Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

В итоге внутри нашего коуквортского дома не осталось ничего, за что мог бы зацепиться гуляющий по полупустым комнатам сквозняк. Две последние крепкие дорожные сумки уже стояли у входной двери, и само пространство стремительно съежилось, превратившись в обычную кирпичную коробку. Жизнь, которая была здесь до девятого января, закончилась вместе с тем днем. Оставаться здесь больше было незачем. Я стоял посреди кухни, глядя на ровную штукатурку потолка, навсегда очищенную от надоедливого желтого пятна. От этого дома можно было бы избавиться окончательно, сбросив его с баланса, но вырученные за неблагополучный адрес средства были бы откровенно смешными. Однако за чистой математикой скрывалось и кое-что еще — странное, почти иррациональное открытие, что за одиннадцать тяжелых лет мы с Эйлин успели намертво привязаться к этому прокопченному месту. Оно было нашим первым полигоном, нашей выстроенной кровью и потом линией обороны, и расставаться с ним просто так, поспешно обрубая концы, мы не захотели. Поэтому перед самым отъездом я на всякий случай тщательно вычистил все помещения магией, стирая следы нашей прежней уязвимости. Наконец-то покорившийся мне Репаро безотказно сращивал рассохшиеся половицы и сколотые углы, уничтожая саму физическую память о грузных шагах отца, а мать без лишних слов помогла наложить на внешние стены легкие маглоотталкивающие чары. Заклинательный контур надежно отрезал наше бывшее жилище от любопытных взглядов соседей, хотя мы оба понимали, что со временем он начнет истончаться и потребует нашего возвращения для обновления. Я не ощущал ни горечи разрыва, ни восторга — только ровную, гудящую в висках усталость, какая обычно наступает после грамотной консервации сложного, выпившего всю кровь объекта. Паучий тупик погружался в спячку, но с этим домом мы до конца не прощались. Эйлин стояла у раковины в новом, добротном шерстяном пальто темно-синего цвета, которое мы купили на прошлой неделе. Она больше не смотрела в окно на шевелящиеся занавески миссис Кендалл и не прятала руки в карманы. — Письмо Прайсу ушло утренней почтой, — произнесла она, размеренно протирая и без того сухую столешницу куском ткани. — Он получит его к обеду. Я оторвал взгляд от потолка и посмотрел на ее напряженные плечи. — Хорошо, — я подошел к столу, проверяя, крепко ли затянут ремень на моей сумке. — К обеду наш коуквортский бухгалтер поймет, что лишился единственного перспективного клиента. Никаких объяснений. — Он будет задавать вопросы, — она остановила движение тряпки, не поворачиваясь ко мне. — Инспектору Хэммонду было достаточно одного допроса, чтобы Прайс выложил все наши счета. Люди такого склада не любят, когда у них отбирают деньги. — Пусть задает, — я перебросил сумку через плечо, чувствуя, как жесткая ткань режет ключицу. — Мы уезжаем не потому, что бежим от Хэммонда. Мы уезжаем, потому что Прайс превратился из инструмента в угрозу, а этот город исчерпал свою полезность. Замена бухгалтеру была подобрана заранее, и уже через несколько дней Паучий тупик окончательно перестал существовать в нашей реальности. Мы сидели в просторном лондонском кабинете конторы «Харгривз и Сыновья», куда нас направил столичный солиситор. Контраст между мирами ударил по восприятию слишком резко. Вместо пропахшего сигаретным дымом полицейского участка меня окружали тяжелые дубовые панели, глухо скрадывающие шум лондонских улиц, а атмосфера кабинета была пропитана тонким ароматом дорогого парфюма. Я провалился в глубокую кожаную обивку кресла для клиентов. Ботинки не доставали до толстого ковра, оставляя ноги болтаться в воздухе. Я считал в уме международные пошлины и планировал схемы лицензирования, но ступни унизительно искали опору, требуя банальной подставки, и это физическое неудобство сбивало мой тщательно выверенный настрой, заставляя вцепляться пальцами в подлокотники. Новый поверенный — сухопарый джентльмен с безупречным пробором и холодными, водянистыми глазами — не обратил на этот визуальный диссонанс ни малейшего внимания. — Ваш предыдущий бухгалтер оставил весьма... специфический бумажный след, мистер Снейп, — мистер Харгривз аккуратно сдвинул край папки указательным пальцем, глядя не на Эйлин, а прямо на меня. — Провинциальные формы отчетности имеют свойство привлекать излишнее внимание налоговых инспекторов при переходе капиталов за определенный порог. — Именно поэтому мы здесь, — я чуть подался вперед, игнорируя предательски скользкую кожу кресла. — Меня не интересует оптимизация. Меня интересует лондонская тишина. Счета должны быть погашены, переведены и закрыты так, чтобы ни один инспектор из Манчестера не смог найти связь между нашими новыми патентами и старыми адресами. — Тишина стоит дорого, — Харгривз сложил руки домиком, и в его голосе не было ни капли насмешки над моим возрастом. — Особенно если речь идет об иностранных поступлениях. — Два процента от сделок по патентам. И полная конфиденциальность, — отрезал я. Харгривз чуть склонил голову. Он не задал ни единого вопроса о происхождении стартовых капиталов чернокожего подростка. Эта профессиональная, высокооплачиваемая слепота стоила каждого потраченного на нее фунта. Лондонская бюрократическая машина семидесятых годов представляла собой неповоротливого, абсолютно равнодушного левиафана, перемоловшего в своих душных коридорах не одну тысячу перспективных идей. Клерк в ведомстве по интеллектуальной собственности — грузный мужчина с въевшейся в кожу канцелярской бледностью и со следами дешевых чернил на манжетах — перебирал наши заполненные формы с показательной медлительностью. Его взгляд мазнул по моему темному лицу, задержался на поношенном, хоть и чистом, воротнике куртки, и остановился на Эйлин с характерным снисходительным сожалением, которым столичные чиновники безошибочно маркируют провинциалов. — Рассмотрение заявок на промышленные образцы занимает от восьми до четырнадцати месяцев, мадам, — он небрежно сдвинул папку с чертежами застежки-фастекса на край своего монументального стола. — Вы можете подождать в коридоре, я выпишу квитанцию о приеме. Но без приоритетного сопровождения... — У нас нет четырнадцати месяцев, — негромко произнесла Эйлин, стоя чуть позади меня. Она не стала скандалить, лишь чуть повела плечом, и в этом движении было больше скрытой угрозы, чем в крике. — Нам не нужна квитанция о приеме, — я шагнул ближе к массивному барьеру. — Нам нужна регистрация. Сегодня. Мужчина перевел взгляд на меня, и его тонкая, влажная губа дрогнула в раздраженной усмешке. Он уже набирал в грудь воздух, чтобы осадить дерзкого мальчишку, но не успел. Моя ивовая палочка, зафиксированная под рукавом, скользнула в ладонь. Я не произнес ни звука. Магия не требовала криков и театральных жестов — она требовала лишь воли, доведенной до абсолютной плотности. Давление за глазами резко подскочило, словно я нырнул на глубину. По позвоночнику сверху вниз прокатилась тугая, обжигающая волна, оставив после себя ледяную испарину на затылке и мелкий тремор в коленях. Конфундус ударил точно в цель, проламывая незащищенный магловский разум. Глаза клерка на секунду потеряли фокус. Мужчина тяжело моргнул, его подбородок обвис. — Срочная регистрация... — механически пробормотал он, глядя сквозь меня. Рука сама потянулась к ящику стола. Он вытащил массивный штамп, с влажным стуком припечатал его к титульному листу и расписался. Идеальная, слепая покорность. Результаты этого хирургического вмешательства в хронометраж материализовались в апреле, когда мы снова сидели в кабинете солиситора Фолкнера. Здесь пахло дорогой кожей и полиролью. — Я должен признать, что реакция рынков на ваши патенты оказалась... агрессивной, — Фолкнер формально обращался к Эйлин, но его цепкий взгляд соскальзывал на меня. Он снял очки в золотой оправе и бросил их на бювар. — Парочка американских корпораций предлагает закрыть вопрос чемоданов прямо сейчас. Эксклюзивные права. Он назвал цифру авансового платежа, и в этот момент мое тело дало жесткий, неконтролируемый сбой. Я собирался спокойно кивнуть. Я точно знал, что в масштабе грядущих десятилетий эта сумма — лишь ничтожная доля от реального потенциала изобретений. Но гортань перехватило сухим, болезненным спазмом. Воздух отказался поступать в легкие, словно я разучился дышать. Пальцы, сжимавшие тяжелую фарфоровую чашку, дернулись с такой силой, что темная жидкость выплеснулась на блюдце. Я смотрел на контракт, понимая его истинную стоимость, но мой собственный желудок слишком хорошо помнил вкус пустой коуквортской похлебки, и эта память оказалась сильнее логики. — Американцы хотят всё и сразу, — я заставил себя разжать челюсти, голос прозвучал глухо, словно из-под воды. Я проигнорировал разлитый чай. — Что предлагают немцы по пряжкам? Фолкнер на секунду замер, оценивая мою реакцию, затем потянул к себе следующий лист. — Долгосрочные роялти. Гарантированный процент с каждой произведенной партии, но без крупного аванса. — Сделка закрыта, — произнесла Эйлин, безошибочно считав мое состояние. Она не стала смотреть на мои дрожащие пальцы. — Мы берем оба варианта. Американский аванс даст нам свободный капитал сейчас, а европейские выплаты обеспечат независимость на годы. В то время как легальные доходы от патентов исправно оседали на счетах, я выстраивал скрытые резервы. Наша транзитная лондонская квартира пропахла дождевой водой и едкими, горьковато-терпкими испарениями. Получив в свое распоряжение время и доступ к качественным ингредиентам, Эйлин развернула масштабную кампанию по нашему физическому восстановлению. Многоступенчатые курсы лечебных зелий, которые мы педантично глотали изо дня в день, постепенно расширялись, обрастая новыми флаконами и графиками приема. Моя прагматичная паранойя закономерно требовала контроля, но, перепроверив её рецептуры по купленным в Косом переулке справочникам, я успокоился: мать не варила ничего агрессивного или способного вызвать привыкание, ограничиваясь глубокой, плавной поддержкой для наших истощенных коуквортской нищетой организмов. По вечерам я садился за стол под желтым светом торшера и заполнял дешевые блокноты. Я не писал дословных сценариев — вытаскивал из памяти функциональные каркасы: жанровые крючки, поворотные точки, арки сериалов для ТВ, которые наверняка выстрелят. Эйлин стояла у открытой форточки, впуская в комнату сырой лондонский сумрак, чтобы выветрить плотный дух кипящего бадьяна. В руках она держала стопку конвертов с тиснением. — Извещения из Гильдии авторов, — она не смотрела на меня, ее голос был подчеркнуто равнодушным, хотя пальцы перебирали плотную бумагу. — Они зарегистрировали те форматы. — Убери их в сейф, — я не поднял головы, вычерчивая на чистом листе сетку дат и фамилий. — Это долгосрочные активы. Она не спрашивала, откуда у ее сына схемы работы магловского телевидения и прочие подобные знания. Вместо этого она отошла от окна, приблизилась к столу, положила почту на край столешницы и бросила короткий взгляд на мои новые записи. — Кассиус Клей, — прочитала она. — Ставки на спорт? Ты собираешься вкладывать средства в человека, который еще даже не вернулся после дисквалификации. Букмекеры ждут его провала. — Его теперь зовут Мухаммед Али, — я аккуратно вывел лимиты напротив фамилий Фрейзера и Нортона, чьи имена всплыли в памяти как неизбежные проигрыши на пути чемпиона. — Букмекеры ждут его провала. Они видят его слабости, но не видят истории. Провалы будут, и мы их отыграем. Я ставлю на сам факт его возвращения в большой бокс, а потом на общую дистанцию. Как и на Флойда Мэйвезера-старшего — его дебют только через три года, но я уже готовлю сетку, зная, чьим отцом он однажды станет. Она кивнула на соседнюю страницу: — А эти списки? — Космос, — я перелистнул блокнот. — Советский «Луноход-1» уже дал прирост. Дальше — американская программа «Аполлон». Предыдущие запуски американцев уже позволили мне многократно приумножить капитал. Я точно помню старый фильм с Томом Хэнксом и фразу про проблему в Хьюстоне. Тринадцатый номер до Луны не долетит, но катастрофой не станет. А четырнадцатый, пятнадцатый и дальше — это стопроцентные посадки. Вплоть до совместного «Аполлон-Союза». И «Луноход-2» — событие из той же череды ожидаемых мной успехов. Я отложил ручку и потер сведенное судорогой запястье. Тонкие пальцы не справлялись с часами непрерывного письма и подсчетов в столбик. Давно надо было купить калькулятор, но руки до него никак не доходили. Инвестиции перестали быть измятыми купюрами из-под половицы — они превратились в работающий механизм. Стремительный рост цифр на банковских балансах ожидаемо породил совершенно новую, недоступную пониманию обитателей Паучьего тупика проблему. Капитал нужно было не просто легализовать — его требовалось укрыть от неизбежной инфляции и заставить размножаться в геометрической прогрессии, не привлекая при этом внимания налоговых служб. Отчасти с этой задачей справлялись мои спортивные ставки, но я прекрасно понимал, что этот инструмент уже начинает ощутимо пробуксовывать под весом вливаемых в него средств. Мы планировали запускать в игру всё более крупные финансы, и магловский азартный рынок грозил банально не выдержать нашего аппетита. Пока нас спасало лишь то, что букмекерская инфраструктура Британии представляла собой легальную, глубоко развитую и невероятно децентрализованную сеть. Для крупных, официальных операций мы использовали несколько солидных контор, где через лондонских юристов открыли обезличенные VIP-счета с закрепленными личными брокерами и прямой привязкой к банковскому залоговому депозиту. Однако фундамент нашего теневого прироста формировали тысячи мелких, независимых, разбросанных по всей стране уличных пунктов приема ставок, которые суммарно приносили гораздо больше чистой прибыли. Правила игры на этом низовом уровне работали безупречно. Система опиралась на обезличенные парные квитки: можно было зайти в любую из таких прокуренных контор, молча положить на стойку приличные, но не вызывающие подозрений сто или двести фунтов, и получить бумажку с нужной записью и печатью. Никаких паспортов, никаких проверок кредитной истории. Спустя пару недель ты так же анонимно забирал свой выигрыш — достаточно весомый для подростка, но слишком мелкий, чтобы спровоцировать приступ параноидальной жадности у владельцев заведения. Главным фактором в этой схеме оставалась скорость. Требовалось обойти всё множество точек за один-два дня, раскидывая банк по разным округам. Сделай паузу — и система отреагирует на аномальный приток капитала на конкретный исход, коэффициенты неизбежно рухнут, и маржинальность всей операции растворится в воздухе. Раньше эта логистика отнимала бы у меня недели изматывающих поездок на автобусах, но теперь в дело вступала магия. Аппарация Эйлин, протаскивающей меня сквозь сжатое пространство из Ливерпуля в Бирмингем за считанные секунды или путешествия через камин в Котле или Рыцарем, позволяли покрывать немыслимые для обычного человека расстояния. Короткий, точечный Конфундус — а в последнее время и специальные, рассеивающие внимание летучие зелья, которые мать начала варить сама, — гарантировали, что кассиры запомнят лишь мелькнувшую купюру, но никогда не смогут описать лица тех, кто её принес. Но даже при такой идеальной магической маскировке критический потолок британского рынка был уже близко. Пятизначные вложения система еще переваривала, скрипя шестеренками, но регулярные шестизначные вливания неминуемо сломали бы этот хрупкий баланс. Мой взгляд всё чаще обращался в сторону Европы и США с их монструозными казино и работающими при них синдикатами. Единственным неизвестным в этом уравнении оставался человеческий фактор: закроют ли нам доступ в Лас-Вегас и Монако после первой же серии феноменальных выигрышей, или корпоративная жадность и слепая вера в теорию вероятностей перевесят инстинкт самосохранения их менеджеров? Поиск ответов на европейские вопросы закономерно привел мои стопы на порог швейцарских банков. Старушка Британия с ее затянувшимся экономическим кризисом и засевшими в правительстве леваками не только душила крупный выигрыш налогами (хотя и не на столько суровыми), но и намертво блокировала вывод серьезного капитала за рубеж. Для любых инвестиционных операций на континенте деньги придется вывозить физически, в виде плотно упакованных пачек наличности, спрятанных на дне чемоданов с чарами незримого расширения. План вырисовывался циничный, но верный: переправить фунты через границу, опустить их в стерильный покой швейцарских счетов и уже оттуда, через систему межбанковских гарантий, работать в той же ФРГ или Франции, не отчитываясь перед лондонскими клерками о происхождении каждого пенни. Тем более что Швейцария решала и главную, фундаментальную задачу сохранения капитала. Я вычерчивал в блокноте графики, точно зная, что мир стоит на пороге грандиозного финансового тектонического сдвига. Совсем скоро доллар окончательно отвяжется от золотого стандарта, и этот презренный желтый металл, веками лежавший мертвым грузом, к концу десятилетия взлетит в цене многократно. Простая, примитивная покупка физического золота и складирование его в банковской ячейке Цюриха или Женевы преумножит наши депозиты в десятки раз без малейших усилий с моей стороны. Эта схема открывала доступ к идеальному финансовому рычагу. Играть с европейскими букмекерами можно будет уже не на свои кровные, а на кредитные средства, взятые под железобетонный залог золотых слитков в хранилище. Главное — хладнокровно, без азарта прописывать контракты, ставить выверенно, а всю полученную прибыль снова перегонять в металл. В Англии реализовать подобное было физически невозможно: законы запрещали покупку инвестиционного золота, оставляя обывателям лишь ювелирные побрякушки да малое количество коллекционные монет, разрешенных для хранения в одних руках. Рынок же «бумажного» золота здесь отсутствовал как класс. Швейцария оставалась безальтернативным шлюзом, и я уже сделал пометку на полях о необходимости организовать нашу с Эйлин поездку в Альпы следующей зимой. А потом, когда горизонт планирования сместится к моему выпуску из Хогвартса, придет время настоящей игры. Восьмидесятые годы. Бум кремниевой долины, рождение IT-гигантов. Все эти будущие империи с надкусанными яблоками и оконными интерфейсами, которые навсегда изменят облик планеты. К моменту их первичных размещений на биржах у меня на руках должны быть сконцентрированы суммы, достаточные для агрессивной покупки крупных пакетов акций на самом старте. Сейчас эти столбцы цифр на дешевой бумаге выглядели смелыми, почти безумными мечтами, но для меня они были сухой, неизбежной реальностью. Поразительно, но магический мир в вопросах магловской экономики оказался абсолютно, клинически бесполезен. Я пытался наводить осторожные справки у гоблинов в Гринготтсе и консультировался с профильными стряпчими в Косом переулке, но не нашел ни одной удобоваримой схемы для легальной работы. Возможно, система просто не открывала по-настоящему прибыльные шлюзы для мутного чернокожего полукровки с сомнительной родословной, предпочитая обслуживать старые чистокровные капиталы? Но, по здравому размышлению, я пришел к выводу, что эта изоляция играла мне только на руку. Меньше всего мне хотелось светить свои реальные, растущие активы перед застрявшими в средневековом снобизме магическими властями. Пусть они продолжают считать меня лишь удачливым сыном зельеварки. Настоящая власть всегда любила тишину.