NO DRAMA

Чимин месяцами, а может, и годами оттачивал искусство ожидания плохих новостей. Тэхён всегда был свободным омегой, но он не из тех, кто оставляет брата в подвешенном состоянии на несколько месяцев без вестей.  Стоит ли говорить, что Чимин забеспокоился.  Он писал письма в консульства по всей Северной Африке, в тюрьмы для должников, в музеи и во все игорные дома, куда только можно было обратиться с этим вопросом. Последнюю открытку от Тэхёна (помятую, из Танжера, с обещанием, что он «нашел что-то грандиозное») Чимин прикрепил над столом, как некролог. Однажды серым днем, когда в воздухе особенно сильно пахло угольным дымом, его банкир, бледный и крепко сжимавший в руках бухгалтерскую книгу, словно боясь, что она выскользнет у него из рук, пришел к нему домой. — Понимаете, Чимин, — начал он, как всегда неловко запинаясь, подбирая правильный момент, — Вы получили… банковский перевод. Довольно крупный. Нам пришлось его проверить, настолько он был необычным. Поэтому я и приехал лично. От суммы, которую он назвал, у Чимина закружилась голова. Первой связно оформленной мыслью было: Тэхён мертв.   Чимину удалось не расплакаться перед банкиром.  Позже он все-таки расплакался, сидя на полу в кабинете и уткнувшись лицом в один из старых университетских шарфов Тэхёна, от которого все еще слегка пахло им (бурбоном и одним из его ужасных модных мускусных одеколонов). Банкир почти ничего не смог рассказать ему о происхождении средств, только то, что они были переведены через закрытый египетский банк, связанный с британским посольством, и что в сопроводительном письме упоминалось «вознаграждение за оказанные услуги». Ни имени отправителя, ни пояснений. Чимин потребовал подробностей, но мужчина лишь пожал плечами и пообещал навести справки.  Этого было недостаточно.  На следующее утро, рано, Чимин всерьез взялся за охоту. Он начал с посольства в Лондоне, с высоко поднятым подбородком и пачкой бумаг в руках, словно с оружием, явился в Министерство иностранных дел. Клерки были чопорно вежливы, но совершенно бесполезны: они утверждали, что ничего не знают о «деле Кима» в Египте. «Возможно, это частное дело», — предположил один из них со снисходительной улыбкой. Чимин надавил на них, упомянув огромную сумму и связь с Египтом, но они ушли от ответа, сославшись на «дипломатическую неприкосновенность».  Он ушел в гневе, убежденный, что они что-то скрывают.  Затем он отправился в сам банк. Он ворвался в кабинет управляющего и потребовал предоставить ему бухгалтерские книги, выписки по счетам и вообще все, что у них есть. Учитывая, что омега был довольно важным клиентом, о чем свидетельствовал большой номер рядом с его именем в их картотеке, управляющий филиалом сдался почти без сопротивления, уступил ему свой стол и огромное кожаное кресло на весь день и попросил клерка принести жалкую кучку документов, связанных с его фамилией.  В документах, подтверждающих перевод, в исходных кодах упоминалась «племенная реституция», но Чимин не нашел ничего, что могло бы быть связано с бизнесом брата. Даже подпись, подтверждающая перевод из египетского банка, была почти неразборчивой, но, прищурившись, он смог разобрать Мохамед Ибн Ахмед.  — О, ради всего святого, — воскликнул Чимин, в отчаянии всплеснув руками. — Что же произошло с тобой, Тэхён? Что за Мохамед?  — Все это очень странно, — признал менеджер, ставя перед ним чашку чая в качестве жеста примирения. Он действительно хотел вернуться в свой кабинет до конца рабочего дня. — Но с деньгами все в порядке. С нашей стороны никаких проблем.  Чимин с несчастным видом допил чай и ушел, прихватив с собой стопку быстро переписанных бумаг и еще одну подсказку, которая только еще больше все запутала: упоминание о «форпосте в Фиванских долинах», едва заметное на бланке подтверждения, который им прислали во время расследования, как будто кто-то заполнил еще одну форму прямо поверх первой, размашистым почерком и тупым пером.  Это была самая нелепая и удручающая подсказка. Те Фивы, о которых он знал, в Египте, а судя по всему, речь могла идти о греческих Фивах! Ведь они представляли собой обширную территорию с пустыми некрополями, раскинувшуюся на 40 с лишним миль среди раскаленных пустынных холмов и долин. Маловероятно, что, приехав туда, Чимин найдет хоть кого-то живого, кого можно было бы расспросить, не говоря уже о его бедном пропавшем брате. Затем он обратился к ученым, коллегам из Британского музея и Оксфорда, недавно вернувшимся с раскопок в Египте. Он разыскал их и расспросил в их любимых чайных, не слышали ли они каких-нибудь слухов о необычных делах в сфере археологии в Египте или об этом аванпосте в Фиванской долине. Большинство покачали головами, но один пожилой профессор, имевший хорошие связи с дипломатами Министерства иностранных дел и недавно вернувшийся из Луксора, наклонился  и подмигнул.  — Эта база стражей. Там из наших никого нет. Я слышал, что им письма вообще не пишут. До них они не доходят. Они скрытные люди. Должно быть, у них намечается какое-то дело. Почему ты спрашиваешь, мальчик?  Когда Чимин упомянул Тэхёна, выражение лица учёного сменилось нежной ностальгией.  — Ким Тэхён? Очаровательный парень. Всегда ценил красивые вещи.  Чимин поблагодарил его и быстро извинился, чувствуя дурноту. С богатыми торговцами антиквариатом дела обстояли еще хуже. Он запомнил некоторые имена из кратких упоминаний Тэхёна и нашел еще больше в его старой записной книжке. Затем он вышел на них через сотрудников музея. Все они были альфами в возрасте, за пятьдесят или за шестьдесят, и большую часть времени проводили в своих роскошных клубах в Мейфэре. Все они по-своему любили Тэхёна и с одинаково обезоруживающими подмигиваниями и ухмылками вспоминали как о его «проклятых подделках», так и о «приятном обществе».  — Ваш брат был таким милым мальчиком, — сказал один седовласый коллекционер, сверкнув глазами и наливая себе еще хереса. — И таким красноречивым. Всегда умел очаровать альфу, чтобы заключить сделку.  Другой, довольно тучный лорд, великодушно предложивший Чимину пожить на его вилле в Каире, услуга, которой он определенно не стал бы пользоваться, откровенно ухмыльнулся при упоминании имени Тэхёна.  — О, дорогой мой, у него такой подход к покровителям. Он вечно попадает впросак. Думаю, вы и без меня знаете своего брата.  На самом деле Чимин не был в этом уверен. — Насколько я слышал, в последний раз он ссорился с греками из-за позолоченного динара аль-Амира. Бесстыдник, ведь у него в карманах полно своих денег! Помяните мое слово, он где-то прячется в тени. — Он посмеялся, но тут же осекся, чуть не пролил портвейн на жилет, словно внезапно вспомнив, что разговаривает с молодым омегой, а не с одним из своих приятелей по клубу. — Ну что ж! Тебе не стоит забивать свою маленькую головку. Лучше сходи на Бонд-стрит и потрать его деньги, пока не нагрянули кредиторы.  Чимин терпел, пытаясь выведать подробности о контактах с торговцами древностями или о стражах, о которых упоминал старый профессор, но в конце концов уходил с каждой встречи приунывший и слегка пристыженный. Казалось, что никто уже много месяцев не видел Тэхёна и ничего о нем не слышал.  Вернувшись в свой кабинет, Чимин принялся изучать личную библиотеку и ящики для хранения вещей, которые Тэхён оставил на чердаке, сопоставляя скудную имеющуюся у него информацию.  Единственное, что было похоже на стражей— это смутное упоминание старых бедуинских легенд в  фольклорных текстах. Чимин мало что знал о кочевых народах, которые жили и кочевали по пустынным землям, если не считать непристойных описаний в любовных романах, которые можно было найти только в дальнем углу библиотеки, где выдавали книги напрокат. Ему приходилось признать, что для омеги, посвятивший себя Египту, и для омеги, в жилах которого текла чосонская кровь, это было большим упущением в образовании, и, возможно, ему было очень стыдно, ведь, насколько он знал, эти люди могли быть его родственниками. Учитывая связи их рода. Порывшись в пыльной коробке с бумагами, битком набитой старыми оксфордскими заметками Тэхёна, он нашел забытую фотографию. На ней, сделанной до Первой мировой войны, все четверо торжественно стоят перед сухим фонтаном в старом особняке. Папа с отцом и он с братом. Папа выглядит изможденным и заторможенным из-за лауданума, его красивая оливковая кожа кажется бледной даже на фоне сепии. Папа умер всего несколько месяцев спустя, после этого снимка. Чимин, которому на фотографии всего тринадцать, почти улыбается, но неуверенно, и даже тогда его пальцы слепо тянутся к руке Тэхёна. Тэхён тут такой красивый, измученный, худой как тростник, он весь съежился от того, что рука отца сжимает его плечо, впиваясь в него мертвой хваткой, а глаза Тэхёна смотрят в камеру с безмолвной мольбой. У Чимина перехватило дыхание. В тот момент он ненавидел отца как никогда раньше — ненавидел его за синяки и ссадины, которые Тэхён скрывал от него, за те ночи, когда он запирал дверь кабинета на ключ, за то, что из-за отца его брат ввязался в эту жизнь, полную бегства, лжи и пьянства, лишь бы сбежать из поместья и его призраков. Это из-за него Тэхён столько лет был для него потерян, убегал от высоких теней на разных континентах.  Всхлипнув, Чимин вырвал фотографию с изображением отца, разорвал бумагу на мелкие кусочки и развеял их, как пепел, над очагом. Четыре недели спустя он сошел с поезда и сел на самый быстрый пароход до Александрии, с сухими глазами и пугающе спокойный.  Чимин оставил указания: основную часть денег вложить, часть оставить на расходы, а остальное потратить только на одну цель: найти Тэхёна, живого или мертвого. *** Мин Юнги в свое время обслуживал множество отчаявшихся путешественников, но ни один из них не был похож на  Чимина. Чимин вошел в прокуренный бар отеля в респектабельном льняном походном костюме, с праведным гневом на лице и двумя кобурами на бедрах. Он положил на барную стойку конверт, такой большой, что Юнги несколько раз моргнул, проводя большим пальцем по пачке купюр.  По правде говоря, поначалу Юнги думал, что Чимин просто маленький чудик, который гоняется за пустынными сказками из-за неуместного горя. Он уже слышал имя его брата, и в этих краях оно не внушало ни доверия, ни уважения. В каком-то смысле Мину было жаль. Но жалость не помешала ему с готовностью принять его деньги. Однако три месяца, в течение которых Чимин вкладывал в дело и деньги, и свои странные книжные догадки, заставили Юнги пересмотреть свое мнение. Чимин был настоящей зубрилой, особенно когда раздражал его тем, что отказывался поднимать глаза от своих скучных пыльных книг, которые рассматривал сквозь нелепые маленькие очки. Но его сказочные зацепки о стражах были настоящими. Вопреки всему, казалось, что племена пустыни не только существуют на самом деле, но и, что невероятно, в настоящее время тесно сотрудничают с египетским правительством.  Кроме того, они каким-то странным образом выплатили долги некоего Ким Тэхёна от Александрии до Марракеша, тихо, эффективно и таким золотом, что даже самые опасные и злые люди внезапно забывали, что когда-либо слышали фамилию Ким. Юнги размышлял о том, как бы помягче сообщить эту новость. Возможно, так: «Твой брат жив, Чимин, но, скорее всего, сейчас он согревает постель какого-нибудь военачальника в пустыне, и, честно говоря, если он у него на побегушках, то это, пожалуй, лучший исход для такого отъявленного мошенника, как Ким Тэхён». Да. Примерно так оно и было. Юнги как раз репетировал одну из своих лучших попыток деликатно сформулировать мысль, когда дверь «Ройял-бара» распахнулась и влетел Чимин с пухлой пачкой писем в одной руке и убийственным выражением лица. — Они продали его! — крикнул он на весь зал.— Британское правительство и Министерство по делам Египта продали моего брата в рабство! Какому-то развратному, старому вождю, который, наверное, держит его прикованным в своем гареме из симпатичных омег. В баре воцарилась тишина, путешественники, археологи и пьяницы навострили уши, ожидая следующей захватывающей части этой увлекательной истории. Мин  медленно встал.  — Чимин... Чимин швырнул письма на стол и одновременно высыпал из карманов пальто пару коробок с новенькими патронами.  — Эй эй, Чимин, — быстро поправился он, снова садясь и послушно глядя на письма. Сквозь тонкие конверты проступал размашистый, раздражающий почерк Тэхёна, написанный каким-то непонятным шифром. — Он писал мне несколько месяцев, — прошипел Чимин. — Посольство засекретило его письма. Сказало, что это «конфиденциальная дипломатическая переписка». Конфиденциальная! Они продали его, Юнги! За винтовки и политические преференции! Я еду туда, чтобы забрать его, и клянусь, я пристрелю любого, кто попытается меня остановить! Чимин открыл одну из коробок с патронами и начал проверять заряды в своих потрепанных револьверах. Юнги провел рукой по лицу. Он подозревал, что совсем скоро где-то в пустыне вот-вот пройдётся ураган ростом 160 см в очках и походных ботинках. Хотя Чимин был очень богатым ураганом. А Юнги был довольно хорошим проводником по пустыне. И у него тоже было оружие.  Он одним глотком допил виски. — Ладно, Чимин, — сказал он, надевая шляпу. — Но когда мы приедем, лучше, чтобы я говорил первым. Что-то мне подсказывает, что твой брат водится с весьма опасными типами. Глаза Чимина сузились до опасных щелочек. *** Не прошло и двух дней, как Чимин возненавидел верблюдов с древней и оправданной злобой. Каждый рывок животного вызывал у него тошноту. Седло, якобы самое лучшее из тех, что можно купить за деньги, явно было сконструировано садистом. К третьему дню у него стерлись бедра, болела спина, и он начал мысленно сочинять гневные письма в Королевское географическое общество по поводу их откровенно мошеннических изображений легендарной пустынной лошади. Его проводник по пустыне и, как ему пришлось неохотно признать, телохранитель, Юнги ехал рядом с ним с таким невозмутимым видом, словно родился на верблюде. Хуже того, он все время пытался завязать разговор, в то время как Чимин был слишком занят переживаниями за бедного брата и попытками удержаться на своем ужасном скакуне.  Но хуже всего было осознание того, что им придется проделать этот ужасный путь еще несколько часов, чтобы добраться до предполагаемого форпоста в Фиванской долине, который люди называли псевдобазой стражей. А потом им, возможно, еще десять дней придется следить за караванами с припасами! Все зависело от того, насколько глубоко эти стражи спрятались в дюнах Сахары. Чимин очень надеялся, что до Ханаана им не придется добираться так далеко! Он чувствовал, что отвечать Мину односложно и бормотать сквозь зубы ругательства — это довольно миролюбиво с его стороны, учитывая, в каком унылом положении они могли оказаться.  Сами Фивы оказались именно такими, какими их все себе представляли. Гробница. Некрополь. В полуразрушенной сторожке они нашли небольшой запас нагретой солнцем воды и помятые армейские пайки, оставшиеся с войны. Чимин инстинктивно понял, что это и есть пресловутый «форпост в Фиванской долине» и так называемое почтовое отделение.  Там даже была спрятанная почта, ожидавшая, когда ее заберут, но она была адресована какому-то мужчине по имени Чон Чонгук, судя по поврежденному солнцем арабскому постскриптуму, а не Тэхёну. Чимин все равно сунул письмо в карман, чувствуя себя при этом корыстным. Если он не мог получить письмо от своего любимого брата, то и этот человек, и никто другой в мире не должен был его получить. Возможно, это жестоко, но для Фив такой подход был в порядке вещей. Здесь не было ничего, кроме смерти, и никаких следов Тэхёна.  Следы вели на север, в сторону дельты Нила. Скорее всего, им придется пересечь реку и отправиться на Синай. Хорошо, что они взяли с собой еще одного верблюда, чтобы он вез только воду. *** К ночи настроение у них двоих стало еще хуже. Они разбили лагерь в подветренной части дюн. Юнги развел небольшой костер, и они сидели вокруг него, а со всех сторон их окружала непроглядная тьма пустыни. Чимин сидел допоздна, завернувшись в шаль и спальный мешок, и перечитывал письма Тэхёна. Он уже выучил их наизусть, шифр давался ему легко, как и все натянутые шутки, которые тот вставлял, и все осторожные умолчания. Чимин знал почерк брата очень хорошо. И он знал, когда тот лгал. «Еда сносная», — написал он, и Чимин услышал отчаяние в его словах: его явно морили голодом. Скорее всего, у него здесь даже не было чая. «Мои слуги — милые альфы», — написал он, и Чимин представил себе стражников с кнутами, стоящих над шеренгой одетых в шелка пленников. «Вождь суров, но на удивление мягок, когда понимает, что я не собираюсь красть артефакты из его библиотеки (где бы я спрятал записи, вырезанные на кусках базальта, с вожделением размышляет он)...»  Чимин представил, как Тэхён стоит на коленях перед каким-то грубияном со шрамами на лице, который берет то, что хочет, не обращая внимания на боль, которую причиняет Тэхёну.  Он представил, как цепи натирают ему запястья и лодыжки до крови, как он проводит ночи, убеждая себя, что сдаться вождю — это не так уж плохо, потому что альтернатива еще хуже. Чимин прижал кулак ко рту, чтобы сдержать скорбные звуки. Слезы все равно хлынули. Он закрыл лицо шарфом, чтобы Юнги не увидел. А Юнги заметил (ужасно), протянул руку (еще хуже) и неловко похлопал его по плечу.  — Ну, ну, Чим... Чимин отмахнулся от его руки. Утешения от незнакомцев он не выносил. Единственные руки, которые он хотел бы ощутить на себе, — это руки брата, чтобы он мог выжать из него все соки: сначала обнять, а потом задушить. Юнги поднял руки, молча и, возможно, с сочувствием принимая отказ, а омега вернулся к письмам. Последнее было отправлено месяц назад. С тех пор могло произойти что угодно. Там были страницы с набросками, которые Чимин не успел изучить в Луксоре: цилиндрическая библиотека, от вида которой у него округлились глаза, наброски и описания золотых артефактов, которые старше их любимых пирамид, тщательно скопированные надписи, которых он никогда не видел ни в одном издании. Тэхён рисовал их для него с благоговением.  Тэхён пытался сделать для брата открытие века, в то время как его собственный мир рушился. Чимин представил, как он скрежещет зубами, свернувшись калачиком в углу какой-нибудь каменной камеры, освещенной факелом, а стражники ждут, чтобы затащить его обратно на ложе к этому чудовищу. Когда он спал, ему снились кошмары о том, что он нашел брата слишком поздно (бледные лодыжки в цепях, серые глаза, которые его больше не узнавали, губы, которые больше не улыбались и не смеялись). Чимин проснулся, тяжело дыша и сжимая в руках пистолеты.  Юнги наблюдал за ним через огонь, все еще сидя с наполовину разобранными пистолетами, с непроницаемым выражением голубых глаз.  — Эй. Мы его найдем, — тихо сказал он. Чимин кивнул, вытирая лицо. Жив он или мертв, он найдет его, и если к тому времени человек, который купил его брата, еще будет жив, он сам с ним разберется. С рассветом верблюды двинулись дальше. Чимин ехал с высоко поднятой головой, но в груди у него все сжималось от страха.  Тэхён был где-то там. Возможно, он ранен. Конечно, он напуган. Но ничего, Чимин приведет его домой.