6
31 марта 2026 г., 20:06
Дворец в скале раскалился под полуденным солнцем. Большинство стражей укрылись в затененных внутренних покоях или в более прохладных нижних пещерах, отдавшись древней традиции сиесты.
Тэхён тоже наконец последовал этому примеру. Он растянулся на широкой кровати в одних свободных льняных штанах, закинув одну руку с открытыми глазами на голову, а другой свесившись с края кровати, словно пытаясь поймать дуновение ветра, которого не было.
Чонгук стоял в дверях дольше, чем следовало, и наблюдал.
Кожа Кима приобрела едва заметный золотистый оттенок от того, что он каждое утро подолгу загорал на балконе за завтраком. Загар подчеркивал белизну старых шрамов: круглого шрама на его расслабленном запястье и старых рубцов, которые, как знал Чонгук, тянулись через его плечи. Альфа с облегчением отметил, что последние синяки наконец-то сошли. Даже ребра омеги были почти в порядке, как он сам выразился.
Дождь в пустыне действительно стал бы исцеляющим чудом.
Сегодня днем он выглядел расслабленным, чувственным и совершенно непринужденным, развалившись на кровати мужа, и от этого зрелища у Чонгука каждый раз перехватывало дыхание. Он сбросил с себя тогу и бесшумно пересек комнату, ведомый непреодолимым влечением, как мотылек.
Тэхён пошевелился, когда матрас прогнулся, пробормотал что-то о том, что не хочет снова есть на завтрак «эти чертовы финики», и придвинулся к теплому телу Чонгука.
Чон притянул его к себе, одной рукой обхватив его за шею, а другую осторожно положив на поясницу. Кожа к коже, от пояса и выше, теплая грудь омеги прижимается к его груди, легкая щетина щекочет висок Тэхёна, но не более того. Он прижался губами к его волосам, испытывая эйфорию от одного его запаха, и почувствовал знакомую боль внизу живота.
Чонгук действительно думал, что этот человек уже сбежал. Взял свой мешок с золотом и бурдюк с водой и заплатил одному из караванов за безопасный проезд до своей родной цивилизации. Но нет. Он по-прежнему лежит в постели Чонгука и, похоже, вполне доволен, раз жалуется на еду и разгуливает полуодетым перед своим похитителем.
Его странным и редким спутником жизни стал Ким Тэхён.
Омега издал тихий довольный звук и придвинулся ближе, лениво закинув ногу на бедро Чона.
— Ты весь горишь, — пробормотал Ким. — Это невыносимо.
Губы Чонгука коснулись его лба.
— Ты жалуешься на жару, но при этом не отпускаешь меня.
— Потому что лапать тебя довольно пикантное занятие в середине дня, когда ты уже съел одну ложку отвратительной медово-подслащенной пасты от дорогого Хосока, — Рука Тэхёна игриво скользнула по груди альфы, рисуя ленивые узоры на его груди и ритуальных татуировках. — Если мне еще раз всучат что-то, подслащенное финиками, меня стошнит. Я не могу так питаться. Мне нужна нормальная еда. Хлеб с маслом. Чай. Сыр. Лимон. Что-нибудь терпкое и совершенно не по-стражски.
Чонгук поймал его руку и поднес к своим губам, целомудренно целуя костяшки пальцев одну за другой.
— Завтра караван вернется из долины. Там будут лимоны.
Тэхён запрокинул голову, его глаза были полузакрыты и насмешливы.
— Какая роскошь. Лимоны. Тебе стоит быть осторожнее и не избаловать меня.
— Я так и собираюсь сделать, даже сыр подарю, — тихо ответил Чон.
Теперь это желание не покидало его ни на минуту. Он хотел, чтобы Тэхён лежал под ним, хотел исследовать каждый сантиметр его тела руками и губами, хотел слышать, как тот стонет от удовольствия. Но каждый раз, когда желание вспыхивало с новой силой, его притупляли воспоминания: он часами размышлял о старых шрамах от порки, о глубоком ожоге от сигары, о резких, колких шутках, которые иногда отпускал Ким, о том, как он вздрагивал, просыпаясь в самый темный час ночи, и испуганно озирался, словно ожидая увидеть незваного гостя у изножья кровати.
С небывалой силой Чон осознал, что убьет любого, кто взвалит на Тэхёна еще больше. И он не хотел рисковать, становясь еще одним альфой, который берет больше, чем ему дают с радостью и готовностью.
Не все альфы одинаковы, но боль причиняет всегда альфа.
Поэтому он сдерживался. Легкая грубость возбуждала их обоих. Это в насилие не входило.
Он гладил Тэхёна по лицу ранним утром, перед рассветом, прижимал его к себе в эти жаркие полуденные часы, когда омега наконец засыпал, как и все остальные обитатели дворца. Он мог бы взять его, но все же сдерживался, не позволяя себе продемонстрировать всепоглощающую страсть, которую, как он знал, не смог бы остановить.
Ким заметил возникшее напряжение.
— Ты снова это делаешь, — прошептал он, касаясь губами ключицы Чонгука. — Это благородное самобичевание. Я чувствую, как ты сдерживаешься. Это очень лестно, но все равно ужасно раздражает.
Рука Чона непроизвольно сжалась.
— Ты еще недостаточно окреп, чтобы выносить мое внимание.
Тэхён усмехнулся в ответ.
— Чистое высокомерие! Ты несешь чушь,— также Тэхён знал, что Чонгуку не нравятся такие выражения. От этого и было интересно.
Но Чонгук прижался лбом ко лбу омеги, вдыхая его запах.
— Я не буду так рисковать, и следи за словами, чосонец.
Ким запустил пальцы в густые темные волосы альфы и легонько потянул за них.
— Я не фарфоровая чашка, — сказал он, наверное, уже в двадцатый раз, понимая, что его слова ничего не значат.
***
За дверью их покоев в коридоре, словно вурдалак, на корточках сидел Хосок, преданно ожидая, когда его позовут хозяева. Он много раз видел, как Чонгук убивал. Вождь был быстрым, безжалостным. Он принимал решения, от которых зависели жизни людей, со всей серьезностью человека, стоящего на страже между тридцатью разрозненными племенами и беспечно-жестокими разрушителями, которые, казалось, заполонили весь мир. Хосок слышал, как Чонгук плакал, сидя в одиночестве в своих темных покоях после того, как его родственники погибали на войне или от болезней. Вождь в равной степени обладал обеими способностями: жестокостью и глубокой, отчаянной нежностью, которые сплетались друг с другом, как змеи в корзине. В последние недели Хосок наблюдал, как эта нежность обвивается вокруг Тэхёна, словно голодный питон, и это его беспокоило. Их вождь нашёл утешение в омеге своего рода. Ким был хрупким, с тонкими костями, бледной кожей и быстрым языком, за которым он пытался скрыть душевную боль. Как такое существо могло выдержать всю мощь страсти вождя? Хосок вырос на историях о страсти стражей. Быть любимым одним из их вождей означало испытывать сильные, всепоглощающие и всеохватывающие чувства. Он помнил своего дядю, такого же прославленного воина, как Чонгук, который любил и гневался слишком яростно и оставил своего мужа с разбитым сердцем и телом. Тогда Хосок понял, что не хочет быть воином, если они обречены на такую жестокость по отношению к тем, кем дорожат. Ему пришлось чуть не лишиться глаза в тренировочной схватке, чтобы убедить отца отказаться от мечты о сыне-воине и рекомендовать его старейшинам как верного и умелого слугу. С тех пор его шрам не раз спасал его от неприятностей. Но теперь каждый день после полудня, пока Тэхён спал, прижавшись к груди мужа, Хосок оставался снаружи в ожидании приказа. А еще, с отчаянием думал он, он был готов вмешаться, если приглушенные звуки из комнаты превратятся из тихого бормотания в крики боли. За обедом он застал Тэхёна одного на балконе. Тот с отвращением потягивал слишком сладкий мятный чай и задумчиво смотрел на долину. —Тэхён, — нерешительно начал Хосок, раболепно кланяясь. — Делал ли вождь.. — Хосок, друг мой, ты спрашивал меня об этом шесть раз за эту неделю. — Потому что я волнуюсь! — выпалил альфа. — Он... сильный. Во всех смыслах. Да и свой нож против меня не использовал. — многозначительно сказал Ким. — Нож он использует только на войне. С разбойниками. Сам Тэхён почти не видел настоящей войны. Полагал, что был шпионом. Какое-то время. Не особо умел драться, но неплохо обращался с изящным карманным пистолетом. Мог втереться в доверие к болтливым собеседникам на вечеринках, пробраться на закрытые собрания, в запертые кабинеты, забраться под шелковые простыни на кроватях, при необходимости взломать ящики, папки и собственные ноги. Но никогда не убивал людей. Для этого требовалась определенная доля безжалостности. У Чонгука ее было в избытке. В этот момент вошел Чон, и его любопытные глаза остановились на осунувшемся розовом лице Хосока. Тэхён гладил его по коротко стриженным волосам. Чонгук слегка нахмурился. Он надеялся, что муж будет весь день в его распоряжении. Он снял верхнюю одежду и все равно присел на край кровати, возможно, немного раздраженно, хотя никогда бы в этом не признался. Хосок в панике выпрямился, пробормотал извинения и ретировался, прихватив с собой недопитый чайник мятного чая, чтобы подлить еще в качестве предлога. — С ним все в порядке? — Спросил Чон, сдвинув темные брови. Тэхён рассмеялся и предложил Чонгуку свой стакан чая. — Подозреваю, что у него просто разыгралось воображение. Хосок вернулся не прошло и десяти минут, извинился за то, что его прервали, и снова стал серьезным. Он привел с собой молодого всадника. — Господин, — поприветствовал он Чонгука на манер стражей. — Возле Дейр-эль-Медины замечены разбойники. Чонгук в мгновение ока вскочил на ноги, вся его расслабленность улетучилась. — Сколько их? — Двадцать, может, больше. Они быстро продвигаются. Они знают, что ищут. И они местные. Тэхён приподнялся на подушках, глаза загорелись внезапным нездоровым интересом. — Расхитители гробниц? Настоящие расхитители гробниц в Дейр-эль-Медине? Я думал, что единственными расхитителями, которые до сих пор орудуют в таких отдаленных местах, были белые люди. Англичане, так называемые археологи с престижными университетскими дипломами. Конечно, они занимаются грабежом под видом научной деятельности, — Он замолчал и театрально повязал халат. — Не то чтобы я сейчас стал бы этим заниматься. Я исправился. Женат. Очень респектабельный человек. И я чосонец. Он взглянул на Чонгука с озорным блеском в глазах. — Полагаю, формально теперь сокровища в безопасности. Можно даже сказать, что я владею их частью благодаря браку. Учитывая, что это совместная собственность и все такое. Верно, мой супруг? Ведь твои сокровища и мои тоже? Чонгук бросил на него предупреждающий взгляд, в котором читалось и веселье, и раздражение. — Разумеется. Ким невозмутимо ухмыльнулся. — Но скажите мне, что могло понадобиться мародерам в старой деревне строителей царских гробниц? Из чистого академического любопытства спрашиваю. Я с вами. Чонгук не обратил на него внимания. Он уже надевал верхнюю мантию. — Ты останешься здесь. Тэхён открыл было рот, чтобы настоять на том, чтобы его взяли с собой, в конце концов, он довольно много читал о строителях царских гробниц, больше, чем большинство его коллег, потому что они казались ему такими восхитительно хитрыми, но тут же закрыл его. Обещание лимонов на завтрак, роскошная кровать, палящее полуденное солнце. На этот раз послушание показалось ему более разумным и удобным решением. — Ладно, — сказал он, откинувшись на спину с напускным мученическим видом. — Я останусь здесь, в роскоши. В конце концов, кто-то должен охранять постель. И встречать цитрусовый караван. Чонгук остановился у занавеса и оглянулся. При виде омеги с растрепанными волосами, в мантии, соскользнувшей с одного плеча, и с надутыми губами, как у угрюмой храмовой кошки, его охватила новая волна тоски. Он вернулся, обхватил лицо Тэхёна руками и страстно, собственнически поцеловал его, словно хотел навсегда запечатлеть его вкус в своей памяти, прежде чем уехать. — Веди себя хорошо, — прошептал он, касаясь губами губ омеги. — Это приказ. Тэхён сжал руки Чонгука, удерживая его еще мгновение. — И ты тоже, — сказал он вдруг серьезно. — Возвращайтесь целыми и невредимыми. Я еще не закончил жаловаться на еду. Чонгук в последний раз поцеловал его в лоб и вышел, взметнув черными одеждами. Хосок снова замялся в нерешительности. Что ему делать с Тэхёном? Как отвлечь омегу? — Тэхён, мы принесём тебе ещё свитков для чтения. Тэхён вяло махнул рукой. — Свитки могут остаться в библиотеке. Но если прибудут лимоны, не прикасайся к ним. Оставшись в одиночестве, он уставился в потолок, мысленно перебирая полузабытые схемы гробниц из своих личных исследований, и с трепетом и запретным чувством думая о еще более древних сокровищах, которые, должно быть, находятся всего в нескольких дюнах отсюда, раз стражи так о них пекутся. Как мучительно находиться в окружении археологических чудес и не иметь рядом никого, кому можно было бы продать свою искусную копию! Все стражи были до отвращения довольны своей идиллической жизнью и трепетно относились к своим прекрасным блестящим вещам. Ему было интересно, на что это похоже. И все же. Кровать была мягкой, воздух теплым, у него была огромная библиотека, муж, в которого его, по сути, бросили, был довольно лихим, а лимоны должны были привезти завтра. Ким предположил, что в этой игре он испытывал некоторое удовлетворение. Поэтому впервые за долгое время расслабился и сделал в точности то, что ему сказали.***
Тэхён развалился в библиотеке, положив на колени развернутый свиток, но его взгляд то и дело обращался к бронзовым дверям. Обещание лимонов обеспечило его послушание, но день тянулся бесконечно, а Чонгук все не появлялся. Он собирался набросать еще несколько надписей для следующего письма Чимина, но жара заставила его забыть о своих планах. Веки отяжелели, свиток выскользнул из рук, и Ким задремал, убаюканный жарой. Он проснулся от звука торопливых шагов, эхом разносившихся по коридорам. Не успел он окончательно прийти в себя, как дверь библиотеки распахнулась. Первым вошел Хосок, бледный и покрытый испариной, за ним пришёл мрачный старейшина в строгих черных одеждах и молодой воин, опирающийся на копье, с перевязанной окровавленной рукой и искаженным от боли лицом. — Тэхён! — воскликнул Хосок, подбегая к нему. — У меня ужасные новости! Тэхён сел, сердце его бешено колотилось. — Что случилось? Раненый воин, широкоплечий мужчина, которого Ким смутно помнил по патрулям Чонгука, процедил сквозь зубы: — Мы выгнали мошенников из гробниц, но ловушки нам не по силам оказались. Эти глупцы активировали полдюжины ловушек, пытаясь прорваться внутрь. Они бежали, напуганные обрушивающимися сводами, проход закрывался. Но вождь... он удерживал каменную стену, чтобы дать своим людям возможность выбраться. Он и сейчас удерживает ее, но долго он не выдержит. У Тэхёна отвисла челюсть. — Он жив? Воин кивнул и поморщился. — Но стена массивная. Огромная гранитная плита, уравновешенная, чтобы запечатывать внутреннее святилище. Если он сдвинет ее, она раздавит его в мгновение ока. Мы пробовали рычаги, веревки, ничего не помогает. Она очень тяжелая, и механизм заклинило. Чонгук силен, но... Ким уже вскочил на ноги и схватил со стола свою сумку. — Отвези меня туда. Прямо сейчас. Глаза Хосока расширились от ужаса. — Вождь запретил тебе подвергать себя опасности. Гробницы ненадежны, там полно ловушек, змей, скорпионов. Если ты ступишь не туда... — Я знаю эти гробницы, — перебил его омега, в его голосе слышалось отчаяние. — Дейр-эль-Медина — деревня строителей. Они были мастерами на службе у фараонов, умели создавать скрытые механизмы. Я изучал их. Нажимные плиты, замаскированные под напольную плитку, змеевидные замки, которые вводят в заблуждение даже экспертов. Я могу обмануть механизм, изменить направление движения или заклинить шестеренки. Я обнаружил их на раскопках в Гизе, когда воровал статуи Отто. Он был уверен, что прав. Старший, Насир, седобородый старик, шагнул вперед. — Возможно, уже слишком поздно, мальчик мой. Чонгук наверное хочет попрощаться. Увидеть тебя в последний раз перед... — Нет, — отрезал Ким, перекидывая сумку через плечо. — Это спасательная операция. Позвольте мне хотя бы попытаться. Хосок по-прежнему выглядел потрясенным, его руки сжимали халат. — Он будет в ярости из-за того, что я позволил этому случиться. Думаю, он убьет меня за эту неудачу. Гробницы ведь смертельные ловушки. Тэхён вздохнул и положил руку на плечо Хосока. — Подумай вот о чем. Разве не лучше, если он будет злиться на тебя, пока жив? Давай не дадим ему умереть. Он ведь всю нашу жизнь будет преследовать нас в облике призрака.***
Езда превратилась в сплошное мельтешение песка и бешеное биение сердца. Тэхён вцепился в своего ненавистного, но необычайно быстрого верблюда, не обращая внимания на слабую боль в боку, и мысленно перебирал все, что знал о Дейр-эль-Медине. В этой деревне жили ремесленники, построившие Долину царей. Они были не только гениями архитектуры, но и мастерами обмана. Говорили, что их собственные гробницы были напичканы ложными дверями и механическими ловушками для защиты секретов. Если бы Чонгук оказался в одной из их гробниц, это был бы шедевр самой неудачной шутки. Они прибыли, когда солнце начало клониться к закату. Разрушенная деревня превратилась в равнину из раскрошившегося сырцового кирпича, давно занесенную песком. Входы в гробницы напоминали рваные раны на склоне холма. У одной из гробниц толпились всадники-стражи с осунувшимися лицами и разбросанными вокруг инструментами. Всеобщее отчаяние заставило Тэхёна ощетиниться от гнева. Если Чон еще жив, значит, все еще не кончено! Они всегда могли что-нибудь придумать, будь то использование рейдеров или доставка камней. — Вот вход, — сказал воин, который привел их сюда, и, хромая, направился к темной лестнице с факелом в руках. — Вам нужно поторопиться. Ким забрал у него факел, не дожидаясь, пока Хосок, спотыкаясь, спустится следом. Коридор был узким, в воздухе висела пыль и пахло свежей кровью. Факел Тэхёна мерцал, освещая потрескавшиеся от песка стены, на которых были изображены ремесленники за работой. Долота и молотки, а среди них символы, которые он узнал из своих книг и из Гизы. Угрозы. Древний аналог современных табличек с черепом и костями, которые обычно вешают рядом с новомодными высоковольтными линиями электропередач и перед промышленными предприятиями. Эти древние символы обозначали фальшполы, поджидающие валуны, змееподобных стражей, проклятия, которые варьировались от оспы до бесплодия. Читать знакомые иероглифы было бы приятно, если бы они не несли в себе столько мрачного. На мгновение Ким пожалел о своих днях, проведенных за археологией, таких же пыльных, грязных и низкооплачиваемых. Впереди раздался низкий гул, похожий на раскаты грома в пещере. Они вышли в более просторное помещение, и у Тэхёна перехватило дыхание. — Боже правый, — выдохнул он, на мгновение замерев от открывшегося перед ним зрелища. Чонгук стоял, прижавшись к массивной гранитной плите, словно Атлант, удерживающий на своих плечах весь мир. Его мантия была разорвана, плечи напряжены, а мышцы груди и рук вздулись, как канаты, готовые порваться. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с пылью и образуя грязные ручейки. Плита, предназначенная для того, чтобы придавить незваных гостей, остановилась на полпути из-за вмешательства Чонгука, но ее вес неумолимо давил вниз. Раненые стражи лежали рядом, их лица были бледными от потери крови, а на теле виднелись жуткие рваные раны. Товарищи только что вытащили их из гробницы, одного за другим, пока вождь в одиночку удерживал проход открытым, закрывая собой всех, кто остался внутри. Он встретился взглядом с Тэхёном, и в его глазах мелькнул ужас, который тут же сменился яростью. — Убирайся отсюда. Сейчас же — Ну ну, Чонгук. Ты, конечно, должен быть хоть немного рад меня видеть, дорогой муж, — сказал омега. Его легкомысленный тон слегка дрогнул, когда он понял, насколько Чонгук близок к неминуемой и кровавой смерти. В который раз за долгие месяцы, проведенные в пустыне, он пожалел, что у него нет чего-нибудь холодненького и крепкого, смирился с тем, что этого не будет, собрался с духом, пригнулся и вместе с мужем заполз под край гранитной глыбы, чтобы оказаться прямо перед исполнительным механизмом. В конце концов, они женаты. Что посеешь, то и пожнешь. — Я убью тебя! — почти прорычал Чонгук сквозь стиснутые зубы. — Отойди! Бесполезно было указывать Тэхёну, что делать. Он удивлялся, как Чонгуку до сих пор не пришла в голову эта универсальная истина. Упрямец. Пожалуй, в этом они были похожи. — Тише, тише. Мне нужно видеть, что я делаю, чтобы вытащить тебя отсюда, мой дорогой супруг, — пробормотал Ким, стараясь не задеть подгибающиеся колени Чонгука, пока он пробирался сквозь завалы к бронзовой панели с изображением переплетенных змей. Механизм за ней был наполовину скрыт упавшими обломками, что было одновременно и благословением, и проклятием. Можно было бы сэкономить время, откалывая камень, чтобы добраться до застрявших в механизме деталей, но вероятность того, что шестеренки теперь забиты песком и каменной крошкой, была крайне высока. Тэхён глубоко вздохнул и сосредоточился на изучении деталей, изо всех сил стараясь не думать об истекающем кровью человеке позади, который в буквальном смысле удерживал небо. Это было странно. Компоненты были в отличном состоянии, в точности как в наиболее хорошо сохранившихся образцах. Обычно это были запасные части или музейные экспонаты. Все было предельно понятно, детали легко поддавались изучению, и можно было проследить их путь до источника проблемы. Ким смутно осознавал, что никогда раньше не делал этого в трезвом состоянии. Его немного раздражало, насколько все это было просто, когда он был не в себе. — Великолепная панель времен Нового царства с изображением Мересегер, всеми любимой кобры-богини. А под ней — старые добрые шестеренки времен Среднего царства, — восхищенно произнес он. Он осторожно подул на панель, чтобы сдуть песок и пыль из щелей, к которым ему нужно было подобраться. — Хитрый трюк для тех, кто не знает, что к чему. Но шестеренки под ней — это не шутки. Они явно постарались избавиться от самых надоедливых вредителей. Голос Чонгука звучал сдавленно. — Оставь это, Тэхён. Оно падет, и я буду скитаться по аду, как последняя собака, как ничтожество, вечно блуждающее, если ты погибнешь здесь вместе со мной. Не нервируй меня сильнее, убирайся. — Совершенно нелепо. — Руки Тэхёна взлетели над панелью, смахивая остатки пыли. — Ты из тех невыносимо хороших людей. Ты будешь целыми днями болтать с Анубисом обо всех грехах, которых никогда не совершал, и он будет сожалеть, что ему придется передать тебя Осирису, ведь ты просто прекрасный человек, Чонгук. А потом я появлюсь, буду мямлить, признаваться в своих многочисленных грехах и робко брошу свое сердце в пасть дорогой Аммит. Тэхён не оглядывался, но инстинктивно чувствовал, что Чонгук смотрит на него напряженным, полным богохульства взглядом. А он неплохо умеет поднимать боевой дух, не так ли? Тем временем он старательно обводил пальцем змеиные кольца и что-то подсчитывал в уме. Код был сложным. В каждой змеиной голове был спрятан рычаг, и если нажать на нужный или не тот рычаг соответствующим древним ключом или просто хорошей отверткой, то можно было освободить скрытые противовесы, которые замедляли или ускоряли срабатывание ловушки. Он видел нечто подобное в отчетах о немецких раскопках, а однажды ему даже удалось вскрыть сравнительно недавнюю версию ловушки с такой же приманкой и переключателем в Долине. Этот был просто древним, ржавым и гораздо более смертоносным. Раздался короткий скрежет камня, и чувствительный противовес над ними слегка сдвинулся, впервые за столетия ощутив вибрацию. Чонгук поправил равновесие, пока с потолка сыпалась каменная пыль. — Вали прочь, — заорал он. — Не торопись, супруг. — Ким достал из сумки кусок толстой медной проволоки, хитрый самодельный инструмент, который он отломил от одного из изящных украшений в их покоях, когда ему понадобилось что-то, чтобы счистить въевшуюся грязь с барельефа, который он копировал в библиотеке. Он произнес короткую молитву и просунул проволоку в отверстие в пасти верхней змеи. Его пальцы скользили от пота. И в первый раз, и во второй. На третий раз что-то зацепилось за конец проволоки. Он дернул, сердце бешено колотилось, он уставился на мужа и массивный камень, нависающий над их головами. Ничего. Плита застонала громче и немного опустилась. Колени Чонгука слегка подогнулись, его лицо исказилось от боли. Хосок, который все это время сидел на корточках в полной тишине, лишь изредка шепотом произнося молитвы, собрался с духом и отчаянно схватил Тэхёна за руку, едва не вцепившись в нее в панике. — Это очень опасно, уходи. — Нет, нет, нет, — Тэхён отмахнулся от него, нахмурившись и лихорадочно размышляя. Цифры были в порядке, все коды совпадали, менялись только панели. Может, он что-то упустил? Строители были хитрецами, и очевидно, что в этот раз они сделали что-то по-своему, добавив что-то для себя. Он внимательно осмотрел панель, поднеся фонарик ближе. Часть грязи сгорела под жарким светом, и он смахнул ее. Вот крошечная змейка, спрятавшаяся в кольцах центральной змеи, ее глаз похож на крошечную дырочку. — Попался, скользкий ублюдок, — ухмыльнулся Ким. Он с силой вставил провод в дырочку. Панель задрожала. Под ней, в стене и в потолке, заскрежетали шестеренки. Камень над ними заходил ходуном, и Тэхён на мгновение испугался, что убил их обоих одним махом. Затем его заклинило. Плита стабилизировалась с последним, эхом отдавшимся хрустом. Чонгук упал на одно колено, а люди бросились вперед, на всякий случай вставляя в щель копья и камни. Он с трудом поднялся и, пошатываясь, направился к Киму, который все еще стоял на коленях, дрожащими руками держась за панель. — Ты... — Чонгук притянул его к себе, заключив в потные, пахнущие мускусом объятия, от которых у омеги перехватило дыхание. — Ты гениальный дурак. Ким отстранился, слабо смеясь, несмотря на потрясение. — Не смог устоять перед возможностью покрасоваться. Чон неохотно отпустил его. Они повернулись, чтобы уйти, и тут под ногой Тэхёна раздался тихий щелчок. Камень, на котором он стоял, накренился, и под ним разверзлась скрытая яма, усеянная острыми кольями. — Боже милостивый, — крикнул омега, падая в копья. Чонгук сразу бросился за ним. Ким пошатнулся на краю, размахивая руками, и Чонгук схватил его за запястье, дернув назад, прежде чем он успел сорваться. Ким снова врезался в грудь мужа, сердце бешено колотилось, и от этого почти падения у него закружилась голова еще сильнее, чем от перспективы быть раздавленным. — Ну и ну! — ахнул Тэхён. Он гадал, было ли устройство заведено на срабатывание и просто ждало подходящего момента, или же оно сработало из-за того, что он задел панель. Он никогда этого не узнает, но это определенно стало для него напоминанием о том, что не стоит проявлять гордыню в гробницах древних строителей. Возможно, ему стоит чаще прислушиваться к Чонгуку, когда тот твердит о том, как опасно пробираться в святилища. — Черт, — прорычал Чон, сжимая его еще крепче, почти до боли. Они выползли в сумерки, и после душной атмосферы гробницы прохладный и свежий воздух пустыни показался им особенно приятным. Оставшиеся снаружи воины радостно приветствовали своего командира, хлопая его по спине, пока Чонгук помогал омеге выбраться из прохода, но в итоге просто быстро оттащил его в сторону, подальше от факелов, в тень разрушенной стены. Он подался вперед, схватил Кима за подбородок и прильнул к его губам со страстью, которая быстро затмила все вокруг. Крепкие руки запрокинули его голову, и он задрожал, приоткрыв рот под напором языка Чонгука. Ким ответил на поцелуй, когда к нему вернулась способность мыслить, но в течение долгих мгновений он мог только принимать поцелуи, тяжело дыша. Это было нечто ошеломляющее, нечто такое, чему Тэхён не мог не подчиниться. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Чонгук прижался лбом ко лбу омеги. — Ты должен понять. Боюсь, теперь ты мое сердце вне тела, чосонец, — прошептал он. — Умный, прекрасный и сильный, как я и не подозревал. Голова Тэхёна все еще кружилась от страстных поцелуев. — Да да, ты мне тоже немного нравишься, — с трудом выдавил он из себя. Глаза Чонгука потемнели от удовольствия. Внезапно смутившись, Ким уткнулся лицом в голое, покрытое пылью плечо альфы. — Ладно, — простонал он. — Посади меня на эту проклятую верблюдицу и отвези домой, пока я не бросился обратно в хранилище, чтобы напугать тебя и заставить снова меня поцеловать. Они бы не назвали это любовью. С тех пор как Чонгук стал стражем, ночи перестали принадлежать ему. В них жили мёртвые души, шёпот, тени, чужая боль, вплетающаяся в его собственную. Он знал, кто они с Тэхёном друг другу. Дальние родственники, потомки двух династий, когда-то разделённых, но рождённых из одной пары. Старейшины лишь ждали момента, чтобы снова сомкнуть этот круг, восстановить союз, вернуть силу роду. И Чонгук больше не сопротивлялся. Ему нравился Тэхён. Нравился его голос, его дыхание рядом, то, как он замирает от прикосновений и всё же тянется ближе. Чонгуку нравилось целовать его. А Тэхён… Тэхён был просто рад, что боль наконец-то отступила. Ребёнок, выросший в страхе и насилии, он слишком хорошо знал, как выглядит жестокость, и совсем не понимал, как выглядит забота. Теперь его не били. О нём спрашивали. Его касались иначе, не чтобы ранить. Любовь ли это? Он не знал. Но впервые у него появилось время, чтобы разобраться. Они были женаты недолго. Чонгук был богат, и это нравилось Тэхёну. Чонгук охранял сокровища, и они нравились Тэхёну ещё больше. В этом было что-то простое, почти наивное. И если отбросить всё остальное, кровь, долг, страх, прошлое, разве это не могло сойти за счастье?
