Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Наш безвозвратный отъезд из родного промышленного городка и последовавшая за ним цепь агрессивных юридических маневров в столице ожидаемо нарушили ту хрупкую информационную тишину, в которой мы находились. Септимус Принц обладал слишком хорошей агентурной сетью в Косом переулке, чтобы не заметить всплеска активности вокруг имени своей дочери. Едва мы успели разгрести основную массу патентных и банковских дел, как в окно нашей транзитной квартиры постучала крупная сова, принеся не письмо, а жесткий, формальный ультиматум-приглашение. Дед требовал встречи. Этот визит оказался еще более неудобным, вязким и тягуче-молчаливым, чем прошлый. Септимус принял нас в малой гостиной своего поместья — мрачном помещении, заставленном массивной мебелью из мореного дуба и пропитанном запахом старого воска и сухих лекарственных трав. Я сидел в глубоком кресле, вновь ощущая комичную беспомощность своего возраста, и цепко наблюдал за разворачивающейся партией. Дед вызвал нас не из родственных чувств. Он точно знал о смерти Тобиаса и о внимании коуквортской полиции к нашему дому. Его аристократическая логика выстроила безупречный сценарий: нищая, сломленная горем и страхом дочь, оставшаяся без средств к существованию с полукровным прицепом на руках, должна была приползти к порогу поместья, умоляя о защите и куске хлеба. Он приготовился диктовать условия с позиции абсолютной силы. Но реальность грубо сломала его расчеты. Никакая слежка и попытки влезть в наши мысли не смогли обеспечить ему подлинной картины. Эйлин сидела напротив него с идеально прямой спиной, одетая в новое, качественное шерстяное пальто темно-синего цвета, купленное на лондонские авансы. В ее фигуре не было ни малейшего следа той забитой коуквортской жертвы, которая вздрагивала от громких звуков. Она смотрела на своего отца спокойно, без вызова, но и без тени заискивания. — Полагаю, трагические и в высшей степени скандальные обстоятельства последних месяцев заставили вас пересмотреть свои взгляды на необходимость родовой поддержки, Эйлин, — произнес Септимус, грузно опираясь обеими руками на набалдашник своей трости. Его голос звучал размеренно, но пальцы побелели от напряжения, выдавая крайнюю степень раздражения от того, что мы не бросились ему на шею прямо с порога. — Род готов проявить снисхождение и предоставить вам укрытие. На определенных условиях. — В этом нет никакой нужды, отец, — бесстрастным, лишенным интонационных колебаний голосом ответила мать. Она даже не сменила позы, лишь аккуратно поправила край кожаной перчатки на запястье. — Мой сын полностью обеспечил нас деньгами и защитой. Мы покинули Коукворт по собственной инициативе, поскольку этот этап нашей жизни завершен. Мы ни в чем не нуждаемся. В комнате повисла гнетущая, почти осязаемая тишина. Скрытый подтекст этого вежливого обмена фразами считывался с беспощадной ясностью: они говорили о деньгах и укрытии, но на самом деле речь шла исключительно о контроле. Септимус медленно перевел взгляд с Эйлин на меня, и в его темных, глубоко посаженных глазах мелькнуло искреннее, почти болезненное непонимание. Он искал признаки блефа. Искал затаенную панику, скрытую нужду или хотя бы просьбу о помощи с поступлением в Хогвартс. Но, натолкнувшись лишь на глухую стену нашего обоюдного равнодушия к его ресурсам, старик не выдержал. Невозможность реализовать свой комплекс спасителя-диктатора нанесла по его гордости удар куда более сильный, чем любая открытая ссора. Лицо Септимуса окаменело. Он сухо кивнул, всем своим видом демонстрируя ледяную, гипертрофированную обиду патриарха, чье великодушие посмели отвергнуть. Эта мнимая обида стала для нас идеальным щитом. Оскорбившись нашим благополучием, дед свернул разговор и отдалился, обеспечив нам самое главное — временный иммунитет от своего навязчивого контроля. Мы вышли за кованые ворота поместья в густой загородный туман, с глухим стуком закрыв за собой эту дубовую дверь. В тот момент мне казалось, что мы захлопнули её наглухо, навсегда отрезав Септимуса от нашего будущего, хотя — как очень скоро выяснится — люди его калибра никогда не списывают со счетов упущенные активы, и прощаться с родом Принцев нам было еще слишком рано.

***

Решение покинуть лондонскую временную столичную квартиру сформировалось не из внезапного порыва, а как логическое завершение дел в столице. Коукворт остался в прошлом — запертый дом в Паучьем тупике мы не стали продавать, позволив ему медленно отстаиваться вместе с въевшимися в половицы воспоминаниями. Мы не поехали в Шотландию сразу. Впервые за всё время моего существования в этой реальности у нас появились ресурсы, о которых в Коукворте нельзя было даже заикаться: неограниченное время и финансовая тишина. Целители в Мунго уже вычистили из нашей физиологии последствия жизни в прокопченных трущобах, так что теперь нам оставалось лишь вытравить нищету из собственных привычек. Перемещались по стране без какого-либо графика, комбинируя мгновенную аппарацию Эйлин и комфортные салоны арендованных автомобилей с водителем там, где хотелось просто смотреть в окно. Это был наш первый по-настоящему заслуженный отдых — планомерное, неспешное путешествие двух людей, получивших наконец право просто существовать в пространстве, не высчитывая судорожно стоимость следующего обеда. На скалистом берегу Котсуолдса ледяной бриз пробирал до самых костей. Затем были вересковые пустоши Йоркшира, побережье Девона и темная вода Озерного края. В этих перемещениях не было туристического пафоса. — Здесь вода пахнет солью и водорослями, — произнесла Эйлин, стоя у кромки мощного прибоя. Ветер доносил её слова, не разрывая их на части. — А река в Коукворте всегда пахла серой и ржавым железом. Я повернул голову. Она стояла прямо, опустив руки вдоль тела и подставив лицо под жесткие брызги. Никакого драматического катарсиса, никаких театральных слез освобождения. Только спокойное дыхание человека, который наконец-то вспомнил, что воздух может не душить. Но этот долгожданный глоток свободы неизбежно подводил нас к вопросу о том, где мы будем дышать дальше. Изначально мы рассматривали эту передышку не только как отдых, но и как поиск новой постоянной базы. Наша транзитная лондонская квартира быстро исчерпала свою полезность: столица с её вечным гулом, нескончаемой толпой и висящим над улицами чадом слишком сильно давила на нас обоих, напоминая масштабированную версию коуквортского удушья. Мы целенаправленно прочесывали магловскую Британию. От промышленных центров до затерянных рыбацких деревень мы раз за разом сталкивались с одним и тем же вязким ощущением чужеродности. Нам нигде не хотелось бросить якорь даже на короткий срок. Заглянув одним глазком обратно в магический мир и физически ощутив его плотную реальность, мы оба подсознательно тянулись именно туда. Я сидел на заднем сиденье нашего арендованного автомобиля, разглядывая расстеленную на коленях дорожную карту, пока нанятый водитель вез нас по извилистой трассе обратно к цивилизации. — Магловский мир слишком велик для нас двоих, — произнес я, аккуратно складывая плотную бумагу по сгибам, предварительно убедившись, что стеклянная перегородка, отделяющая нас от водителя, надежно закрыта. — И он слишком требователен к постоянным бытовым объяснениям. Нам нужно место, где взрослая ведьма может спокойно колдовать во дворе, а чернокожий мальчик в мантии не собирает вокруг себя плотное кольцо любопытных взглядов. Эйлин согласно кивнула, глядя на проносящиеся мимо серые пейзажи. Иллюзии окончательно рассеялись. С этого момента мы переключились на метод простого перебора исключительно магических поселений. Вариантов, способных обеспечить нужный уровень комфорта без излишнего министерского надзора или назойливого соседского контроля, оказалось не так уж много. — Годрикова впадина, — Эйлин задумчиво постучала пальцем по столу, когда вечером того же дня мы остановились в очередной гостинице и разложили перед собой уже магическую географию. — Старое поселение. Там живет достаточно магов, чтобы не прятаться, хорошая историческая репутация, крепкие дома. Принцы когда-то имели там интересы... — Нет, — я прервал ее твердым, лишенным сомнений тоном. Я прекрасно помнил канон. Превращать свою свежевыстроенную базу в эпицентр будущего кровавого столкновения Волдеморта и Поттеров, которое неизбежно накроет эту деревню в конце десятилетия, в мои планы категорически не входило. — Почему? — она нахмурилась, явно не ожидав от меня такой безапелляционности. — Инфраструктура и соседи, — я спокойно выдал первое пришедшее в голову рациональное обоснование, выдержав ее пристальный взгляд. — Там слишком много семей с древней историей и старыми предрассудками. Мы будем у них как на ладони, очередная мишень для пересудов. Нам нужен стопроцентно магический контур без необходимости терпеть магловских соседей, но с прямой привязкой к моей будущей школе и стабильным потоком самых разных людей, среди которых легко затеряться. Путем нехитрого логического исключения на столе остался единственный вариант, идеально отвечающий всем нашим прагматичным требованиям. Бесконечная смена гостиниц оборвалась, когда потребность в постоянной базе окончательно перевесила усталость от дороги. Мы воспользовались общественной каминной сетью, шагнув из зеленого пламени в шумный зал одного из местных кафе, чтобы уже через пару минут оказаться на улице. В конце июня магическая деревня встретила нас запахом мокрой хвои, нагретого за день камня и легкого древесного дыма. В отличие от маглов, давно перешедших на газ и электричество, местные хозяйки продолжали кипятить воду и варить похлебки по старинке, в пузатых печах, растапливая их магией даже в летнюю жару. Это была не заброшенная резервация на три покосившихся дома и полтора трактира, какую можно было бы ожидать в шотландской глуши, а сплоченный, живой, густонаселенный и дышащий магией городок. Улица Хай-стрит изгибалась по склону холма, по обе стороны от неё лепились друг к другу крепкие каменные дома под черной и бордовой черепицей. Из приоткрытых дверей лавок доносился перезвон дверных колокольчиков и гул голосов, а в каждом окне угадывалось то специфическое, неподчиняющееся законам гравитации колеблющееся движение зачарованных предметов, которого не встретишь ни в одной магловской гостиной. Пожилая вдова, миссис Маккиннон, к которой нас направила маклерская контора из Косого переулка, ждала нас на крыльце углового дома в самом конце Хай-стрит. Она опиралась на полированную трость и встретила нас профессиональным прищуром человека, привыкшего оценивать чужую платежеспособность по качеству сукна мантий. Но стоило ей перевести взгляд на лицо Эйлин, как в ее жестких, изрезанных морщинами чертах что-то едва уловимо дрогнуло. — Принц, — произнесла она вместо приветствия, с характерным северным придыханием в согласных. — Я помню вашу бабку. Катарина Принц. У неё был такой же тяжелый взгляд исподлобья. Ну, проходите. На пороге только нищие договариваются. Мать не ответила сразу. Ее пальцы на ручке саквояжа замерли на долю секунды дольше необходимого, но она коротко кивнула и перешагнула порог. Оказавшись в прихожей, она сухим, протокольным тоном представилась миссис Снейп, с ходу отсекая любые дальнейшие экскурсы в генеалогию Принцев, и перевела разговор исключительно в русло долгосрочной аренды. Миссис Маккиннон хмыкнула, принимая эти правила игры, и после короткого обсуждения условий аренды перешла к показу. Комнаты занимали левое крыло первого этажа и имели отдельный выход на задний двор. Две спальни, общая гостиная, маленькая кухня и — главное — вентилируемый подвал с каменным полом. — Подвал сухой, миссис Снейп, но я не потерплю сырости и вони от котлов сомнительного качества, — старуха внушительно перегородила широким телом проход к каменной лестнице. — Предыдущий жилец ухитрился прожечь мне несущие балки экстрактом тентакулы. Стол лабораторный от него остался, царствие ему небесное, но за ущерб дому вычту втройне. Эйлин даже не замедлила шаг. Она просто прошла мимо хозяйки, заставив ту неловко отступить в сторону, и спустилась на две ступеньки вниз во мрак подвала. Я видел, как расширились её зрачки при виде гладких каменных стен и старого, но целого дубового стола. Ее ладонь скользнула по кладке, проверяя температурный контур изоляции. — Меня совершенно не интересуют ваши балки, миссис Маккиннон, — голос матери звучал глухо из-за эха, но в нем отчетливо лязгнул металл чистокровного превосходства. — И я не варю варево сомнительного качества. Если естественная вытяжка справляется с испарениями бадьяна, а пол гасит вибрации при кипении, мы останемся. Деньги за полгода я внесу сегодня. Договор был подписан без дальнейших возражений. Переезд занял минимум времени. Из Коукворта мы забрали лишь то, что поместилось в два чемодана с чарами незримого расширения, навсегда оставив дом в Паучьем тупике запертым резервом. Обустройство на новом месте Эйлин начала не с занавесок, а с приобретения у местного краснодеревщика массивного книжного шкафа с закрывающимися створками. Пространственное расширение шло в нем уже готовой, щедро оплаченной опцией. И этот скрытый объем был необходим: мать с маниакальным упорством формировала собственную библиотеку. Причем фолианты из «Флориш и Блоттс» и лавок Лютного составляли лишь малую ее часть — бездонные полки стремительно заполнялись закупленной еще в Коукворте, а потом и в Лондоне обычной литературой и тяжелыми подшивками журналов. Но это книжное безумие было лишь первичным симптомом. Настоящая, глубинная сцепка с новым пространством произошла на следующее утро. Я проснулся рано и, спустившись в гостиную, увидел приоткрытую дверь в подвал. Оттуда не доносилось ни звука — ни стука склянок, ни движения. Я остановился на середине каменной лестницы. Эйлин стояла спиной ко мне, облаченная в старый, извлеченный из недр сундука рабочий халат. Она не трогала ни расставленные по полкам чужие флаконы, ни поверхность стола. Она просто смотрела на них, застыв в абсолютной неподвижности, словно человек, вернувшийся в сад, из которого его изгнали двадцать лет назад. Я молча считал про себя, гася инстинктивное желание спуститься и нарушить эту сцену. Плечи матери вздрогнули один раз — коротко, беззвучно. Затем она выпрямилась, принимая привычную, жесткую геометрию работающего зельевара. Я бесшумно отступил наверх, прошел на кухню и с подчеркнутым стуком поставил на плиту обычный медный чайник. Звон крышки, шум воды. Я давал ей понять, что наверху идет обычное утро, в котором нет угрозы, но есть место для того, кто возвращается к жизни. Когда она поднялась наверх, ее глаза были абсолютно сухими, а голос звучал с металлической деловитостью. — Мой старый набор изношен, — произнесла она, наливая кипяток. — Мне нужна нормальная ступка. И аптекарь. С этого дня её фокус радикально сместился. Книги были отложены в шкаф, начались методичные, изматывающие походы по профильным лавкам. Мать уходила на часы, возвращаясь с уменьшенными медными и оловянными котлами, стеклянными ретортами идеальной прозрачности, хитроумными змеевиками и прецизионными весами. Когда лаборатория обросла нужным железом и стеклом, начались масштабные закупки ингредиентов. Переезд в магическое поселение наконец-то сломал все прежние барьеры. Магия больше не требовала задернутых штор. Я достал ивовую палочку для ежедневных тренировок, и чары выходили хлесткими, отдаваясь в груди мягким теплом без обжигающей боли стихийных выбросов. Но практикой мы не ограничивались. Эйлин читала мне живую, непричесанную историю магической Британии с именами и последствиями, а слепую технику зельеварения превращала в строгую математическую логику взаимодействия компонентов, которую я усваивал глубже большинства третьекурсников. Сам Хогсмид менял её быстрее, чем любые деньги. Здесь она не была сбежавшей наследницей или аномалией — просто волшебницей. Сначала она осторожно, один разговор за раз, восстановила пару старых школьных знакомств. Затем начала здороваться с владельцами лавок, соседями по улице, завсегдатаями местных кафе. Раковина, в которой она пряталась годами, безвозвратно рассыпалась — она снова проводила время среди людей, неровно, но по-настоящему. И всё же куда важнее взмахов палочкой оказалась социальная картография, которую мать вбивала в меня с дотошностью куратора. Мы сидели в гостиной у камина. — Справочник Кантанкеруса Нотта — это не история, Северус, — она разливала горячий чай, глядя не в чашки, а прямо на меня. — Это система круговой поруки. Ты можешь быть гением практической трансфигурации, но если начнешь разговор с наследником Макмилланов без правильной дистанции, тебя сожрут до рождественских каникул. — Разве факультет не защищает своих? — я забрал чашку, чувствуя, как шершавый фарфор согревает вечно ледяные пальцы. Знания о будущем говорили мне одно, но реальные правила выживания требовали подтверждения. — Факультет оценивает, — отрезала она, ставя заварник с резким стуком. — Незнание родовых связей на любом факультете считывается как уязвимость. А уязвимым там быть нельзя. Я молча сделал глоток. Голова свинцово гудела от обилия новых фамилий, гербов и негласных правил поведения, которые приходилось заучивать наизусть. Глаза слезились от перенапряжения, виски сдавило тупой пульсирующей болью — тело сопротивлялось огромным массивам сухой информации, отчаянно требуя сна, но я продолжал слушать. Я выстраивал фундамент из понимания чужого снобизма и собственной прагматичной осторожности. Первая крупная партия лечебных мазей была готова в тот день, когда вентилируемый подвал миссис Маккиннон полностью пропитался густым привкусом перетертой мяты, жженого сахара и каленого олова. Я спустился по крутым каменным ступеням, стараясь не шуметь, и остановился в дверном проеме. Эйлин стояла над средним медным котлом. Коукворт выветрился из её моторики без остатка; осанка оставалась безупречной, а длинные пальцы двигались над кипящим варевом с пугающей, выверенной экономностью. — Аптекарь из Косого переулка прислал сову, — произнесла она, не оборачиваясь, безошибочно зафиксировав мое присутствие. Ее голос звучал размеренно, пока она по одной капле вводила в зеленую массу агрессивный экстракт. — Они забирают всю партию базовых удобрений и делают заказ на мази. Три галлеона за дюжину. — Он грабит тебя, пользуясь отсутствием гильдейской лицензии, — я прислонился к холодному дверному косяку, скрестив руки на груди. — В «Малпеппере» такая очистка стоит минимум пять. Она резко убавила огонь одним коротким взмахом палочки. — Он дает мне постоянный канал сбыта без лишних вопросов от Министерства, Северус, — Эйлин повернула голову, и в ее темных глазах не было ни капли сожаления о потерянной прибыли. — Пара галлеонов — это плата за независимость. Мне больше не нужны деньги твоего деда или твои патенты, чтобы оплачивать этот подвал и комнату над ним. И ингредиенты я покупаю сама. — Понял, — я коротко кивнул, не став развивать тему недополученной маржи. Для нее этот полупрофессиональный статус значил неизмеримо больше любых выгодных контрактов. Это была возвращенная субъектность. Хогсмид дал ей нечто большее, чем просто площадку для работы. Для матери эта пропитанная магией и горным воздухом деревня оказалась физическим возвращением в единственное время, где она когда-либо чувствовала себя в безопасности — в собственную школьную юность. Радикальная смена декораций и возвращение к профильному ремеслу окончательно примирили её с реальностью, стерев из мышечной памяти последние отголоски коуквортской дрожи. Наблюдая за тем, как ровно она дышит и с какой спокойной уверенностью двигается среди кипящих котлов, я мог зафиксировать сухой, но неоспоримый факт: многолетний паралич воли спал. Прошлое наконец-то отпустило её. Эйлин стала счастливой — не в том экзальтированном виде, который описывают в дешевых романах, а в форме глубокого, выстраданного, но абсолютно нерушимого равновесия.

***

Наш демарш с демонстративным отказом от родового покровительства вовсе не означал, что Септимус Принц покорно вычеркнул нас из своей жизни. Старик просто проглотил нашу внезапную финансовую независимость как свершившийся факт, взял паузу на оценку обстановки и сменил тактику. Еще в начале лета, когда мы уже собирались покинуть столицу, в окно транзитной квартиры глухо ударилась крупная неясыть. Эйлин отвязала от ее лапы жесткий пергамент, скрепленный сургучной печатью, и долго смотрела на витиеватый почерк, не торопясь ломать воск. — Он не сдастся, — она бросила письмо на кухонный стол, и бумажный прямоугольник скользнул по полированному дереву, остановившись у моей чашки. — Септимус приглашает нас в поместье. Меня — посетить семейный склеп в годовщину смерти матери. Тебя — осмотреть закрытые секции библиотеки. Он бьет точно в те мишени, от которых мы не сможем отказаться.