектива явно не устраивал этот вежливый диалог. Он бросил на стол пустую папку и навис надо мной. — Итак, Северус. Трое парней пошли выбивать старые долги твоего папаши и исчезли. У вас в доме появляется дорогая печатная машинка и другие новые вещи. А сегодня кто-то звонит и говорит, что ты толкаешь дурь. — Звонок был анонимным, — я не спрашивал, я констатировал факт, глядя на пуговицу его пиджака. — Если бы у вас был реальный свидетель, ваши люди не переворачивали бы наши матрасы, а пришли бы с ордером на арест. Райли ударил ладонью по столу. Металл жалобно звякнул. — Ты думаешь, ты самый умный? Ты тощий щенок, влезший в дела серьезных людей. Скажи мне, где они прикопаны, и опека не заберет тебя у твоей ненормальной мамаши. Вязкое, давящее чужое превосходство плющило воздух в тесной коробке. — Вы задаете вопросы, на которые у вас нет оснований, детектив, — я поднял глаза, встречаясь с его взглядом без тени эмоций. — Я несовершеннолетний. Вы не имеете права проводить допрос без законного представителя. Вот номер нашего солиситора. Я продиктовал одиннадцатизначный номер лондонской конторы Фолкнера, чеканя каждую цифру. Специально выучил его сразу после первого визита полиции. — Какого еще солиситора? — Райли осекся, и под его кожей отчетливо перекатились желваки. — Вы жрете просроченный хлеб. — Запишите номер, сэр. Он будет ждать вашего звонка. Метод давления с громким треском разбился о холодную юридическую формулу. Райли молча поднялся, развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью. Уитакер задумчиво посмотрела на меня, собрала свои записи и последовала за ним. Ожидание длилось сорок минут. Когда дверь снова открылась, дежурный сержант сухим тоном сообщил, что я свободен. Лондонский солиситор, оплаченный из тех самых денег, просто пригрозил участку иском за незаконное удержание. Только свернув за угол участка, я позволил себе привалиться плечом к кирпичной стене и судорожно выдохнуть. И в этот момент я увидел Эйлин. Она стояла на противоположной стороне улицы, в слепой зоне. Ее лицо казалось серым от перенапряжения. В опущенной руке открыто, без малейших скрывающих чар, была зажата волшебная палочка. Воздух вокруг нее звенел от грубо выпущенной силы. Дежурный на входе сидел с пустым, остекленевшим взглядом — жесткий Конфундус. Райли, которого я мельком заметил через окно, спал прямо на бумагах — пробивший все блоки Сомнус. Эйлин сбросила оковы страха перед Министерством в ту секунду, когда меня увезли, и просто пошла штурмовать магловский участок. Топорно. Катастрофически наследив. Я отклеился от стены, подошел к ней вплотную и встал так, чтобы закрыть ее руку от случайных прохожих. — В карман. Живо, — произнес я одними губами. Она моргнула, словно просыпаясь, и палочка скользнула в складки пальто. Нам предстояло вычищать эту катастрофу. Я отвел Эйлин вглубь узкого, заваленного промерзшим мусором переулка, где густая тень от глухой кирпичной стены надежно скрывала нас от окон полицейского участка. Ветер завывал в водосточных трубах, заглушая звуки улицы. Мать тяжело привалилась спиной к влажному кирпичу. Ее грудная клетка ходила ходуном, а пальцы, сжимавшие спрятанную в кармане палочку, подрагивали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она только что совершила нападение на магловских представителей власти с применением магии, изменяющей сознание. И сделала это ради меня. Я молча расстегнул куртку и отвернул край свитера, демонстрируя скрытую кобуру, закрепленную на бедре. Гладкое дерево ивовой палочки тускло блеснуло в свете солнца. — У меня все было под контролем, — я смотрел прямо в ее расширенные, почти черные от паники зрачки. Эйлин судорожно втянула ледяной воздух. Ее свободная рука метнулась вперед, вцепившись в ткань моей куртки с такой силой, что затрещали нитки. — Они бы не отпустили тебя! Ты не понимаешь, Северус, как работают эти люди... Они бы заперли тебя в камере с животными, они бы... — Отпусти мой воротник. Твой Конфундус фонит на всю улицу, — я не стал повышать голос, просто ударил фактом по ее истерике, ломая ритм паники. Я дождался, пока её пальцы, всё ещё сведённые судорогой страха, медленно отпустят ткань моей куртки. Внутри меня было кристально ясное понимание того, какой колоссальный слом инстинктов потребовался женщине, двадцать лет прятавшейся от любой угрозы, чтобы пойти на открытый конфликт с властями. Она только что рискнула бессрочным сроком в Азкабане (то ли мнимым, то ли реальным), но исключительно ради того, чтобы вытащить меня из камеры. И этот факт требовал прямого признания, несмотря на всю чудовищность исполнения. — Ты пришла за мной, рискуя всем, — я заставил свой голос звучать мягче, полностью убирая из него холодную командирскую сталь. — Спасибо, мама. Я действительно ценю то, на что ты решилась ради меня. Это было смело. И это было правильно по существу. Она сглотнула, и ее плечи на долю дюйма опустились. Разницу между «правильно по существу» и «смертельно опасно по исполнению» мы обсудим позже, за закрытыми шторами. — Стой здесь, — я вытащил иву из кобуры. Дерево привычно отозвалось легким покалыванием в подушечках пальцев. — И не доставай палочку, что бы ни услышала. Вернуться в вестибюль участка оказалось просто — входная дверь осталась полуоткрытой. Дежурный сержант по-прежнему сидел за своей стойкой, уставившись невидящим взглядом в стену. Магия Эйлин легла на него грубым, удушающим пластом, смяв естественный ход мыслей. Я поднял палочку. На этот раз мне не нужно было черпать ресурс из внутренней пустоты, разрывая собственные жилы, как это случилось девятого января на нашей кухне. Ива сработала как идеальный проводник, плавно вытягивая напряжение из-за грудины и концентрируя его на кончике пера феникса. Процесс корректировки чужой памяти ощущался физически: словно я погрузил пальцы в густую, ледяную глину и методично вылепливал из нее нужную форму, сглаживая оставленные матерью рваные края. Здесь не было женщины в синем пальто. Подросток из Паучьего тупика просто вышел из кабинета после звонка лондонского адвоката. Я продвигался по участку, шаг за шагом выравнивая ткань реальности. Детектив Райли спал в своем кресле. Когда я направил команду в его разум, он глухо замычал во сне, дернув массивным плечом. Его сознание сопротивлялось Сомнусу, пульсируя тяжелым раздражением, но я аккуратно обошел эти ментальные шипы, вшивая в его память уверенность в том, что он сам выставил меня за дверь. К тому моменту, когда я закончил с последним констеблем, я физически ощутил колоссальную разницу. Ива пропускала через себя силу так же легко и естественно, как легкие втягивают морозный воздух. Никаких лопнувших капилляров, никакой подкашивающейся слабости, выжигавшей меня изнутри. Идеально подходящий инструмент брал всё сопротивление среды на себя, позволяя мне работать ювелирно. Заодно я удостоверился в главном: у полиции не было ни единой реальной зацепки, только соседские сплетни. Поэтому я щедро засеял эту податливую почву нужными сорняками. Теперь каждый в участке был подспудно уверен, что нищая семья Снейпов — абсолютно пустой, ложный след. В их головах плотно укоренилось «слышанное от надежного информатора» воспоминание: троих пропавших видели садящимися в большой белый фургон на выезде из Коукворта, а чернокожего парня из этой компании и вовсе мельком заметили живым на следующий день возле железнодорожного вокзала. Следующие несколько дней превратились в изматывающую рутину. Каждое второе утро я приходил к кирпичному зданию участка. Я стоял в тени пожарной лестницы, отслеживая перемещения патрульных. Нащупать того, кто краем уха слышал или вспоминал об «очень странной женщине», перехватить его взгляд через улицу и легким касанием Конфундуса заставить это воспоминание размыться. К концу недели полицейский механизм Коукворта, не найдя ни одной реальной зацепки, со скрежетом остановился. Дело осело в архивах. Но полиция была лишь половиной проблемы. Социальный механизм Коукворта, подогреваемый злобой и отчаянием родственников, требовал отдельной хирургической работы. Следующие три вечера я потратил на методичный обход их домов. Работать с ними оказалось даже проще, чем с патрульными. Горе делало их разум рыхлым и податливым. Жене Хиггинса, миссис Окафор и родне Марти я ювелирно вшил глубокую, согревающую иллюзию: тайную весточку. Короткий ночной звонок с междугороднего таксофона, смятый обрывок бумаги, переданный через третьи руки. Я дал им то, чего они хотели больше всего на свете — уверенность, что их мужчины живы. Они сорвали крупный куш где-то за пределами города, вынуждены залечь на дно и просят пока не поднимать шума. Оставалось лишь замкнуть этот контур, скормив нужную версию самому городу. Пара точечных ментальных посылов в головы главных сплетниц у зеленного ларька и нескольких завсегдатаев местного паба — и по улицам пополз новый, куда более органичный для рабочих кварталов шепоток. Троица не сгинула в Паучьем тупике. Они провернули серьезное дело, сбежали с деньгами, а их семьи теперь сознательно наводят тень на плетень и травят нищую вдову Снейпов, чтобы пустить легавых по ложному следу. Город, всегда охотнее веривший в чужую жадность, чем в мистику, проглотил эту наживку не жуя. Вектор общественного внимания скользнул по нашему порогу, не найдя за что зацепиться, и окончательно ушел в сторону, навсегда вычеркнув нас из этого уравнения. Вернувшись домой, пока Эйлин возилась с чайником, я поднялся к себе, сел за стол и написал на листе одно имя: Прайс. Подчеркнул дважды. Под именем поставил дату: «до конца недели». Финансовый посредник, засветивший нам капитал перед полицией и — что важнее — оставивший бумажный след, по которому Уитакер дошла до вопроса «откуда деньги», подлежал замене. Немедленно. Ответное письмо ему я написал коротким, сухим деловым слогом: в связи с пересмотром структуры моих патентных представительств договор о дальнейшем сотрудничестве не продлевается, расчёт по оказанным услугам будет произведён через банк в течение десяти рабочих дней, документация возвращается курьером. Никаких претензий, никаких объяснений. На конверте я надписал адрес его конторы и отложил в стопку исходящей почты. Параллельно составил короткое письмо в лондонскую контору, о которой узнал ещё в декабре из справочника при ожидании в вестибюле Гринготтса — «Харгривз и Сыновья». Запрос о встрече, сдержанный тон, указание текущего портфеля без конкретных сумм. Это письмо — в отдельный конверт, с припиской «заказное». Два конверта легли рядом на краю стола. К вечеру двадцать девятого января в доме снова стояла та же плотная январская тишина, что и две недели назад, но в её консистенции что-то необратимо сместилось. Эйлин сидела в гостиной перед выключенным телевизором и смотрела в тёмный экран — привычный для неё способ сосредоточения, — а я стоял у окна кухни и наблюдал, как миссис Кендалл из дома напротив вновь занимает позицию у своей занавески. — Мы уезжаем, — сказал я, не поворачиваясь от окна. Эйлин ответила не сразу. Я услышал, как она поставила чашку на блюдце — аккуратно, беззвучно. — Куда? — Сначала — Лондон. Снимем квартиру на короткий срок через Фолкнера, он обещал порекомендовать агента. Потом, когда будет ясно с Хогвартсом, — ближе к школе. Возможно, Хогсмид. Это обсудим отдельно. — А дом? — Дом остаётся за нами. Мы не продаём. Мы уезжаем. Она помолчала. Я слышал, как её ногти тихо прошли по фарфору ободка чашки — не паническое движение, а задумчивое. — Соседи заметят и снова понапридумывают о нас грязных небылиц. — Они в любом случае это сделают. — Я повернулся к ней. — Миссис Кендалл так и следит за нами из своего окна с того самого дня, как Хэммонд пришёл в первый раз. А теперь и миссис Хиггинс ходит по Миллс-стрит, надеясь наткнуться на нас снова, разносит о нас дурную молву. — Когда? — спросила она. — Я свяжусь с Фолкнером завтра. Если он найдёт квартиру — в ближайшие десять дней. До февраля. — Северус… — она осеклась, и на секунду в её голосе прорезалась та хрипловатая интонация, которая у неё появлялась в моменты полуистерики. Она удержала её усилием, которое я видел буквально по её скулам. — А дед? Вопрос был неожиданный и — по-своему — уместный. Септимус Принц после нашего визита шестнадцатого отложился в моей голове в категорию «предсказуемый прагматик, не союзник, не враг». Уезжать из Коукворта, не уведомив его хотя бы формально, было бы грубой ошибкой в тех правилах игры, которые он сам и задал. — Напишу ему, — сказал я. — Коротко. Что мы временно переезжаем по медицинским и школьным соображениям. Без адресов. Мать кивнула. В её кивке было то, что я отметил и раньше: она признавала моё решение, не споря и не обсуждая, и это признание давалось ей уже почти без усилия. Не потому, что её воля окончательно погасла — я внимательно следил за этим и видел, что остаточная воля у неё есть, — а потому что в нашей паре вопросы стратегии были за мной, и она приняла это как распределение ролей, а не как капитуляцию. Я подошёл, забрал у неё чашку с остывшим чаем, отнёс в кухню. На кухонном столе, у края, лежал свежий номер «Манчестер Ивнинг Ньюс», так и не развёрнутый с утра. Я сел, раскрыл его на разделе криминальной хроники. Колонка о пропавших в Коукворте была уже не на первой полосе раздела — её сдвинули вниз, к заметкам о мелких кражах и дорожных происшествиях. Это означало одно из двух: либо редактор потерял интерес к сюжету, либо полиция попросила его приглушить публикации, пока Уитакер работает по горячему следу. Второе было вероятнее. Я сложил газету вчетверо и положил в ящик стола, ко всем остальным, накопленным за две недели. Папка была уже толстой. За окном начинало темнеть. Миссис Кендалл в доме напротив включила свет в гостиной и задёрнула занавеску плотнее, чем обычно, — видимо, убедилась, что на сегодня смотреть больше не на что. Я вернулся обратно на кухню только тогда, когда шаркающие шаги Эйлин у себя в спальне окончательно затихли, сменившись неровным дыханием спящего человека. На подоконнике, наполовину скрытый неровно задернутой занавеской, лежал нераспечатанный плотный сверток — тот самый, который Эйлин принесла утром девятого января. Я смотрел на эту грубую, перевязанную пеньковым шпагатом бумагу несколько долгих секунд, затем протянул руку, стянул сверток с холодного дерева и надрезал бечевку. Внутри оказался кожаный блокнот. Тяжелый, с плотной, почти черной обложкой, пахнущий хорошей выделкой и дорогим сургучом, он казался совершенно чужеродным предметом на фоне нашего облупленного стола. В правом нижнем углу тусклым золотом были вытиснены мои инициалы. Я провел подушечкой пальца по шершавому тиснению, затем открыл первую страницу. Бумага была плотной, кремовой, поглощающей свет тусклой лампочки. Достав из ящика стола тяжелое латунное перо и чернильницу, я аккуратно макнул острие в черную жидкость. «9 января 1971 года.» Я поставил точку. Перо лежало в руке привычно и уверенно — за годы, проведенные в нынешнем-прошлом, я заставил свою моторику в совершенстве адаптироваться к этой бытовой архаике, холодным расчетом готовя себя к семи годам многочасовых конспектов в Хогвартсе. Я намеренно, с силой вдавил острие в лист так, что металл коротко, сухо скрипнул, зафиксировав на кремовой бумаге глубокую, непререкаемую вмятину. Я неотрывно смотрел на эти цифры. Это не была запись в дневнике. Это была жесткая граница. Тобиас, много лет назад ударивший меня в первый раз, спровоцировал неконтролируемый рефлекс жертвы, ищущей укрытие. Год назад, в мой десятый день рождения, запредельный стресс вылился в стихийный выброс, убивший человека помимо моей воли. Девятого января всё было иначе. Это было взвешенное решение. Я убил их не в состоянии аффекта, а потому, что это было необходимо для нашего выживания. Разница между этими точками определяла черту, за которой я навсегда перестал быть тем, с кем события просто «случаются». Тихий скрип половицы за спиной заставил мои мышцы рефлекторно напрячься, но я не потянулся к кобуре. Шаги были слишком легкими, шаркающими. Эйлин остановилась в дверном проеме. Она была босой, плотно закутанной в шерстяное одеяло, которое скрывало ее плечи и руки. Бессонница стала и её постоянным спутником после тройного убийства. Мамин взгляд медленно скользнул от плиты с чайником на ней к столу и остановился на раскрытом кожаном переплете. — Ты распечатал его, — голос матери прозвучал глухо, надтреснуто от долгого молчания. Она сильнее натянула края одеяла на грудь, словно защищаясь от сквозняка, которого не было. — Я решил, что глупо хранить хорошую вещь на пыльном подоконнике. Она сделала неуверенный шаг на кухню. В тусклом свете лампы морщины у ее губ казались резче. — Я забрала его из лавки утром восьмого числа. Заказала заранее, как подарок, — ее голос прозвучал глухо, надтреснуто. Эйлин не сводила глаз с черной кожи, словно ожидая, что она укусит. — Мне тогда казалось правильным приобщить тебя к истории семьи. Но потом... эти трое на кухне. Твоя палочка. Наш визит к отцу. Она сильнее натянула края старого одеяла на грудь, защищаясь от невидимого сквозняка. — Там герб рода Принцев. На задней обложке, вытиснен вслепую, — мать зябко передернула плечами. — Теперь это выглядит чудовищно неуместно. Если ты берешь в руки вещь с его печатью, Северус, ты словно принимаешь правила игры Септимуса. Признаешь его право на контроль. Я аккуратно промокнул острие латунного пера куском ветоши, снимая излишки чернил, и отложил его в сторону. Мать была абсолютно права. Если наличие этого символа так триггерит ее расшатанную психику, от знака необходимо избавиться. К тому же, холодная логика выживания подсказывала совершенно очевидную вещь: подростку с моим цветом кожи и статусом полукровки в консервативном магическом обществе категорически не стоило кичиться аристократическими гербами. Это было бы не просто ошибкой, а открытым приглашением проверить меня на прочность. — Значит, тебе придется включить в мою домашнюю программу обучения базовую трансфигурацию, — я поднял на нее спокойный, ровный взгляд. — Мы сведем это тиснение вместе. Разгладим кожу обратно так, что ничего не останется. Мне совершенно ни к чему навешивать на себя лишние ярлыки и превращаться в ходячую мишень для снобов. Обойдемся без гербов. Эйлин судорожно выдохнула, и с этим звуком из ее плеч ушло напряжение, державшее ее последние несколько минут. Она поняла, что я не собираюсь играть в чистокровного наследника и отдаляться от нее. Тяжело опустившись на соседний стул, мать наконец позволила себе немного расслабить свой шерстяной кокон. — Значит, мы действительно покинем этот дом? Навсегда? — Да, — я посмотрел на перевернутую страницу. — Тобиаса здесь больше нет. Нас здесь ничего не держит. Оставим этот проклятый Коукворт позади и заживем новой счастливой жизнью. Она все порывалась мне сказать что-то, но так и не решилась. Пауза в итоге затянулась. — Иди спать, мама, — я с глухим хлопком закрыл тяжелую обложку и убрал блокнот в свою сумку, которую достал из кладовой час назад. — Уже поздно. Надеюсь, что наше взаимодействие с полицией и злоключения вообще на этом и закончатся. На всё остальное надежд я уже давно не возлагал.