NO DRAMA

Куда бы Тэхён ни направлялся, рядом с ним неизменно появлялся Чонгук, будто ему и не нужно было ничего говорить. Он просто возникал из ниоткуда, впивался в омегу взглядом, пугающим и одновременно странно притягательным, и молча застывал в дверях, пока Ким пил кофе с дедушками, с которыми едва мог поддерживать разговор. Иногда казалось, будто он возникает прямо за спиной Тэхёна на лестнице библиотеки, бесшумно, как призрак. Первое время эта неотступная слежка даже казалась по-своему романтичной, с лёгким готическим оттенком, но иллюзия рассеялась уже через день. Очень скоро его постоянное присутствие и привычка вмешиваться во всё подряд начали откровенно раздражать. Каждое утро Хосок аккуратно разворачивал бинты на ребрах омеги, цокал языком, глядя на бледнеющие синяки, и осторожно наносил сильно пахнущую мазь. Чонгук дважды наблюдал за этим ритуалом, и с каждым разом его челюсть сжималась все сильнее, пока на третий раз он просто не встал между ними.  — Я займусь им, — строго проговорил вождь.  Хосок открыл рот, но, взглянув на напряженное лицо альфы, неохотно, но послушно покинул комнату. Тэхён остался наедине с мужем, чьи руки были далеко не такими нежными, как у того же Хосока. Чон с мрачной сосредоточенностью разматывал льняные бинты. Когда последний слой был снят и обнажилась карта старых шрамов от ударов плетью на спине омеги, Чонгук зашипел сквозь зубы, словно его самого ударили. Прекрасно понимая, что именно он обнаружил, Тэхён попытался пошутить.  — Ах да, не обращайте внимания. Видите ли, в Итоне дают очень основательное образование! Пальцы Чона замерли на морщинистой линии чуть ниже его лопатки. Тишина была такой полной, что Ким слышал, как кровь шумит у него в ушах. — Не все эти шрамы оставлены в какой-то варварской школе, — наконец едва слышно произнес альфа. — Есть и более старые, и свежие. — Ну, — медленно произнес Тэхён. — Да, некоторые появились раньше, а некоторые позже. Разумно ведь.  Руки Чонгука снова пришли в движение, он ощупывал ребра, втирал прохладное масло, но исходящая от него ярость была почти осязаема. Тэхён замер, как замирают рядом со зверем, который может броситься или укусить. Особенно с верблюдами, черт бы их побрал.  Тэхён сторонился Чонгука, опасаясь близости, тогда как сам Чонгук, напротив, терпеливо приучал его к своему присутствию.

***

Следующим полем боя стала библиотека. Чонгук устроился на лестнице над той нишей, которую выбрал Тэхён, якобы для того, чтобы проверить состояние библиотеки, но на самом деле он следил за омегой, как ястреб за мышью. Когда мужчина двигался, его тень заслоняла свет лампы; его колено касалось спины омеги при каждом движении; его тихое дыхание постоянно отвлекало. На третий день терпение Тэхёна лопнуло. Он откинулся на спинку стула и довольно раздраженно обратился к потолку:  — Не могли бы вы перестать дышать мне в затылок, как стервятник? Некоторые пытаются работать.  Тэхён снова склонился над своим наброском, яростно почесывая надпись.  — Чонгук, иди почитай свою табличку. Я уверен, что где-то там есть хороший трактат о благородном потрошении... Ему не дали договорить. Вот он сидит, скорчившись, в нише, а в следующее мгновение большая рука обхватывает его за шею сзади, его поднимают и разворачивают, и он упирается лицом в твердую грудь Чонгука. Уголек выпал из его руки, со стуком упал на каменный пол и раскололся пополам. Другая рука альфы железной хваткой обвила его талию, прижимая к себе. Тэхён чувствовал запах кофе и ветра пустыни, исходивший от мантии вождя, ощущал биение чужого сердца у себя в груди. Он осмелился поднять глаза, но лишь на мгновение. Глаза Чонгука стали почти черными. — Как смеешь? — грубо и яростно произнес Чон. — Отныне будешь обращаться ко мне с должным уважением. Что за слова? Стервятник?  Сердце Тэхёна ухнуло куда-то в ботинки. По коже побежали мурашки, во рту пересохло. На какую-то головокружительную секунду ему показалось, что Чонгук вот-вот его поцелует (или сильно встряхнет, а в идеале и то, и другое). Он чувствовал дрожь в чужой руке у себя на пояснице, едва сдерживаемую силу. Чон оттолкнул Тэхёна, словно обжегшись, и ушёл.  Тэхён застыл на месте, медленно поднеся руку к затылку, где все еще ощущалась хватка альфы. Его пульс бешено колотился, а другие части тела не скрывали своего интереса. Он медленно и прерывисто выдохнул, почти усмехнулся.  Тэхён не сразу понял, что испытывает. Сначала была лёгкая тревога, что-то внутри сжалось, когда его удержали. Но тревога вдруг перешла в странное, тёплое возбуждение, которое он не мог прогнать. Было ощущение запретного, смесь страха и желания, которую невозможно было назвать иначе. Это было одновременно пугающе и маняще.  Он сам себе не верил, смесь ужаса, любопытства и запретного удовольствия кружила голову. И чем сильнее он пытался понять, что это за чувство, тем больше оно окутывало его, как дым, в котором невозможно дышать, но невозможно и оторваться. Ким наклонился, чтобы взять уголек, обнаружил, что рука слишком сильно дрожит и не может провести ровную линию, и решил, что, пожалуй, ему все-таки стоит немного полежать. Где-то в извилистых коридорах скалистого утёса Чонгук, без сомнения, корил себя за то, что считал недостойным поведением.  Тэхён же, со своей стороны, уже строил планы, как бы ему так себя повести, чтобы заслужить повторное представление (желательно с меньшим количеством одежды и большим количеством хватаний). Брак, подумал он, оказался гораздо интереснее, чем он ожидал.

***

После инцидента в библиотеке он продержался ровно четыре дня, прежде чем непреодолимое желание пошалить стало совсем невыносимым. Он убеждал себя, что это просто научное любопытство. Он убеждал себя, что просто разминается. Он убеждал себя во многом, но ни одно из этих объяснений не помогало понять, почему он считал время до смены патрулей, следил за перерывами на обед у альф и репетировал невинное выражение лица, которое когда-то вводило в заблуждение таможенников от Неаполя до Нью-Йорка. Правда была проще и гораздо более постыдной: он хотел, чтобы Чонгук снова вышел из себя. Он хотел, чтобы эти широкие ладони сомкнулись на его запястьях, или на затылке, или (боже упаси) на ягодицах. Он хотел, чтобы его притянули к себе, отругали, может быть, даже поцеловали или просто хорошенько взбудоражили. Воспоминание о том, как он прижимался к груди Чонгука, жгло его изнутри, как лихорадка. Всю его жизнь с ним обращались как с вещью неодобрительно настроенные мужчины. Разница была в том, что властная манера Чона не казалась ему карательной, и тело Тэхёна реагировало на эту новизну с энтузиазмом, который откровенно шокировал. В общем, он решил отправиться туда, куда не следовало. Точнее, туда, куда ему прямо сказали не ходить. К сожалению, они, похоже, забыли, что пробираться туда, куда ему нельзя, это у него в крови. Это было так же естественно, как искать то, на что ему не следовало смотреть, брать то, до чего его грязные руки не должны были дотрагиваться, и с любовью копировать священные сокровища, которые он не имел права имитировать. Он просто ничего не мог с собой поделать. Его ладони так и тянулись к чему-то непристойному. И конечно же это подтолкнуло бы Чон Чонгука к каким-нибудь страстным действиям. Требовалось кое-что спланировать. Джин и Джун были на удивление бдительными слугами. А у самого Чона, казалось, было шестое чувство на всякие шалости. Тэхён чувствовал на себе его взгляд, даже когда невинно читал (ну, то есть делал вид, что читает, а сам обдумывал свою маленькую авантюру). Но Ким Тэхён однажды провез мумию через три пограничных пункта, не имея при себе ничего, кроме своего обаяния. Пара преданных нянек и тюремщик в лице мужа, с которым его свела судьба, вряд ли представляли собой непреодолимое препятствие. Он подождал до послеобеденного момента, когда большая часть обитателей комплекса разошлась по восточному крылу. Хосок спорил с поваром о том, как правильно готовить заварной крем. Джуна отправили за чернилами. Чон на рассвете уехал осматривать дальний колодец и должен был вернуться только к сумеркам. Ким ускользнул, надев самую простую мантию, какую только смог найти, и повязав шарф так, чтобы он наполовину закрывал лицо. Он взял с собой лампу, маленький блокнот и легкомысленное отношение к жизни человека, собирающегося совершить небольшое святотатство во имя науки. За тканым шелковым занавесом, украшенным двенадцатью племенными символами, начинались задние туннели, о которых он мечтал. Тэхён видел, как старейшины часто исчезали за этим занавесом. Разумеется, он был очарован. Когда он проходил за занавес, его кожа покрылась мурашками от волнения. От вида первой камеры у него перехватило дыхание. Природную пещеру много веков назад расширили, превратив в идеальный восьмиугольник. С потолка свисали шелковые знамена, на каждом из которых была вышита своя интерпретация образа Гора. В центре в черной воде, как в зеркале, отражался свет его лампы. На дне, отчетливо видимом сквозь кристально чистую воду, лежало золото или, скорее, электрум: ожерелья, браслеты, статуэтки соколов, сотни тонких пластин, выгнутых в форме цветов лотоса, подношения, которые складывали сюда на протяжении многих поколений и не трогали. Пальцы Тэхёна дрогнули, но тут же успокоились. Он годами добывал артефакты ради наживы и личного интереса, но это было что-то другое.  Это принадлежало Чонгуку.  Он был не из простых. Вместо этого омега сел на резной каменный бортик, осторожно провел пальцами по воде и стал смотреть на золотистое мерцание внизу. Когда ему удалось оторваться от созерцания, он обнаружил, что за первой комнатой есть еще много других: одна из них была заставлена алебастровыми сосудами, запечатанными смолой. Ким прошел мимо них в молчаливом почтении, сразу почувствовав, что находится в месте, где покоятся останки сотен, если не тысяч погибших, живших здесь на протяжении многих веков. Неудивительно, что за этой комнатой была еще одна, расписанная сценами взвешивания сердца, с изображением прекрасной и ужасной богини, терпеливо ожидающей со своим пером.  В другой комнате стоял одинокий стул из черного дерева, инкрустированный электрумом, лицом к пустой стене, на которой в свете лампы виднелись лишь едва различимые следы стертых надписей, словно кто-то когда-то сидел здесь и наблюдал за тайнами, недоступными для смертных. Тэхён потерял счет времени за исследованиями.  Когда удивление стало слишком сильным, чтобы его можно было удержать в голове, он начал набрасывать схематичные изображения. Он бормотал себе под нос свои лучшие попытки перевода, словно молитвы. Он не притронулся ни к одному из подношений, хотя его ладони зудели от привычной жадности. В конце концов усталость и гнетущая тишина заставили его вернуться в обитаемые коридоры. Он уже почти добрался до шелковой завесы, когда на него, словно огромная разъяренная хищная птица, обрушилась тень. Чонгук. Альфа явно сразу же спустился вниз, чтобы найти мужа, после того как  добрался до пустого дома. Его мантия все еще была в пыли, а глаза потемнели, как грозовое небо.  Несомненно, кто-то из слуг замешкался и случайно выдал его, вместо того чтобы прикрыть.  В наши дни слуги такие непостоянные. Им нельзя доверять.  — А. Ты вернулся пораньше, — радостно сказал Тэхён. —  Как.. неожиданно.  Чонгук ничего не сказал. Он просто обхватил Тэхёна рукой за шею, как в библиотеке. На этот раз его ярость была холодной, пальцы твердыми, большой палец с силой надавил на пульсирующую точку под челюстью. — Тебе сказали, что эти проходы запрещены, — спустя мгновение тихо произнес альфа. Ким сглотнул. Хватка была крепкой и уверенной, и проигнорировать ее было невозможно. Он не мог отвести взгляд от разъяренных глаз Чонгука.  — Я просто любовался, ничего не крал. Это была чисто научная экспедиция. — Ким вздернул подбородок, довольно жалко пытаясь вырваться из хватки вождя, хотя на самом деле не собирался этого делать. — Ты мог упасть. Некоторые бассейны глубокие. Чем дальше, тем хуже воздух.  — Я был осторожен, — пообещал омега. Он поднял свой тусклый фонарик и порылся в кармане в поисках альбома для рисования, вяло пытаясь доказать свою невиновность. — Вот!  — Осторожность здесь неуместна, — сказал Чон. — Это священное место. Дикий, разъяренный взгляд Чонгука метнулся к губам Тэхёна и снова устремился в сторону. Его рука лишь раз сжалась на затылке, так слабо, что это могло быть случайностью. Затем он отпустил его и отступил на шаг, тяжело дыша. — Иди в нашу спальню, — грубо сказал он. — Я приду, когда успокоюсь.  Ким проскользнул мимо него, сердце его бешено колотилось, и, спотыкаясь, побрел обратно к обитаемым коридорам с торжественным видом человека, идущего на эшафот, на который он сам напросился. Чон шел в нескольких шагах позади, почти бесшумно. Альфы сбились в кучку за шелковой занавеской. Лицо Джина было пепельным, Хосок, казалось, вот-вот расплачется, даже Джун, который обычно был невозмутим и занимался готовкой, а также ходил за водой и другими вещами для остальных, стоял там, заламывая руки. Казалось, они готовы были от стыда броситься со скалы. Джин тут же шагнул вперед и вдруг начал врать напропалую.  —Чон Чонгук, это я виноват. Я оставил свой пост. Ким Тэхён не мог знать, что вход в усыпальницы предков запрещен... — Полная чушь, — вмешался Тэхён, бодрясь, несмотря на подступающую тошноту. — Я прекрасно все понимал. Я просто ужасный притворщик. Продолжайте, джентльмены. Я за расстрел. Он прошел мимо них с таким достоинством, какое только мог изобразить, предчувствуя неминуемую и, будем надеяться, суровую выволочку. Чон остался с ними, его арабский был низким и гневным. Ким лишь надеялся, что из-за него у них не возникнет серьезных проблем. При первой же возможности он обязательно скажет вождю, что во всем виноват он сам.  Когда он вошел в спальню, она показалась ему огромной. Он зажег лампы, прошелся по комнате, сел на кровать, снова встал, снова прошелся. Он знал, что с минуты на минуту в комнату ворвется разъяренный муж и наконец-то устроит взбучку, которой он добивался уже несколько дней. Порка, встряска, что-то такое, что заставит его почувствовать себя на своем месте, что-то властное, грубое и требовательное, что-то такое, что наконец заставит его замолчать и сделает его податливым, послушным и сговорчивым. От одной мысли об этом у него встал. Когда занавеска в спальне наконец отодвинулась, Чон заполнил дверной проем, словно грозовая туча. Его грудь вздымалась и опускалась, словно он взбегал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Он нарочито медленно задернул за собой штору, а затем долго и мучительно смотрел на супруга. Ким тут же перешел в наступление, он никогда не был трусом. — Ну? — потребовал он, вздернув подбородок. — Давай уже! Кричи, бей меня, приконай к стене, делай все, что требует кодекс этот... ваш. И знаешь, не я один тут обманщик. Ты говорил, я в безопасности, а сам задушить меня готов за оскорбление. Да, я был очень плохим. Но ты не лучше.  Чонгук в два шага пересек комнату. Ким приготовился к чему-то очень приятному, возможно, к грубому толчку в ближайшую стену. Но вместо этого альфа обхватил его лицо обеими руками и поцеловал. Это был не карающий поцелуй. Чонгук целовал его, словно человек, утопающий в собственной сдержанности, яростно, с отчаянием, но в то же время мучительно нежно. Тэхён беспомощно застонал и попытался прижаться к нему еще теснее, чтобы поцелуй стал грубее, чтобы это было жесткое прикосновение, которое он привык терпеть. Но Чон с легкостью контролировал ситуацию: одна его рука скользнула к затылку омеги, а другая легла на его бешено колотящееся сердце, словно пытаясь его успокоить.  Сильные руки подняли его и уложили на кровать. Ким выгнулся, ожидая, что его разделят, прижмут к кровати и возьмут наконец-то. Вместо этого Чон просто накрыл его своим телом, словно тяжелым одеялом. Одно его бедро осторожно легло между ног Кима, и сквозь слои льна и шерсти отчетливо проступала твердая линия его возбуждения, но он безжалостно сдерживался. Его руки не переставали двигаться, поглаживая бока Тэхёна, проводя по его шее, исследуя каждый сантиметр обнаженной кожи, словно запоминая ее. Не было ни покусываний, ни укусов, ни грубых прикосновений. Когда Тэхён отчаянно рванулся вверх, Чон перенес свой немалый вес чуть в сторону, чтобы сохранить дразнящую мягкость движений, равномерное давление, которое обещало удовлетворение, но не торопило и не заставляло. Это было невыносимо. Ким корчился от ярости, слезы застилали ему глаза. Всю свою жизнь он провоцировал аристократов, кредиторов и жестоких влиятельных людей, но никто никогда не отвечал на его насмешки так. Альфа отстранился ровно настолько, чтобы прижаться лбами, тяжело дыша. — Вот, чосонец, — прошептал Чонгук низким сдержанным голосом. — Вот что ты получаешь, когда пугаешь меня до полусмерти.  Затем он притянул омегу к себе, прижал его к своей широкой груди и обнял. Одно мощное бедро оставалось неподвижным и твердым между ног, пока тот беспомощно и униженно извивался. Каждое отчаянное движение его бедер встречало лишь ровное тепло и легкое прикосновение губ Чонгука к его виску. Ким медленно, стыдливо, сквозь два слоя ткани, содрогался и беззвучно рыдал, пока оргазм накатывал на него неудержимой волной. Это было самое эротичное и самое унизительное, что с ним когда-либо случалось. Когда дрожь наконец утихла, Тэхён лежал обмякший и опустошенный, уткнувшись лицом в шею мужа, и его униженные слезы капали на темную мантию. Чон не ослаблял объятий. Его собственное возбуждение все еще пульсировало, нетронутое и игнорируемое.  Голос омеги, когда он вернулся, был тихим и надтреснутым. — Этим я должен был быть наказан? Что ж! Ты преуспел, это точно! Давай ещё раз.  Рука альфы медленно и благоговейно скользнула по его боку.  — Ты был прекрасен, когда брал от меня то, что тебе было нужно. Боюсь, я чудовище, раз вообще прикоснулся к тебе, зная, что ты испытываешь мое терпение, — прошептал он, уткнувшись в волосы, и в его голосе действительно слышалось сожаление. — За это я прошу у тебя прощения.  — Тебе даже не стыдно, — обвиняющим тоном произнес Тэхён. Как мог Чонгук испытывать стыд, если его нежные пальцы все еще скользили вверх и вниз по ребрам омеги, прохладные и не менее настойчивые, чем те, которыми он ласкал его несколько минут назад, когда тот смотрел на него снизу вверх, приоткрыв влажный рот и извиваясь вокруг твердого, как железо, бедра в черной штанине. Чон крепче прижал его к себе, одновременно яростно и нежно.  Слишком уставший, чтобы спорить с этим невероятно благородным человеком, Ким просто судорожно вздохнул, уткнулся лицом ему в плечо и впервые в жизни позволил себя обнять, не готовясь к неизбежному удару.