Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

— Тут свободно? — спросил Поттер тоном, в котором вопрос формально присутствовал, но по интонации совершенно не требовал ответа. Он уже наполовину переступил порог. — Пять мест из шести, — ответил я, не поднимаясь, не убирая блокнот, не меняя позы. Поттер вошёл, бросил на свободное сиденье вытертый кожаный рюкзак, закинул сундук на верхнюю полку и устроился у окна — прямо напротив меня. От него потянуло запахом чужой одежды, свежего шоколада и какого-то мальчишеского пота, ещё не взрослого, но уже отчётливого в тесном купе. Блэк остановился в дверях, осмотревшись с неторопливой тщательностью, которая дома, должно быть, годилась для прислуги. Его взгляд прошёлся по моему лицу сверху вниз — по тёмной коже, по мантии и без единого фамильного знака, по отсутствующим аксессуарам — и зацепился на долю секунды дольше, чем требовала простая вежливость. — Северус Снейп, — произнёс я прежде, чем кто-либо из них успел задать следующий вопрос, и сделал это тоном регистратора, а не мальчика, представляющегося сверстникам. Фамилия повисла в воздухе первой, лишив собеседников возможности начать с более удобных для них формулировок. — Поттер, — отозвался Джеймс после паузы. — Джеймс. А это Сириус. — Блэк, — с едва заметным нажимом уточнил Сириус, опускаясь рядом с Поттером. Фамилия была подана тем же способом, каким её подавали дома — как верительная грамота. Я кивнул обоим и снова отвернулся к окну. Молчание, повисшее после представления, не было ни уютным, ни откровенно враждебным. Это было молчание первичной таксономии — трое мальчиков, разложив друг друга по предварительным полкам, ожидали первой реплики, которая уточнит иерархию. — Снейп, — осторожно попробовал Блэк на слух. — Не встречал нигде волшебников с такой фамилией. Это… северное? Он не спросил напрямую «чистокровная ли», но спросил именно это. Я уловил ход и на секунду задержался с ответом — не из замешательства, а чтобы оставить ему время осознать собственный вопрос. — Материнская линия — Принц, — произнёс я наконец, поворачивая голову настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Отцовская вас, полагаю, не заинтересует. Поттер мигнул и покосился на Сириуса. Блэк не засмеялся. Он впервые уставился на меня так, как смотрят на равного, а не на любопытную деталь интерьера, — с цепкой переоценкой. Фамилию «Принц» он слышал дома. Должно быть, и совсем свежие новости у него уже имелись: в узком кругу чистокровных гостиных подобные сплетни расходятся быстро, а после августа у Септимуса таких сплетен как раз хватало. — Принц, значит, — медленно повторил Блэк. — Интересно. — Мне тоже, — сказал я без нажима. — Временами. Поттер, почувствовав, что из разговора его аккуратно вытеснили в зрители, дёрнулся и попытался вернуть себе центр купе. — А по факультету… — начал он и замялся на полсекунды, подбирая тон полегче, — как думаешь? Отец говорит, Принцы все до одного — ну, в Слизерине были. Семейная традиция. — Он развалился на сиденье и сложил руки за головой. — Так что ты это, того… по линии понятно? В его голосе не было прямой насмешки, но в самой постановке вопроса уже читался негласный критерий: туда, где нормальные люди не ходят. А заодно эта небрежная отсылка к словам отца послужила четким маркером, подтвердившим его осведомленность на мой счет: значит, августовские сплетни благополучно докатились и до Горшечников. Я сделал паузу. Тот Северус, которого я помнил по чужому тексту, здесь бы взорвался. — Я об этом не думаю, — произнёс я, удерживая ровную интонацию. — Шляпа справится лучше любого из нас. — Правильный ответ, — хмыкнул Блэк. — У нас тоже все в Слизерине. Вся семейка. Я туда не собираюсь. — Пальцы его при этих словах машинально провернули на безымянном тяжёлое родовое кольцо с тусклым камнем, и этот мелкий жест сказал всё, чего не сказал голос. — Это твоё дело, — сказал я ему. — Не моё. — Погоди-ка, — Поттер выпрямился, будто ему только сейчас пришла в голову какая-то мысль, и уставился на меня с той же беззастенчивой прямотой, с какой дети в зоопарке рассматривают новое животное. — А ты точно Принц? Он подался вперёд и потёр большим пальцем тыльную сторону своего же запястья — белую, с веснушками — и выразительно скосил глаза на мою руку, лежащую на блокноте. Ни слова про кожу он так и не сказал. Но откровенное внимание сделало всё остальное. — Джеймс, — вполголоса уронил Блэк, не обращаясь к нему и не глядя. — Да я ничего, — быстро, с неискренней лёгкостью отмахнулся Поттер. — Просто спрашиваю. Чего сразу-то. Блэк посмотрел на него сбоку, оценивающе прищурившись, будто впервые отметив, что у нового знакомого есть неприятная черта. Потом повернулся ко мне. — Он всегда так, — произнёс Блэк, и в голосе ненадолго прорезалось что-то, похожее на усталость взрослого. — Не принимай близко к сердцу. — Я не принимаю, — сказал я. Я снова уткнулся в окно, давая понять, что разговор для меня закрыт не из обиды, а за исчерпанностью полезного содержания. Поттер открыл было рот, чтобы поддеть меня чем-то ещё — у таких подростков рот открывается от скуки почти рефлекторно, — но Блэк чуть качнул головой, и Джеймс, с удивлением обнаружив на лице приятеля этот жест, промолчал. Так мы провели минут двадцать. Они вполголоса обсуждали квиддич, обменивались именами команд и игроков, спорили о метлах; я сидел у окна, раскрыл блокнот и, не глядя на них, делал короткие пометки — не о Поттере и не о Блэке, а об увиденном на платформе: кто с кем, какие фамильные гербы блеснули на мантиях, какие сочетания старших с младшими стоит запомнить. Моя безучастность работала лучше любой защиты. Я не давал им горючего, и маленький огонёк их взаимного возбуждения угас сам собой. Когда дверь купе наконец снова отъехала и в проёме появилась тележка продавщицы, Поттер вскинулся с облегчением человека, которому вернули привычные координаты. — Шоколадную лягушку, тыквенный сок, — звонко принялся перечислять он, доставая монеты. — Сириус, тебе что? Я ничего не взял у продавщицы, достав флакон воды — не из тех, что продавались на тележке, а собственный, из внутреннего кармана. Предостережение Эйлин оставалось в силе. Когда дверь за продавщицей закрылась, Джеймс с громким хрустом вскрыл упаковку, а я лишь молча наблюдал за мелькающими пейзажами, без намерения вступать в обсуждение. Через пару минут Поттер поднялся, сунул Блэку локтём в бок и потянул его наружу — «пошли посмотрим, кто там ещё есть». Блэк встал молча, бросил на меня ещё один быстрый взгляд — не враждебный, скорее отмечающий запись во внутреннем реестре — и вышел следом. Дверь отсека задвинулась с коротким щелчком. Около полудня я и сам поднялся и вышел в коридор — якобы размять ноги, на самом деле чтобы собрать чистый срез поезда, пока он ещё не устоялся. Купе шли одно за другим, и каждая стеклянная дверь превращалась в маленькое освещённое окно в чужую социальную систему. Старшекурсники Слизерина в одном отсеке раскладывали карты на колене товарища и негромко, с идеальной артикуляцией, обсуждали отцовские торговые сделки — я прошёл мимо, не задерживаясь. В следующем блоке сидели блондинистые близнецы, обоим лет по двенадцати, обоим скучно. Один из них жонглировал тремя грецкими орехами магловским способом, второй читал вслух страницу «Ежедневного пророка» с театральной интонацией. Дальше — три девочки-первокурсницы, напряжённо листавшие учебник зелий с явным намерением запомнить к моменту прибытия все рецепты сразу. Ещё дальше — мальчик, сидящий в одиночестве, с толстой книгой на коленях и тревожной складкой между бровями. Состав жил своей шумной, хаотичной жизнью. Я миновал еще несколько переполненных коридоров, пропуская мимо себя смеющихся старшекурсников и стайки испуганных первогодок, пока не добрался до одного из последних блоков в самом хвосте поезда. Именно там, сквозь стекло очередного купе, мелькнуло пятно тёмно-рыжих, отливающих медью волос. Девочка сидела у окна, о чём-то оживлённо переговариваясь со своей попутчицей. Лили Эванс. Я остановился в коридоре, прислонившись плечом к холодной деревянной панели, и проводил её профиль взглядом, чувствуя лишь глухое, исследовательское спокойствие. Летом, когда я в последний раз приезжал в удушливо-жаркий Коукворт, чтобы выпить прощальную кружку чая с Лиамом, я выделил пару часов на инспекцию нашего прошлого. Проверил замки на пустом доме в Паучьем тупике, выгреб скопившийся в почтовом ящике рекламный мусор и, пользуясь случаем, аккуратно навёл справки о семье, живущей на другом, куда более благополучном конце города. Узнал я немного: Эвансы никуда не переехали, родители стабильно работали, а старшая сестра готовилась к очередному учебному году в магловской школе. Тогда, стоя на пыльном перекрёстке у моста, я мог бы свернуть в сторону её района. Вычислить маршруты её прогулок, спланировать «случайную» встречу на детской площадке или у реки, методично выстраивая ту самую связь, которая в другой версии реальности стала фундаментом всей истории. Но я развернулся и ушёл к автобусной остановке, так и не попытавшись пойти на контакт. Книжному Северусу Снейпу, забитому и нищему ребёнку, отчаянно требовался спасательный круг, светлый и чистый якорь, способный стать единственным утешением в персональном домашнем аду. Мне якорь был не нужен. Свой ад я ликвидировал сам, без посторонней помощи, а тащить за собой в новую жизнь чужие эмоциональные привязанности, рискуя сломать выстроенную независимость ради красивого каноничного жеста, было бы непростительной глупостью. Девочка с медными волосами рассмеялась чему-то своему, так и не повернув головы к коридору. Я оттолкнулся от панели и медленно пошел дальше, окончательно закрывая для себя эту сюжетную линию. Я вернулся в купе и сел на прежнее место. Поттер и Блэк так и не появились. На сиденье напротив ещё лежали разорванные обёртки и полупустая бутылка тыквенного сока. Купе было моим на ближайший час — и именно в этот час, пока за окном уже мелькали редкие станции и полустанки, передо мной впервые за долгое время всерьёз встал Большой Вопрос. Долгие годы в прошлой жизни я выстраивал картину этого мира, сводя людей к их сюжетным функциям. Отличница с болезненным комплексом достижения. Верный друг, обреченный на существование в тени чужой славы. Заикающийся трус, которому предстоит выковать из своего страха истинное мужество. Но здесь, за мутным стеклом, стояли не функции и не абзацы печатного текста. Это были живые дети тысяча девятьсот семьдесят первого года. У них потели ладони, срывался голос, и их будущее больше не являлось жестко зафиксированным маршрутом. Знание грядущих событий было лишь старой картой, а не самой территорией. Продолжать смотреть на живых людей исключительно через линзу того, кем они должны стать через десять лет, означало ослепнуть в настоящем. Грохот металлических колес на стыках рельсов возвестил о новом приближении тележки с едой. Пожилая ведьма затормозила напротив моей полуоткрытой двери. В купе потянуло густым ароматом плавленого сахара. Ее лицо растянулось в дежурной улыбке, но глаза цепко, профессионально просканировали пустые полки и мою одинокую фигуру у окна. — Друзья убежали в соседний вагон, милый? — ее голос источал густую патоку, призванную разговорить тоскующего по дому ребенка. Я достал из кармана заранее приготовленные монеты, сжав их так, чтобы серебро не звякнуло. — Мне две шоколадные лягушки, — ответил я, игнорируя ее попытку прощупать мою изоляцию. Улыбка ведьмы на секунду застыла, столкнувшись с глухой стеной, но она быстро кивнула. — Конечно. Восемь сиклей. Гладкая картонка упаковки приятно холодила ладонь. Едва я надорвал край, зачарованная сладость попыталась совершить рывок к приоткрытой форточке. Я перехватил ее в воздухе, прагматично отломив заднюю лапку, чтобы прекратить конвульсии, и отправил в рот кусок плотного, отдающего избыточной ванилью шоколада. Со дна коробочки на меня смотрел Альбус Дамблдор. Великий светлый волшебник, который прямо сейчас находился в нескольких сотнях миль к северу, мягко улыбался сквозь очки-половинки. Я скользнул карточкой во внутренний карман куртки. Не сувенир — просто еще одно осязаемое доказательство того, что фигуры уже расставлены на доске. За окном медленно менялся ландшафт. Английские равнины уступили место суровым шотландским пустошам. Небо наливалось свинцовой тяжестью, холмы становились всё выше, а редкие деревья жались к земле под порывами ветра. Глядя на эту застывшую красоту, я позволил себе вплотную подойти к мысли, которую последние месяцы старательно вытеснял практическими задачами. Война. Она не начнется по щелчку пальцев в конкретный день. Она уже незримо прорастает в замке, к которому мы приближаемся. К 1981 году эта страна начнет захлебываться в крови, и многие из тех, чьи звонкие голоса сейчас звучали за моей дверью, превратятся в сухие строчки списков потерь. Некоторые погибнут за правильную сторону, некоторые — за ошибочную, а большинство просто окажется в неудачном месте. Должен ли я вмешаться? Я прижался лбом к холодному стеклу, и в этот момент между лопаток остро, по-настоящему больно стрельнуло от многочасового сидения даже на плюшевом диване. Пальцы, держащие тяжелую книгу, слегка затекли. Грандиозные мысли о спасении магической Британии с размаху разбились о банальный факт: сейчас мне не хватит веса и длины связок даже на то, чтобы удержать взрослого человека на расстоянии вытянутой руки, не говоря уже о дуэлях на непростительных проклятиях. Вопрос «спасать или стоять в стороне» оказался фальшивкой, удобной абстракцией. Я закрыл глаза, слушая монотонный стук колес, и сформулировал для себя единственный жизнеспособный принцип. Делать то, что можно сделать, когда это физически возможно сделать. Не брать на себя клятв спасти всех, но и не давать себе разрешения на комфортное равнодушие. Моя рука инстинктивно легла поверх ткани мантии, туда, где покоился плотный переплет блокнота. Я не стал вынимать перо. Такие вещи не доверяют бумаге. Поезд тяжело накренился, входя в затяжной, выверенный десятилетиями поворот, и половицы под тонким ковром натужно скрипнули. Шотландская темнота за окном, казавшаяся последний час монолитно-непроницаемой, внезапно лопнула, разойдясь в стороны, словно тяжелый театральный занавес. Это произошло резко, без малейшей предупреждающей градации сумерек. Хогвартс навис над черным зеркалом невидимого отсюда озера. Огромный, изрезанный силуэт каменных башен, пронзенный сотнями теплых, желтых точек света, доминировал над всем окружающим пространством. За время нашей жизни в Хогсмиде я видел этот замок не раз, но так и не смог выработать иммунитет к его колоссальному, давящему физическому масштабу — каждый новый взгляд неизменно заставлял вытягивать шею в попытке охватить верхние шпили. И всё же сегодня всё ощущалось иначе. Смотреть на эти стены не с деревенского холма во время бытовой прогулки, а сквозь мутное стекло тормозящего Хогвартс-экспресса означало стать частью древнего, освященного веками ритуала. Рамка вагонного окна непостижимым образом меняла перспективу, вливая в каменную громаду ту самую густую торжественность и тяжесть подлинного волшебства. Спящий вагон мгновенно взорвался хаотичным движением. Двери купе по всему коридору начали откатываться с лязгом, накладывающимся один на другой, и узкий проход затопила толпа первокурсников, буквально прилипающих лицами к холодному стеклу. Мальчишка из соседнего купе, чей галстук уже успел безнадежно съехать набок, тяжело оперся о мой дверной косяк. Его пальцы, указывающие на мерцающие огни, заметно дрожали. — Он... он огромный, — прошептал он сорвавшимся, сиплым голосом, пока его вторая рука неосознанно комкала край мантии, сминая дорогую шерстяную ткань в жесткий узел. — Отец говорил, что замок большой, но он не сказал, что... настолько. Я не ответил сразу, глядя на то, как судорожно вздымается его грудная клетка. Страх перед подавляющим величием чужого мира накрывал его с головой. — Камень укладывали в такие высокие стены не для того, чтобы гости могли ими любоваться, — произнес я, аккуратно закладывая страницу фолианта шелковым ляссе. — Их возводили, чтобы за них не перебрались те, кого не звали. Мальчишка дернулся и перевел на меня расширенные глаза, оторвавшись от окна. Моя фраза сбила его с привычной мысли о школе. — Ты... ты что, совсем не боишься? — он сглотнул, пытаясь расправить смятую ткань на груди, чтобы казаться старше. — Распределения. И вообще. Я посмотрел на свои пальцы, покрытые бледными отметинами от коуквортских химикатов, и медленно закрыл книгу. — Страх сжигает слишком много калорий, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — А мы еще даже не ужинали. Он непонимающе моргнул, запнувшись о совершенно недетскую, вымороженную логику ответа, и медленно отступил в коридор, предпочтя общество шумной толпы моему соседству. Пока коридор шумел от высоких голосов, нервных смешков и перешептываний, мои мысли сделали короткую петлю на юг, обратно к каменному дому на Хай-стрит. Эйлин, скорее всего, стояла сейчас в своей арендованной комнате или уже спустилась в подвал, прислушиваясь к тишине. Впервые в жизни она осталась одна не потому, что за дверью таилась опасность, а потому, что ее сыну теперь было куда идти. Это было совершенно другое одиночество. Я напишу ей с Угольком ровно через неделю — это даже не было пунктом в плане, просто само собой разумеющаяся необходимость. Длинный, пронзительный гудок паровоза ударил по барабанным перепонкам, перекрывая нарастающий в коридоре гул. Я медленно выпрямил спину, разминая затекшие плечи, и сбросил с себя легкое дорожное оцепенение. Обычная физическая усталость от многочасового пути ощущалась лишь как фоновый шум, который легко гасился привычным усилием воли. Все многослойные подготовки, банковские расчеты и годы изматывающего социального лавирования сошлись в этой конкретной точке пространства. Я смотрел на разгорающиеся окна замка, чувствуя подошвами ботинок ритмичный, замедляющийся стук колес, и в голове всплыло то самое слово, которое я мысленно сказал себе в хогсмидской гостиной накануне вечером. Хо-ро-шо. С тяжелым, визгливым скрежетом железных колодок, вгрызающихся в рельсы, Хогвартс-экспресс начал тормозить.