NO DRAMA

Тэхён проснулся от солнечного света, проникавшего сквозь балконную решетку, и тихого звона меди о камень. Чонгука нигде не было видно, но Хосок и Джин были на месте и двигались с бесшумной грацией слуг, обученных прислуживать, не мешая своим господам. На подносе их ждали свежие лепешки, покрытые медом, густым, как янтарь, кусочки козьего сыра, обвалянные в измельченной мяте, и кофе, такой темный, что походил на смолу. Это было не совсем то же самое, что чай с тостами, но пахло восхитительно. Ким медленно сел, ощупывая каждый синяк.  — Доброе утро, джентльмены, — прохрипел он. — Это что за райский аромат?  Джун дернул уголком рта.  — Но сначала выпейте тонизирующее средство.  Тэхён театрально застонал, когда Хосок протянул ему маленькую коричневую бутылочку.  — Ты явно хочешь испортить мне вкус кофе, да? — Совсем чуть-чуть, — упрашивал альфа, безжалостно добавляя в кофе не меньше двух чайных ложек отвратительной жидкости соломенного цвета. — Для обезболивания. Тэхён взял чашку с грацией мученика и выпил. От горечи его передернуло, но с таким хорошим кофе это было не так уж страшно. Они одевали его так бережно, словно он был сделан из бумаги и стекла. Джун аккуратно перевязал сломанные ребра; Хосок расчесал его волосы гребнем цвета слоновой кости и постарался пригладить завитки. Вчерашние дорожные одежды забрали, а сегодня утром надели на него льняную тунику без рукавов цвета оранжевого рассвета в пустыне, свободные брюки, которые собирались в складки у лодыжек, и легкий халат из неокрашенной шерсти для защиты от порывов пустынного ветра.  Когда его спросили, не хочет ли он прогуляться, Тэхён чуть не бросился к занавешенному дверному проему. — Ведите! Они медленно провели его по городу, высеченному в скале. Это было поразительно. Невероятно. Живой дворец древности. Коридоры, уходящие в скалу, а затем в камень за ней, были вырублены много веков назад. В более глубоких частях сводчатые потолки возвышались на шесть метров над головой и были покрыты иероглифами, вырезанными с такой тщательностью, что казались только что отчеканенными.  То тут, то там в камне были проделаны шахты, через которые проникали лучи солнечного света, освещавшие выцветшие фрески. На них были изображены процессии с головами животных, сражения со змеями и захватчиками, и повсюду красовался суровый, бдительный сокол.  Между колоннами висели гобелены, одни из шелка, другие из такой тонкой древней шерсти, что на свету она казалась дымом. На них были изображены сюжеты, которых Тэхён не видел ни в одной книге по античной истории. Царица с головой львицы, держащая на руках человеческого ребенка; двенадцать всадников в черном, кружащих вокруг гробницы, пока луна истекает кровью; вождь с соколом на плече, приказывающий обнаженному побежденному мужчине преклонить перед ним колени в мольбе. Ким остановился под последней картиной и замер. — Это... довольно жутко, — пробормотал он. Намджун проследил за его взглядом и слегка покраснел.  — Старинная работа. Очень старая.  Они поднимались и спускались по каменным и деревянным ступеням, отполированным поколениями босых ног. Жители кивали ему из-за резных дверных проемов. Подражая родителям, несколько детей выглядывали из-за угла, но их тут же загоняли обратно. Повсюду пахло печеным хлебом, кофе, конским потом и нагретым солнцем камнем. На одном из поворотов лестницы Ким оказался на широком уступе с видом на узкую долину. Далеко внизу виднелась зеленая полоса с пальмами и садами, и сверху было очевидно, что это пример цивилизации, возникшей на извилистом русле источника с пресной водой. Он слишком долго стоял там, наслаждаясь этим чудом. Хосок нерешительно коснулся его рукава.  — С тобой все в порядке?  Тэхён попытался улыбнуться.  — Отлично. Только… вот мой брат продал бы душу, чтобы увидеть это место. Он у нас умный, знаете ли. Он один из главных библиотекарей в Британском музее, хотя Египет любит больше, чем я. Но он еще и ответственный, понимаете? Готов поспорить на хорошие деньги, что он сейчас где-то в стопках с монографиями, старательно раскладывает по алфавиту исследования по папирологии. — На последнем слове его голос дрогнул, и он закашлялся. — Чимин тебе понравится гораздо больше, чем я. Он всем нравится. Он не пьет, не жульничает в карты, просто святой.  Взгляд Хосока смягчился.  — Ты скучаешь по нему. — Это как дышать, — выпалил Тэхён, не успев себя остановить. Это признание повисло в воздухе, поразительно искреннее. Он с трудом сглотнул и, часто моргая, уставился вдаль, на дюны. — Глупо, правда. Мы переписываемся. Иногда. Он не возвращался в Англию с тех пор, как посадил Чимина на поезд, сунув ему в карман последние драгоценности и пообещав, что теперь, когда их ужасный отец в могиле, с ним все будет в порядке.  С ним всё было совсем не в порядке.  Поместье было мавзолеем жестоких призраков, мрачных воспоминаний и неоплаченных счетов, и он не мог заставить себя снова переступить его порог, с братом или без. Он продал его так быстро, как только мог, вместе с мебелью, а все, что хоть сколько-нибудь стоило в антикварном крыле, упаковал и продал или спрятал на чердаке лондонского особняка. Конечно, он с удовольствием избавился от самых любимых вещей отца, продав их не самым любимым торговцам. После того как все счета были оплачены, он взял скромную сумму на жизнь (точнее, на выпивку) и перевел оставшуюся часть капитала на имя Чимина, чтобы он мог ни в чем себе не отказывать, пока продолжает образование. Чимин хотел поступить в университет, и Тэхён был полон решимости сделать так, чтобы его брат превзошёл его, как и заслуживал, ведь он был настоящим ангелом. Вспомнив выпивку, Тэхёна вдруг охватила жажда.  — Скажите, что в вашем маленьком королевстве есть что-нибудь покрепче кофе. Бренди? Виски? Я бы не отказался от медицинского спирта. Альфы быстро переглянулись, и на их лицах отразилась досада. Сокджин извиняющимся тоном произнес:  — Большинство стражей не пьют ни вина, ни крепких напитков. Это... не считается у нас чем-то достойным.  Тэхён закрыл глаза.  — Конечно, не считается. Разумеется. Моя удача, ведь я выхожу за представителя единственного в истории племени пустыни, которые не употребляют алкоголь.  Он рассмеялся, но смех получился натянутым, и Хосок прикусил губу. Ким махнул рукой, стараясь, чтобы его голос звучал как можно веселее.  — Не обращайте внимания. Свежий воздух это уже лекарство. Ведите меня, мои воздержанные слуги. Вы должны показать мне библиотеку, чтобы я мог позлорадствовать над тем, какую зависть она вызовет у моего дорогого брата. Они снова пошли, но теперь более размеренным шагом. Альфы держались рядом, словно чувствовали, что самообладание Кима вот-вот даст трещину. Он высоко держал голову и непринужденно болтал, шутил о дренажных системах Птолемеев, жаловался на отсутствие приличного бара в каирских отелях, в которых он останавливался в последнее время, и снова и снова спрашивал, сколько ступенек в этом чертовом дворце и считали ли их они сами.  Трезвый образ жизни никогда его не привлекал. С тех пор как он поступил в университет и пристрастился к выпивке, как изнывающий от жажды человек, он понял, что это лучший способ отвлечься и не копаться в мрачных, опасных воспоминаниях о поместье, которые он спрятал в глубинах своего сознания.  Он отчаянно старался не думать о том, как далеко находится Каир, как далеко отсюда Англия и как сильно ему хочется, чтобы его крепко обнимали, прижимали к себе, черт, он был бы рад, если бы его прижали к себе даже грубые руки, это было бы не в первый раз, лишь бы чудовищная, ползучая, зудящая тревога перестала терзать его изнутри. Они добрались до библиотеки в самый жаркий час дня, когда даже ветер, казалось, затихал под палящим солнцем. Библиотека находилась в конце длинного коридора за парой кедровых дверей, обитых кованой бронзой.  Джун с почтением распахнул двери, омега вошел и замер на месте. Он ожидал увидеть полки, возможно, множество пыльных свитков с отчетами об управлении и сельскохозяйственной продуктивности небольшого поселения. Это было бы полезно и интересно с антропологической точки зрения.  Но он не ожидал, что окажется в сокровищнице академических знаний. Библиотека представляла собой один из массивных залов, вырубленных в скале, и имела форму цилиндра высотой, возможно, в четыре этажа. Каменная винтовая лестница поднималась по внутренней окружности, как резьба винта. Каждый сантиметр стены был испещрен нишами, и в каждой нише хранились свитки, кодексы, глиняные таблички, запечатанные воском, книги в переплетах из акульей кожи, кедра и золота.  У Тэхёна от удивления отвисла челюсть. — Боже правый, — прошептал он. — Это… это возрожденная Александрия.  Глаза Хосока сияли от гордости.  В зале не было солнечного света, очевидно, для сохранности коллекции. Освещение было скудным, лампы горели тускло и освещали только лестницу и столы, расставленные в центре зала. Тэхён шел вперед, словно его тянули за веревку. Его пальцы зудели (в кои-то веки не от желания что-то украсть, а от простой благоговейной потребности прикоснуться). Он остановился у подножия высокой стены с нишами, в которых лежали оббитые таблички и резные барельефы, и запрокинул голову, медленно читая знакомые буквы. — Чимин бы... — он запнулся, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Он бы сошел с ума. Хосок проследил за его взглядом.  — Ты тоже это читаешь? Ты говорил, что твой брат учёный. — Полагаю, с чтением у меня все в порядке, — скромно ответил омега. — Но мой брат — лучший ученый из всех, кого вы когда-либо встречали. Академическое сообщество его просто боится. Он из тех, кто подвесит вас за лодыжки, если вы хоть на запятую неправильно поставите ударение в своей презентации на конференции. Пожалуй, Чимин  идеальный библиотекарь, — Тэхён ухмыльнулся, глядя на них, а затем снова перевел взгляд на искусно вырезанные фигуры в нише над ним.  — Чимин думает, что я… хм. Наверное, где-то на континенте, в сомнительном месте. Он и не подозревает, что меня продали вождю пустыни, как одного из тех невинных девственников, которые падают в обморок.  Тэхён бродил по нижней галерее, проводя пальцами по названиям на языках, которые он едва узнавал: демотическая поэзия, коптское Евангелие в красном кожаном переплете, арабский трактат по астронавигации, иллюстрированный серебряными чернилами, которые до сих пор мерцали. Выше он заметил свернутые в шелк греческие папирусы и полку с чем-то подозрительно похожим на клинописные таблички из Ура. — Сколько там книг? — слабым голосом спросил он. — Двадцать три тысячи четыреста одиннадцать, — быстро ответил Хосок. — Библиотекари пересчитывают их каждый год.  Тэхён медленно повернулся, раскинув руки, словно молящийся.  — Я беру свои слова о том, что хорошего бара не хватает, обратно. Это лучше, чем выпивка. Это...— он замолчал, снова почувствовав жжение в глазах. Он нашел низкую скамью под фонарем и тяжело опустился на нее, упершись локтями в колени и уставившись в пол.  Тишина затянулась.  Где-то высоко над ним шуршали свитки и стонали туго переплетенные тома. Хосок поколебался, а затем сел рядом с ним.  — Не хочешь… не хочешь взять что-нибудь для письма? Чтобы отправить сообщение брату? Тэхён невесело рассмеялся.  — И что я ему скажу? Дорогой Чимин, перестань волноваться, меня продали великолепному смуглому вождю пустыни, и я живу в самой необычной библиотеке на свете, жаль, что тебя здесь нет, принеси мне чаю с печеньем? — Он потер лицо. — Он бы решил, что это шутка, и довольно забавная, надо признать.  Джин присел перед ним на корточки и серьезно сказал:  — У нас есть курьеры, которые каждую неделю ездят в Луксор. Вы могли бы отправлять письма.  Тэхён поднял глаза. Он не любил питать напрасных надежд, но, наверное... Он сглотнул.  — Бумага. Чернила. И перо, не тростниковое, если у вас такое есть.  Хосок чуть не споткнулся, доставая их. Ему принесли переносной письменный стол из полированного кедра, чернильницу из ляпис-лазури и настоящую стальную ручку (которую явно стащили у какого-то богатого английского лорда, судя по серебряной филиграни и тому, что ей, вероятно, несколько десятков лет). Ким сидел за одним из письменных столов в свете лампы и писал с той тщательностью, с какой обычно изготавливал музейные этикетки. Мой дорогой Чимин, если это письмо дойдет до тебя, не звони в полицию.  Вопреки всему, я в безопасности, трезв и нахожусь в таком месте, ради которого ты бы продал душу.  Скажем так, я получил доступ к частной библиотеке пустынных племен и она превосходит все, что ты можешь себе представить в самых смелых мечтах. Я могу рассчитывать только на безграничную доброту моего гостеприимного хозяина, который позволит этому посланию дойти до тебя без цензуры, что, я надеюсь, и произойдет…  Он исписал четыре страницы мелким почерком: описывал цилиндрическую библиотеку, давно утраченные александрийские книги, клинопись на табличках, которая, как он почти уверен, ранее была неизвестна (если только с годами его ум не начал тупеть). Он рассказывал брату о гобеленах, изображениях соколов и о том, как солнечный свет хитро проникал через шахты в коридоры и общие помещения.  Он не упомянул ни о своих синяках, ни о слухах о выкупной плате за него, которая, как он подозревал, уже была внесена на счет Чимина, ни об откровенно пугающем альфе, чьи нежные губы поцеловали шрам, который он скрывал последние пятнадцать лет. Он закончил: Я скучаю по тебе, как легкие скучают по воздуху. Возможно, однажды ты приедешь ко мне. А до тех пор пролистывай каждую монографию дважды — один раз для себя, другой — для меня. Твой беспутный, но неизменно преданный брат, Тэхён.  Он промокнул страницы, подождал, пока они высохнут, сложил их и протянул письмо Джуну. Его пальцы слегка дрожали. — Скажите своему курьеру, — ровным голосом произнес он, — Чтобы он доставил это письмо Ким Чимину в Британский музей на Грейт-Рассел-стрит в Лондоне.  Джун взял письмо с таким почтением, словно оно было сделано из чистого золота, и спрятал его в складках мантии. Ким откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, наслаждаясь ароматом пергамента, пчелиного воска и древней пыли. Он помолился, совсем чуть-чуть, конечно. Ничего серьезного. Он не любил питать напрасных надежд.

***

Чонгук пришел в спальню в сумерках, держа в руках маленькую лампу и лелея в душе осторожные планы: он думал, что сможет спокойно поговорить с Тэхёном, возможно, почитать ему стихи из своих книг, он только что получил новую партию литературы из Луксора, и спросить, что тот думает о Халиле Джебране. Что угодно, лишь бы смягчить возникшее между ними напряжение. Вместо этого он увидел, что омега уже лежит, свернувшись калачиком, и дышит медленно и глубоко, его темные ресницы оттеняют синяки на скулах. Хосок стоял в дверях, как виноватый заговорщик. — Сегодня он дважды просил тоник, — прошептал альфа почти оправдывающимся тоном. — Я видел, что у него болят ребра. Я… подумал, что сон ему не повредит.  Первой реакцией Чона было острое чувство разочарования. Второй, неохотная благодарность. Защитные инстинкты Хосока сработали. Чосонца уже достаточно наказали. Он смиренно кивнул, отпуская альфу, и занял свой пост: откинулся на спинку кресла, положил нож на колени и приглушил свет. Омега спал беспокойно. Кошмары, казалось, приходили к нему урывками. То он издавал тихие жалобные звуки, то через пятнадцать минут вздрагивал, как будто кто-то тянулся к нему рукой. В какой-то момент ему стало жарко, и он сбросил с одного плеча тонкую простыню, которой его укрыл Хосок, потом с другого, пока хрупкая ткань не сползла с его рук и не собралась в складки у талии, а затем не переместилась на середину кровати, пока Тэхён ворочался и метался под тонким одеялом.  Лунный свет, проникавший сквозь решетку, серебристым узором покрывал его стройную спину, стекал по острым выступам лопаток, скользил по полузажившим синякам на ребрах. Чонгук упорно смотрел в пол. Он и раньше видел бесчисленное множество обнаженных омег.  Но никогда еще его омега не лежал на его кровати вот так: уязвимый и вздрагивающий, возможно, и от этого у него во рту появился неприятный привкус.  Чонгук понял, что забылся. Он снова отвел взгляд и стал слушать, как дышит Тэхён. Ближе к третьей смене дыхание изменилось, стало прерывистым. Омега пошевелился, облизал потрескавшиеся губы и проснулся с растерянным видом человека, который совсем забыл, где находится. — Воды, — прохрипел он. Он явно ожидал, что ему прислужит слуга, но Чон уже действовал. Он вложил свой бурдюк с водой в непослушную руку омеги. Ким жадно пил, вода стекала по уголкам рта, затем он моргнул, увидев, что Чонгук стоит на коленях рядом с ним, и посмотрел на себя. — О, черт.  Он был обнажен до пояса, и в лунном свете его кожа казалась фарфоровой. Румянец залил его от ключиц до ушей.  — Кажется, я потерял свое достоинство вместе с одеждой. —  Ночь теплая, — спокойно проговорил Чонгук.  Тэхён смущенно усмехнулся и потянулся за сброшенным халатом. Накидка, которую он нашел, была тонкой, как паутинка, и расшитой золотыми нитями. Это было бесценное украшение, которое Хосок, скорее всего, вытащил из сундука с подарками для жениха, приготовленными старейшинами. Когда омега небрежно накинул халат на себя, тот прилип к влажной коже и лег мягкими складками, ничего не скрывая. — Точно. Насчет твоей библиотеки, — объявил он, словно продолжая разговор, который они никогда не прерывали. — Видел любовные амулеты на демотическом языке на второй галерее? Настоящая мерзость. Однажды в Алжире я перевел один из них для французской графини, и она попыталась расплатиться со мной шампанским и… да ладно, неважно, чем еще… Чонгук обнаружил, что его губы невольно растягиваются. Он присел на самый край кровати, стараясь держаться на почтительном расстоянии. — Ты читаешь Демотику? — спросил альфа. — О да, и я вполне сносен. Я же талантливый археолог-любитель, который иногда совершенствует оригиналы, ты, наверное, в курсе моих увлечений, — Глаза Тэхёна внезапно заблестели от озорства. — В Каирском музее есть скарабей. Древнее царство, сердолик, предположительно уникальный и все такое. Ну, я сделал шесть таких же. Запоздалые семипалые близнецы. Пять продал, один оставил на удачу. Должно быть, где-то у Чимина валяется. Он продолжал говорить, рисуя в воздухе какие-то фигуры. Чонгук слушал и смотрел, не прерывая его, словно завороженный. Тонкая мантия соскользнула с одного из плеч омеги; он рассеянно натянул ее обратно и продолжил рассказывать о древней клинописи, которую держал в дрожащих пальцах в одной из комнат Багдада, о поддельном брачном контракте эпохи Птолемеев, который три месяца водил за нос Лувр, так что все мозоли того стоили.  Признания в вопиющей нечестности должны были шокировать Чонгука, но вместо этого они его очаровали.  Лунный свет любил Тэхёна. Он играл в ложбинке его горла, на изгибе ключицы, в выразительной дуге его бровей, когда он особенно возмущался методами хранения экспонатов в Британском музее. Ким чувствовал себя живее всего, когда был в движении. Его простые черты лица и густые брови становились выразительными, когда он хмурился из-за неправильно внесенной в каталог стелы или лукаво улыбался, вспоминая идеально выполненную подделку. Марлевая мантия лишь усиливала эффект случайного соблазна, окутанного восторженным дыханием. Тэхён был прекрасен.  Гораздо лучше, чем Чонгук наивно представлял себе по фотографии. Почти посреди фразы «...и как только у этого ужасного коротышки  хватило наглости утверждать, что я не смогу украсть браслет Шоты...»Тэхён широко зевнул и, казалось, забыл, что вообще что-то говорил. Его глаза закрылись, голова запрокинулась на подушке, на которой он полулежал, а рот так и остался приоткрытым.  Сон настиг его внезапно, как задутая свеча. Чонгук сидел неподвижно, в ушах громко стучала кровь. Через мгновение он встал, взял длинное одеяло и аккуратно укрыл им распростертого на полу скандально одетого чосонца.  Тэхён довольно вздохнул и, не просыпаясь, зарылся в тонкую шерсть. Чонгук позволил себе лишь одну вольность: он легонько, как перышком, смахнул со лба омеги выбившуюся прядь волос. — Болтун, — прошептал он так тихо, что его не услышал бы никто, кроме него самого. — Я уверен, что завтра найдутся те, кому будут интересны твои истории. Он снова устроился у подушки, положив нож на колени, и до рассвета наблюдал, как луна медленно плывет по небу.

***

К концу первой недели Тэхён стал привычной фигурой в городе на скале: бледный чосонец в свободной льняной рубахе, с чернильными пятнами от кончиков пальцев до запястья, с измерительной линейкой и стопкой бумаги, вечно торчащими из кармана абайи. Он проснулся рано. По мнению Хосока, это было вовсе не раннее утро, но, по его собственному гордому убеждению, уже почти рассвело. После кофе и завтрака он потребовал свежую бумагу, уголь и настоящую стальную линейку, если бы ребята смогли ее найти. Поначалу они не смогли, точнее, ни один из архивариусов не соглашался с ними расстаться, пока не прозвучали определенные предложения и угрозы. Затем он озадачил всех, спустившись вниз и проведя несколько часов в библиотеке, сидя на винтовой лестнице и зарисовывая золотую нагрудную пластину, на которую никто из них никогда особо не обращал внимания: он зарисовывал точную форму лепестка лотоса, расстояние между перьями на крыле сокола, крошечные иероглифы, спрятанные внутри застежки. — Предполагается, что это XII династия, — сказал он однажды Хосоку, высунув язык и что-то измеряя. — Но качество работы не то. Слишком изысканно. Думаю, это искусная подделка XXVI династии. Кто-то хотел выпендриться. Я полностью одобряю.  Парни переглянулись. Зная Кима, они ожидали, что в покоях вождя найдется несколько артефактов, которые со временем могли бы «затеряться». Но все оказалось на своих местах, а они сами стали слугами ученого-маньяка. Тэхён делал скрупулезные наброски. Жадные, но с любовью. Закончив страницу, он подносил ее к свету, хмурился и тут же начинал заново, если чувствовал, что линия дрогнула хоть на волосок. Синяки на его лице из фиолетовых превратились в желто-зеленые, а потом и вовсе исчезли. Разбитая губа зажила, остался лишь тонкий розовый шрам, который слегка дергался, когда он слишком громко смеялся. Вместе с синяками исчезла и сдержанность застенчивых жителей племени. Смелые соседи, позвали его в дом и угостили кофе, который, по его словам, был очень  густым. Ким храбро выпил три чашки, назвал напиток «нектаром богов» и на мучительно вежливом верхнеегипетском диалекте арабского языка спросил, как они его готовят.  Дети с любопытством тянулись за ним, выкрикивая с безопасного расстояния все, что знали на французском, английском, немецком и чосонском, ведь их вождь тоже чосонец, и получали в ответ радостные выкрики из списка арабских слов, которые Ким выучил в университете. Джин  и Хосок наблюдали за происходящим с недоумением, как преданные охотничьи псы, вынужденные уживаться с особенно дружелюбным и милым котом. Однажды днем они спускались по главной лестнице, ведущей из жилых помещений на уровень библиотеки, и Хосок, как всегда, идя на шаг позади, наивно спросил его:  — У вас есть дети? Вы уже в том возрасте, когда многие омеги заводят детей. Вам ведь двадцать пять?  Ким остановился так резко, что альфа чуть не врезался в него сзади. — Боже милостивый, — Он обернулся, прижав руку к сердцу в притворном ужасе. — Я очень жизнерадостный омега лет двадцати с небольшим, большое вам спасибо! Конечно, еще нет сорока! Дети! — Он сделал паузу, и юмор смягчился, сменившись чем-то более сложным. — Нет, нет. Никаких детей. Мне бы не хотелось навлекать проклятие Кимов на кого-то еще. Кроме того, мир и без большего от меня прогнил насквозь! Он говорил непринужденно, но его пальцы сжимали измерительную веревку, которую он крутил в руках, пока костяшки не побелели. Лицо Хосока вытянулось.  — Я всего лишь хотел... Тэхён быстро и ласково взъерошил волосы альфы, как когда-то взъерошивал волосы Чимина.  — Я знаю, что ты имел в виду, юный  Хосок. Очень мило с твоей стороны, я уверен! Но некоторые омеги рождены быть дядями, а не папами. Я скорее рассчитываю на то, что буду из тех, кто учит будущих отпрысков своего брата взламывать замки и подделывать подписи, а потом сбегает из страны, пока гувернантка не заметила. Он одарил их улыбкой, которая не коснулась его глаз, и продолжил спускаться по лестнице, напевая себе под нос какую-то мелодию, в которой слышалась подозрительная бравада. Хосок проводил его взглядом, а затем прошептал Джуну:  — Он все еще переживает из-за того, что его так неожиданно привезли сюда.  Джун кивнул, но на его лице все еще читалось беспокойство.  — Когда состоится церемония бракосочетания, все наладится, — сказал он с уверенностью.  В самый жаркий час Тэхён, забравшись в узкий альков на верхней галерее библиотеки, сидел, поджав колени, и с усердием монаха, освещающего страницу Священного Писания, обводил контур золотого браслета. Рубашка прилипла к спине от пота. Повсюду была пыль, грязь и песок. Обстановка была довольно удручающая, но омега был доволен своей работой. Он бормотал себе под нос, загибая пальцы (три миллиметра, точнее, три с половиной), когда на страницу упала тень. Чонгук стоял над ним, торжественный, в своих неизменных черных одеждах, с маленьким мешочком, который тихо позвякивал, и свертком бумаг, запечатанным красным воском. Ким поднял глаза и моргнул.  — Возможно, вас это удивит, но если вы пришли выселить меня за чрезмерный энтузиазм, я вынужден возразить. Я почти закончил. Губы Чонгука дрогнули в полуулыбке. Он присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и положил пакет и сумку на колени Тэхёну. — Сегодня мы поженимся, — сказал он легко, а у Кима внутри все сжалось.  Он и сам не знал почему. То, что за кулисами готовилась церемония, которую Чон, вероятно, раз десять просил старейшин отложить, не было чем-то из ряда вон выходящим. Кроме того, он очень удачно притворялся, что спит, или делал вид, что у него жуткие синяки и он не может встать, или прятался в одной из дальних ниш с лампой и углем, чтобы делать оттиски с красивых больших барельефов, которые они припрятали. Но он полагал, что всему хорошему рано или поздно приходит конец, в том числе и холостяцкой жизни — по крайней мере, пока. — Твое приданое. — Чон с трудом выдавил из себя эти слова. — В золоте. Мы решили отдать его тебе сейчас, чтобы ты знал, где оно, и мог спокойно отдыхать. А здесь, — он постучал по бумагам, — инструкции. На случай, если со мной что-то случится.  Тэхён сломал печать на конверте внезапно ставшими неловкими пальцами. Он поморщился. На первом листе был список погашенных долгов (все игорные дома от Александрии до Монте-Карло, все разгневанные директора музеев, все ордера). На втором листе были права на выпас скота, которыми он никогда не воспользуется, и теоретическое стадо пустынного скота. На третьем (он перечитал его дважды, чтобы убедиться) был банковский чек на сумму, достаточную для того, чтобы Чимин всю жизнь мог заниматься исследовательскими экспедициями и жить в лондонском особняке. Чек уже был отправлен его брату.  Тэхён медленно поднял глаза.  — Ты уже отправил ему это? Чонгук склонил голову, его уши под краем шарфа приобрели странный розоватый оттенок. Ким бросил взгляд через его плечо, вниз по лестнице. У входа в библиотеку сложа руки на груди стояли двое старейшин, самодовольные, как кошки, которые подставили блюдца, чтобы сливки сами в них стекли.  Тэхён прищурился, глядя на альфу, и понизил голос.  — Что за дьявольский ритуал они для меня задумали? Будет жертвоприношение? Меня изнасилуют при всех?  Чонгук прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Тэхён снова сложил документы и сунул их в карман вместе с другими обрывками бумаги.  В итоге церемония оказалась почти оскорбительно короткой. В маленькой боковой комнате, освещенной единственной лампой, старейший из присутствующих зачитал три строки на арабском, из которых Ким уловил только слова «опека», «клятва» и «до скончания веков». Чонгук произнес свою клятву низким, ровным голосом. Тэхёну удалось повторить свою часть за самодовольно улыбающимся старейшиной на арабском, и он ошибся только в одном глаголе. На этом все и закончилось. Ни процессий, ни жертвоприношений, ни неловких публичных поцелуев. Насилия.  Старейшины просияли, расцеловали Чонгука в обе щеки, поклонились Тэхёну с пугающей учтивостью и удалились, весьма довольные собой. Что-то они затевали и Тэхён обязан был узнать.  Омега моргнул, глядя на пустой дверной проем.  — У меня такое чувство, будто меня обманули. Где оркестр? Где окровавленный верблюд? Где обязательное лишение девственности на глазах у всего племени? Чон вдруг поперхнулся.  — Принести воды? — Ким предположил, что тот, должно быть, проглотил муху. — Эти твари, мухи,  повсюду. Несомненно, дело в проклятых верблюдах в конюшне внизу. 

***

Намджун появился в спальне через пятнадцать минут.  Он принес поднос, на котором лежала его самая героическая попытка изобразить английское благородство: чайник со сколами, в котором заваривалось бог знает что, две металлические чашки, тонкие бутерброды с хлебом и маслом, нарезанные ровными треугольниками, и тарелка с финиковым печеньем, слегка напоминающим сконы. Ким запихнул свой мешок с золотом (золотом!) и сопроводительные документы на дно сундука, который, судя по вывалившейся из него одежде, принадлежал ему, и набросился на послеобеденный чай, как изголодавшийся человек.  Он начал с фиников в шоколаде и не разочаровался. Лучше любого свадебного торта, который он когда-либо пробовал. Он сунул печенье в безмолвно протянутую руку Чонгука, надеясь вывести его из молчаливой задумчивости. Может Чонгуку действительно не нравились эти дерзкие шутки. Киму следовало об этом подумать. Он назвал печенье восхитительным, а обслуживание еще лучше.  Намджун с торжественной гордостью налил какого-то подозрительно бледного чая и застыл в нерешительности, явно не желая уходить. В комнату вбежал Хосок, чтобы отдать несколько пустых альбомов для рисования. Он буквально светился от радости, что ему удалось полюбоваться молодожёнами, и потянул Джуна за рукав, явно будучи большим романтиком.  Дверь закрылась.  Наступила тишина.  Чонгук даже не издавал звуков, пока жевал.  Странный человек. Ким попробовал чай, обнаружил, что это приторно-сладкая мятная смесь, вылил ее обратно в чайник и тут же зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть. — Боже правый, прости меня, супруг. А я и не знал, что юридические узы, связывающие с другим человеком, это очень утомительно. — Он окинул взглядом кровать, потом Чонгука, просто… на мгновение… на всякий случай… а потом снова посмотрел на кровать. — Думаю, в честь этого события я вздремну. Желание альфы определенно горело, но в его глазах светилась беспомощная теплота.  — Спи, — просто сказал он. — Я буду тут. Ну разве это не раздражающе благородно?  Ким вздохнул и, не раздеваясь, прямо в обуви, забрался на ковер. Через несколько секунд он уже спал. Альфа долго сидел, глядя на него, на руку, которая лежала под щекой омеги, на шрам, едва заметный из-под рукава. Наконец Тэхён задышал тихо и ровно, совсем не так, как во время его ночных кошмаров. Чонгук снял ботинки, медленно вытянулся на самом краю кровати и позволил себе расслабиться, устроившись достаточно близко к своему спутнику, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, но не пересекая черту.