Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Утро первого сентября не несло в себе ничего торжественного. За узким окном хогсмидской спальни ещё стояла густая предрассветная синь, над крышами Хай-стрит полз белёсый туман, и где-то в глубине двора миссис Маккиннон хрипло проворчал чей-то петух, неуверенно пробуя голос. Я лежал на спине, глядя в низкий деревянный потолок с тёмными балками, и методично перебирал в голове список вещей, уже трижды сверенный с вечера. Внутри, без прогиба, держалась та самая формула, которую я мысленно произнёс накануне вечером — скупое, сдержанное «хорошо». Никакого предстартового дрожания в пальцах, никакой вязкой утренней тревоги, свойственной одиннадцатилетнему телу перед большим событием. Только бесстрастный внутренний контроль взрослого сознания, запертого в худом подростке. Эйлин уже была на ногах. Сквозь щель неплотно прикрытой двери я улавливал, как на кухне тихо позвякивает чайник и как она приглушённым, почти беззвучным заклинанием гасит пламя под решёткой, чтобы не разбудить меня слишком рано. Странная, почти незнакомая забота, которую мать выдавала теперь скупыми, но точными порциями. Я поднялся и быстро оделся. Мой чемодан был собран ещё ночью. На самом дне, под стопкой стандартных учебников, плотно лежали несколько тяжёлых томов из принцевской библиотеки в матерчатых чехлах. Я не стал перебирать их заново — всё было уложено и выверено. Сборы прошли деловито и без промедления. Эйлин молча поставила передо мной тарелку овсянки с мёдом и кружку крепкого чая, сама опустилась напротив со своей чашкой и пододвинула мне жестяную коробочку — ту самую, вчерашнюю, с мятно-лавандовым сбором от головной боли. Её пальцы задержались на крышке чуть дольше, чем требовалось, затем отпустили. — В дороге пей только свою воду, — произнесла она, глядя не на меня, а куда-то в окно, на смутные контуры холма за деревней. — На тележках у них сахар, крашеная вода и жир. Парадную форменную мантию наденешь перед самым прибытием в замок. И не вздумай применять к ней очищающие заклинания первое время, испортишь зачарованный ворс. Для пыли есть щётка во внутреннем кармане, сохрани вид новой вещи подольше. Я коротко кивнул: — Хорошо. Тёмная, тяжёлая ткань этой парадной мантии, сложенная на самом верху моего багажа, всё ещё хранила тонкий аромат дорогого сукна. Два дня назад мы прочесали Косой переулок по отработанному маршруту. За стандартными школьными мантиями на каждый день мы предсказуемо заглянули к мадам Малкин, а вот за статусной вещью отправились в элитное ателье «Твилфитт и Таттинг». Классические брюки, рубашки, жилеты и кожаная парадная и повседневная обувь у меня уже были — они остались ещё с наших визитов к деду и всё ещё приходились мне впору. Да и в целом, сразу после переезда в Хогсмид Эйлин полностью обновила наш гардероб, решительно заменив старые магловские вещи на добротную одежду волшебников, чтобы не выделяться на новом месте. Так что повседневная база под форму у меня имелась. Поэтому сейчас фокус матери сместился на саму парадную мантию и качественную изнанку. В «Твилфитт и Тэттинг» меня даже не пытались ставить на детский табурет. Высокая, сухопарая закройщица лишь молча перепроверила мои старые мерки латунной рулеткой, пока Эйлин придирчиво оценивала плотность материала. Следом на прилавок легли несколько комплектов дорогого, износостойкого нижнего белья и шерстяных носков тонкой вязки. Галлеоны говорили за нас красноречивее любой родословной, так что персонал работал безупречно вежливо, делая глубокие швы с запасом на вырост и не задавая лишних вопросов. Во «Флориш и Блоттс» Эйлин собственноручно отобрала учебники, отодвинув предложенный продавцом стандартный набор первокурсника и заменив две позиции на издания поздних лет. Основную программу мы прошли давно, но в официальном письме, которое догнало меня лишь летом, значилось несколько новых требований. В памяти на секунду всплыла плотная желтоватая бумага школьного конверта — письма, которое заставило меня потратить немало нервов из-за своей пугающей, выбивающей из колеи задержки. Оно не упало на наш подоконник девятого января, в день моего официального одиннадцатилетия. Когда я, движимый паранойей, всё же вычислил дату его реального прибытия, холодный расчёт выдал крайне неудобный результат: сова принесла пергамент в тот день, который находился как раз посередине между днем рождения Северуса Снейпа и датой моего появления на свет в прошлой жизни. Идеальная, математически выверенная медиана, словно древняя магия Хогвартса пыталась нащупать истинный возраст чужой души, спрятанной в этом теле, и выдала усредненный компромисс. Хорошо еще, что Эйлин не придала этой бюрократической накладке совершенно никакого значения. В январе, поглощенная выстраиванием нашего нового быта и ликвидацией коуквортских проблем, она банально упустила из виду точный график работы школьного секретариата. А когда тяжелая казенная неясыть наконец постучала в стекло, я успел перехватить письмо до того, как мать поднялась из подвала, и формально предъявил ей вскрытый конверт лишь за пару дней до нашей финальной вылазки в Косой переулок. Впрочем, мой разум тут же одергивал сам себя, предлагая куда более приземленное объяснение и требуя прекратить поиски мистического подтекста там, где работала обычная канцелярская рутина. Школьные требования к инвентарю просто не могли быть окончательно сформированы посреди зимы. Директорат наверняка рассылал основную массу писем уже после закрытия учебного года, чтобы успеть утвердить обновленный преподавательский состав и актуальные списки учебников. А пугающее совпадение дат могло оказаться лишь слепой статистической погрешностью, случайной шуткой теории вероятностей, на которую мое привыкшее к постоянной угрозе сознание слишком поспешно навесило ярлык судьбы. В лавке ингредиентов мать провела почти час, обсуждая с хозяином поставки уже не для меня, а для собственной практики, пока я стоял у витрины с сушёными корнями асфоделя и перечитывал этикетки. Последней остановкой стала лавка волшебных сов — и именно там сугубо деловой маршрут превратился в нечто большее. В торговом зале густо тянуло свежей стружкой, пером и ещё чем-то сухим, животным. Клетки стояли ярусами до самого потолка, в полумраке поблёскивали золотые, янтарные, льдистые круги глаз. Эйлин остановилась у нижнего ряда, где сидели неясыти и крупные филины, и замерла — так же, как замерла когда-то на каменной лестнице лондонского подвала, лицом к чужим флаконам. Только теперь её неподвижность была другой: она не возвращала себе прошлое, она впервые за много лет выбирала настоящее. Я подошёл ближе. На третьем ярусе, отдельно от суетливых сородичей, сидел небольшой чёрно-серый сыч с сажистым оперением и желтоватыми глазами умного, почти не птичьего оттенка. Он не ухал, не перебирал лапами, не демонстрировал себя — просто сидел неподвижно, склонив голову, и смотрел на нас с тем пристальным интересом, которое у людей принято называть профессионально-изучающим. — Этот, — негромко, но твёрдо сказала Эйлин. Владелец лавки, сухонький сгорбленный волшебник в выцветшей жилетке, выудил клетку с полки с помощью левитации, с глухим стуком поставил на прилавок и ворчливо, себе под нос, пробормотал что-то про «тёмных птиц для тёмных мальчиков». Я сделал вид, что не слышу. Знакомый фоновый шум, к которому моё тело за прожитую в Коукворте жизнь адаптировалось раньше, чем сознание научилось его анализировать. Мать тоже проигнорировала реплику, молча отсчитав галлеоны. Формально это была её сова — связь с Мунго, аптеками Косого переулка и дедом требовала надёжного почтового канала, не привязанного к школьным ресурсам. — Как ты его назовёшь? — спросил я уже на улице, когда мы шли по брусчатке, и клетка с новой птицей покачивалась в её руке. Эйлин задумалась на несколько шагов. Я ожидал какого-нибудь пафосного латинского имени из тех, которыми чистокровные волшебники украшают своих питомцев, чтобы обозначить породу. Но она отбросила эти варианты. Вместо них прозвучало английское, простое, бытовое — и легло без зазора. — Уголёк. Сыч посмотрел на неё с тем же немигающим хладнокровием и не издал ни звука, ничуть не возражая. — Хорошее имя, — я утвердительно кивнул. — Честное. Я провел ладонью по гладкой крышке своего чемодана, отгоняя воспоминания двухдневной давности, и плотнее застегнул куртку. Стрелка настенных часов неумолимо приближалась к времени выхода, отрезая последние минуты утренней тишины. Пора было спускаться к «порталу». Моё внутреннее горение от предстоящего маршрута никуда не делось. Мозг всё так же бессильно бунтовал против этого чудовищного логистического крюка: переместиться камином в Лондон из шотландского Хогсмида, расположенного в двух шагах от замка, лишь для того, чтобы затем девять часов трястись в поезде обратно на север. Но магические традиции не знали слова «эффективность», требуя от каждого первокурсника обязательного прибытия экспрессом. Камин в нашей гостиной разгорелся с характерным мягким гудением. Эйлин бросила в пламя щепоть серо-зелёного порошка, огонь послушно зазеленел, и мы шагнули в него один за другим — сначала я с багажом, следом мать. Пространство провернулось вокруг оси, в ушах щёлкнуло, и зал «Дырявого котла» принял нас неизменным шлейфом вкусной и вредной еды. Почти никто из немногочисленных утренних посетителей не поднял головы. Мы прошли через помещение выверенным шагом, как люди, для которых эта дорога давно стала полнейшей рутиной. Вокзал Кингс-Кросс встретил нас в половине одиннадцатого плотным, пульсирующим гулом магловского Лондона, обрушив на барабанные перепонки какофонию из визга тормозных колодок, объявлений по громкоговорителю и шарканья тысяч подошв по грязному бетону. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным сизым дизельным выхлопом и сладковатым чадом жареных орехов от лотков у входа. Обычные пассажиры текли сплошными серыми реками по своим утренним маршрутам, слепые к тому факту, что сквозь их потоки, огибая багажные тележки и газетные киоски, движутся совершенно иные люди. Семьи волшебников выдавали себя не столько эксцентричными деталями гардероба, сколько тем специфическим качеством присутствия, которое отличает людей, доподлинно знающих свою цель в пространстве, невидимом для подавляющего большинства. Мы остановились у колонны между путями. — Проходи ты первым. — Мать скользнула взглядом по редким, но любопытным магловским лицам. — Ровно, не разгоняясь. Не выпрямляйся, пока не окажешься по ту сторону. Я кивнул, подкатил тележку, взятую здесь на вокзале, к кладке и, не позволив себе ни одной лишней секунды колебания, шагнул вперёд. Камень втянул меня без сопротивления — ощущение, похожее на прохождение сквозь тёплую густую воду, — и по ту сторону на меня обрушились разом пар, голоса, свистки и пронзительно-алый бок Хогвартс-экспресса. Платформа девять и три четверти жила. Пар клубился над каменным полом, поднимаясь до самых сводов, на которых висели круглые стеклянные фонари. По ней сновали семьи — взрослые в мантиях и наброшенных поверх них пальто, старшекурсники с налётом высокомерной скуки, младшие дети, цепко держащие родителей за рукава. Бегали свободные совы, где-то истошно орала кошка в переноске, хлопали чемоданные замки. Я шагнул в сторону от общего потока и быстро осмотрел картину. Несколько лиц из нашего списка узнал сразу. У третьего вагона стояла немолодая пара — высокий сутуловатый мужчина с поредевшими волосами и женщина с седыми висками, придерживающая за плечо лохматого мальчика в дорогой мантии; у вагона напротив высокая чёрноволосая женщина с острым профилем, в мантии с серебряной оторочкой, ровным голосом отчитывала мальчика помладше и второго, постарше, бегло выговаривая им оба имени — Регулус, Сириус. Первый стоял рядом смирно, второй смотрел мимо неё, куда-то в сторону паровоза, и, похоже, уже мысленно был в другом вагоне. Я зафиксировал это наблюдение и двинулся дальше. Эйлин появилась рядом через секунду. Она оценила платформу профессиональным взглядом — вход, выходы, плотность толпы, знакомые лица — и чуть расслабила плечи, убедившись, что ни одно из этих лиц не представляет для нас прямой угрозы. — Купе ищи ближе к хвосту, — произнесла она, повернувшись ко мне. — Там обычно тише. Если войдёшь в уже занятое — не садись спиной к двери. — Хорошо. Мы подошли к ближайшему вагону. В ее глазах не было слезливой сентиментальности — только трезвая бдительность человека, который знает, что выстроил для своего ребенка надежный плацдарм, и теперь отпускает его на самостоятельную проверку боем. Эйлин остановилась в шаге от подножки и не подошла ближе. Я тоже не стал сокращать расстояние — хотя в какой-то неуловимой доле секунды между нами мелькнул короткий, инстинктивный рывок в её сторону, тут же остановленный на середине движения. Ни она, ни я этого не показали. Никаких объятий у нас никогда не было принято, не было их и сейчас. Но мать, помедлив, сняла с себя перчатку и кончиками пальцев коснулась моего плеча — там, где под тканью мантии проходил ворот рубашки. Почти невесомо. Я ощутил холод её кожи и то, как под этим холодом отчётливо присутствует живой, ровный пульс. — Я пришлю Уголька к концу недели. Передашь с ним письмо. И пиши не только когда всё хорошо. — Особенно когда всё хорошо. — Я встретил её спокойный взгляд. — Так ты будешь точно знать, что я не пытаюсь тебя уберечь. Эйлин опустила ресницы в знак того, что поняла формулу. Потом убрала руку, натянула перчатку обратно и сделала полшага назад, освобождая мне путь к подножке. Я поднялся в тамбур, поставил ногу на металлическую ступень, обернулся. Мать стояла у колонны, в тёмно-синем пальто, с прямой спиной и сосредоточенным лицом, на котором сегодня впервые за все годы не было ни намёка на коуквортскую тень — только собранная тишина человека, отпускающего собственного ребёнка в жизнь, от которой сам когда-то сбежал. Я не помахал. Она не кивнула. Мы просто несколько секунд смотрели друг на друга через клубящийся пар, а затем я повернулся и шагнул в вагонный коридор, где уже шло распределение по фракциям, к которому мне ещё предстояло приступить. Тамбур встретил меня тёплым воздухом и тем специфическим запахом, который характерен для старых пассажирских составов с деревянной отделкой — лак, пыль, нагретая обивка, едва уловимый привкус угля из котельной локомотива и машинного масла. Пол под ногами мягко вздрогнул — паровоз начал набирать пары. Я двинулся в хвост, как и советовала Эйлин, поочерёдно заглядывая в стеклянные двери купе. Первые были плотно заняты детьми, уже успевшими переодеться в мантии и разложиться по-хозяйски: чьи-то ноги в надраенных ботинках на противоположном сиденье, газеты и журналы, густой смех. Чужая, устоявшаяся территория. Я шёл дальше, не торопясь и методично заглядывая в оставшиеся двери. Пустое купе отыскалось почти в самом конце вагона. Я задвинул чемодан на верхнюю полку и опустился у окна лицом по ходу движения — не спиной к двери, как и велела мать, да и просто по соображениям практичности — и отработанным жестом достал из внутреннего кармана тонкий кожаный блокнот. Раскрывать его не стал. Просто положил ладонь сверху, фиксируя якорь. Платформа за окном начала медленно скользить назад. Паровозный свисток ударил два раза, длинно и жёстко, и «Хогвартс-экспресс» тронулся. Я не отрывал взгляда от стекла, пока тёмно-синяя фигура Эйлин у колонны не растворилась в общем сером пятне оставшихся провожающих. Внутренняя реакция оказалась сдержанной до тусклости — ни ожидаемого щемящего спазма, ни выдыхающего облегчения. Только сухая фиксация: этап закрыт, поезд идёт. Дверь купе отъехала в сторону минут через десять, когда за окном уже тянулись задворки лондонских промзон — закопчённые кирпичные брандмауэры, бельевые верёвки между домами, ржавые крыши складов. Я поднял голову неторопливо, без резкости. Ну конечно! На пороге стояли двое. Высокий, худой, с тёмной лохматой копной волос, в дорогой, но нарочно помятой мантии — Джеймс Поттер, узнаваемый мгновенно. За его плечом, чуть вольнее привалившись к косяку, — и тот самый Сириус Блэк, с длинными чёрными волосами и той наследственной ленивой грацией, которая у чистокровных юнцов вырабатывается раньше, чем осмысленная речь. Оба — одиннадцатилетние. В лицах ещё читалась детская мягкость щёк, но в глазах уже сидело то предварительное высокомерие, которое не прожито, а заимствовано у старших братьев и отцов. Рука, ещё секунду назад лежавшая на блокноте, сама по себе скользнула к внутреннему карману, где под тканью нащупывалась твёрдая линия ивовой палочки. Но я остановил её на полпути. Начинать знакомство с палочкой в руке было совершенно неуместно.