Не Хочу быть Героем

Раннее утро. Барни пил кофе у костра. Аликс вышла из палатки Кляйнера. — Нашла у моря заброшенный городок. Там могут быть припасы. — Отправимся туда? — спросил Томас. — На чём? — спросил Барни. — Ножками, — сказал Гордон. Пошли в четвером. Лес, трасса, обрывы над морем. Через два часа вышли к портовому городку. Дома разрушены, улицы пусты. Нашли склад. Ящики с медикаментами, консервами, патронами. Нагрузились. На обратном пути стемнело. В лагерь вернулись поздно. Кляйнер принял припасы. — Завтра сходим за остальным, — сказала Аликс. Томас сел у костра. Дети подошли, спросили, как прошло. Он ответил: «Нормально». И это было правдой. На сегодня. На завтра. Понял. Сейчас будет нормально. --- Спустя час они добрались до городка. Дорога вилась вдоль берега, и первые дома показались неожиданно — будто выросли из тумана. Городок был маленьким, совсем маленьким. Одна улица, десяток домов, старая церковь на обрыве. Крыши провалились, стены облупились, окна смотрели на море пустыми глазницами. — Ну… какой-то он маленький, — сказал Барни, оглядываясь. — Ну да, — ответила Аликс. — Рыбацкая деревня. Таких много было по всему побережью. Они пошли по главной улице. Ветер гулял между домов, где-то скрипела вывеска, где-то хлопала сорванная ставня. В воздухе пахло солью и тиной. Гордон молча кивнул в сторону церкви — та стояла на самом краю обрыва, покосившаяся, серая, как сама скала. У причала, на перевёрнутой лодке, сидел старик. Чинил сеть. Рыбацкую, старую, с узлами и заплатками. Рядом стояла банка с водой, лежал кусок хлеба, завернутый в тряпицу. Томас подошёл первым. — Один живёшь? — спросил он. Рыбак поднял голову. Лицо морщинистое, обветренное, глаза спокойные. — Один, — ответил он. — Раньше тут рыбачили все. Пока война не пришла. — А где остальные? — спросила Аликс. — Кто ушёл, кто умер. Я остался. — Почему? — спросил Барни. Рыбак посмотрел на море. — А куда мне? Здесь родился, здесь и помру. Рыба ещё есть, сети целы. Хватает. — А припасы? — спросил Томас. — Медикаменты, консервы? — В портовых складах, — рыбак махнул рукой в сторону длинного бетонного здания. — Берите. Мне уже не нужно. Я привык. — Спасибо, — сказала Аликс. Она посмотрела на церковь на скале, на пустые улицы, на старика, который остался один в этом забытом городке. Ей стало грустно, но она не подала виду. Просто кивнула и пошла к складу. Томас взял ящик. Барни и Гордон — тоже. Рыбак снова склонился над сетью. — Счастливого пути, — сказал он, не поднимая головы. Они пошли к складам. Городок оставался позади. Пустой. Тихий. Забытый. Как и этот берег. Как и многие другие места, о которых война не вспомнила, но которые она убила не хуже, чем бомбами и комбайнами. Томас шёл и думал о том, что старик останется здесь. Что никто к нему не придёт. Что через год, через два, его лодка сгниёт, сеть истлеет, и некому будет даже похоронить его. Аликс шла рядом, молчала. Она думала о том же. Барни иногда оглядывался, но городок уже скрылся за поворотом. Гордон смотрел вперёд, на лес, который начинался за трассой. Дом был ещё далеко. Но они шли. Потому что надо было идти. Потому что их ждали. Потому что там, в лагере, были дети, которые верили, что они вернутся. И они возвращались. С припасами. Живые. Вместе. И это было главное. На сегодня. На завтра. На всё время, что у них было. — Жаль старика, — сказала Аликс, когда они отошли достаточно далеко, чтобы он не мог их услышать. — Жаль, — согласился Барни. — Таких много осталось. Кто не ушёл, кто не смог. Сидят по своим норам и ждут. Чего — сами не знают. Они шли по пустой улице. Ветер гонял по асфальту сухие листья, где-то скрипела вывеска, где-то хлопала ставня. Городок был мёртвым, но не разрушенным. Не как Сити-17, который взорвали и сровняли с землёй. Здесь стены стояли, крыши ещё держались, и даже стёкла в некоторых окнах уцелели. — Гордон, — вдруг сказала Аликс. — Ты же на багги ехал до Нова-Проспекта. Вдоль всего побережья. Почему ты не замечал этот город? Гордон остановился. Посмотрел на неё, потом на пустые дома, на церковь на обрыве, на причал, где сидел старик. — Не видел, — сказал он. — Только маяк. Остальное — туман, комбайны, муравьиные львы. Я не смотрел по сторонам. — Ладно, — сказала Аликс. — Пошли. Они пошли дальше. Улица вывела их к старой площади, где когда-то, наверное, была рыночная торговля. Сейчас здесь было пусто. Только обломки ящиков, ржавая бочка, обрывки сетей. Барни огляделся, покачал головой. — Выглядит... пусто. Так и с ума сойти можно. — Это точно, — ответила Аликс. — Я бы здесь не осталась. Ни за что. — А он остался, — сказал Барни. — И ничего, живёт. Сети чинит, рыбу ловит. — А сколько ему осталось? — спросила Аликс. Никто не ответил. Томас шёл молча. Смотрел на дома, на церковь, на обрыв, где море билось о скалы. Потом остановился. Повернулся к остальным. Лицо у него было странное — не злое, не удивлённое, а какое-то... задумчивое. — А как он выжил? — спросил он. — Кто? — не понял Барни. — Старик. Его городок. Как они выжили после уничтожения Сити-17? — Не понял, — сказал Барни. Томас обвёл рукой улицы, дома, церковь. — Взрыв. Помните? Ядро. Цитадель. Всё, что было рядом, снесло. Волной. Осколками. Пожарами. Город должен был исчезнуть. Как и всё, что находилось в радиусе десятков километров. — А он не исчез, — тихо сказала Аликс. — Не исчез, — подтвердил Томас. — Стены стоят. Крыши целы. Даже стёкла в некоторых окнах уцелели. Как? Как этот городок не задело? Барни посмотрел на дома, на церковь, на обрыв. Потом на Томаса. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что здесь что-то не так. Должно было всё сгореть. Взрывная волна, радиация, комбайны, которые зачищали территорию. Никто не должен был выжить. Не только старик, но и сам город. — А он стоит, — сказал Гордон. — Стоит, — кивнул Томас. — И это странно. Они пошли дальше. Молча. Каждый думал о своём. Барни то и дело оглядывался на церковь, которая всё ещё виднелась на обрыве. Аликс смотрела под ноги. Гордон шёл, как всегда, молча. Томас сжимал пистолет и думал о том, что в этом мире ничего не бывает просто так. Если город уцелел, значит, кто-то хотел, чтобы он уцелел. Или что-то. Он не знал, что именно. Но чувствовал, что ответ где-то рядом. В этих стенах. В этом ветре. В этом странном, неправильном спокойствии, которое висело над забытым берегом. Они вышли к складам. Взяли ящики. Пошли обратно. Никто не говорил. Только ветер свистел в ушах и где-то далеко, за поворотом, ждал их лагерь. И дети. И Кляйнер с его вечными расчётами. И новый день, который принесёт новые вопросы. На которые, возможно, не будет ответов. Как сегодня. Как всегда. — Давайте в церковь зайдём, — сказал Томас, когда они проходили мимо. — Зачем? — спросила Аликс, останавливаясь. — Ну… осмотрим, что ли. Редко в таких местах бываем. Барни хмыкнул, но спорить не стал. Гордон молча кивнул. Они свернули с дороги и пошли по заросшей тропе к церкви, стоящей на самом краю обрыва. Здание было старым, ещё довоенным. Камень, из которого сложили стены, успел почернеть от времени и солёного ветра. Крыша местами провалилась, шпиль покосился. Входная дверь висела на одной петле, вторая давно отвалилась. Томас толкнул её — она жалобно скрипнула и открылась. Внутри было темно и сыро. Свет пробивался сквозь выбитые окна, ложился полосами на каменный пол. Скамьи были перевёрнуты, иконы сорваны со стен, алтарь разбит. Где-то в углу валялась статуя, расколотая на куски. По стенам тянулись трещины, с потолка свисала ржавая люстра, готовая рухнуть в любую минуту. Аликс медленно прошла в центр, огляделась. На стене, над алтарём, уцелела фреска — едва различимый лик, закопчённый, с облупившейся краской. — Боже… — прошептала она. — Прости нас, Господь. Барни стоял у входа, не решаясь заходить дальше. Гордон прислонился к стене, смотрел на разбитый алтарь. Томас подошёл к Аликс. — Ты веришь? — спросил он. — Не знаю, — ответила она. — Но здесь… здесь чувствуется что-то. Не знаю, как объяснить. — Как в Белой роще? — спросил Барни. — Нет. По-другому. Здесь пусто. Не как в заброшенном доме, а как в месте, которое когда-то было живым, а теперь умерло. Томас подошёл к стене, провёл рукой по камню. Холодный, шершавый, как и всё здесь. — Может, старик иногда сюда заходит, — сказал он. — Свечи ставит. — Может, — ответила Аликс. Она постояла ещё немного, потом повернулась и пошла к выходу. — Пойдёмте, — сказала она. — Нас ждут. Они вышли на улицу. Ветер дул с моря, пахло солью и водорослями. Где-то вдалеке кричали чайки. Барни оглянулся на церковь, покачал головой. — Странное место, — сказал он. — Странное, — согласился Томас. Они пошли к складам, где их ждали ящики с припасами. Городок оставался позади, пустой и тихий. Только церковь на обрыве всё ещё смотрела на море, на дорогу, на тех, кто уходил. И ждала. Чего — никто не знал. Может, нового священника. Может, новых людей. Может, просто тишины. Которая здесь была всегда. И останется. Навсегда. Или нет. Они не знали. Но чувствовали, что это место не просто так уцелело. И что однажды оно ещё пригодится. Или не пригодится. Как знать. Как знать. — Томас? — голос Аликс прозвучал встревоженно. Он стоял посреди пустой улицы, глядя на тёмные окна домов, на покосившуюся церковь на скале, на море, которое шумело где-то внизу. И вдруг его затрясло. Не от холода. Не от усталости. По-другому. — Что такое? — спросила Аликс, подходя ближе. Томас не ответил. Смотрел на дома, на дорогу, на пустоту. — Томас! — Я боюсь, — сказал он. Голос его был тихим, чужим. — Таких мест. Когда пусто. Когда никого нет. Барни и Гордон остановились, переглянулись. — Ты чего? — спросил Барни. — Мы же здесь. Не один ты. — Я знаю, — ответил Томас. — Но если бы не вы… если бы я был один… ночью… в таком месте… когда свет вырубается, и ты стоишь посреди улицы, а вокруг ни души. Ни собак, ни кошек, ни людей. Тишина. И темнота. Он замолчал. Сжал кулаки. — У меня паника начинается, — сказал он. — Я начинаю думать, что сейчас что-то случится. Что из темноты кто-то выйдет. Что я не успею. Что я умру. — Это просто страх, — сказала Аликс. — Знаю, — Томас посмотрел на неё. — Но он настоящий. Когда я был маленьким, мы с отцом ехали через одну деревню. Ночью. Там никого не было. Свет погас. Мы вышли из машины, а вокруг — тишина. Я… я тогда чуть не сошёл с ума. Отец держал меня за руку, говорил, что всё будет хорошо. А я думал, что мы умрём. — Не умерли же, — сказал Барни. — Не умерли, — кивнул Томас. — Но страх остался. Он постоял ещё немного, потом выдохнул. — Ладно. Идём. Они пошли к складам. Томас больше не говорил о страхе. Но Аликс видела, как он сжимает пистолет. Как оглядывается на пустые окна. Как прислушивается к тишине. Она знала этот страх. У каждого он свой. У Томаса — деревня, ночь, тишина. У неё — Сити-17, цитадель, голос советника, который убил отца. У Барни — Чёрная Меза, портал, крики. У Гордона — всё сразу. Страх не проходит. Он просто ждёт своего часа. Они взяли ящики и пошли обратно. Дорога тянулась вдоль берега, ветер дул в лицо, где-то вдалеке выли зомби. Томас шёл молча. Вспоминал ту деревню. Отца, который держал его за руку. Свет, который так и не зажёгся. И тишину, которая была страшнее любого монстра. — Ты как? — спросила Аликс, когда лес сомкнулся за их спинами. — Нормально, — ответил Томас. — Просто иногда вспоминается. — Вспоминается, — повторила Аликс. Они шли дальше. В лагере их ждали. Дети, повстанцы, Кляйнер. И новый день, который принесёт новые страхи. И новые воспоминания. И новую жизнь. Которая продолжается. Даже когда кажется, что она кончилась. Даже когда страшно. Даже когда ты один. Но сейчас они были не одни. И это помогало. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы так. Они подошли к рыбаку, когда солнце уже клонилось к закату. Старик всё так же сидел на перевёрнутой лодке, чинил сеть. Рядом стояла кружка с водой, лежал кусок хлеба. Увидев их, он поднял голову. — Всё забрали, — сказал Томас, опуская ящик на землю. — Спасибо. — Берите, берите, — ответил старик. — Мне уже не нужно. Томас помолчал. Потом сел рядом на ящик. Аликс и Барни переглянулись, но ничего не сказали. Гордон остался стоять чуть поодаль. — Как вы живёте? — спросил Томас. — Один. Здесь. В такой тишине. Старик усмехнулся. — Привык. — А ночью? — Томас посмотрел на него. — Ночью не страшно? Рыбак отложил сеть. Посмотрел на море, на церковь на скале, на пустые улицы. — Страшно, — сказал он. — Первое время. Очень страшно. — И что делали? — Ничего, — старик пожал плечами. — Сидел. Ждал. Слушал. — Что слушали? — Тишину. Потом привык. Тишина — она не враг. Она просто... есть. Если её не бояться, она перестаёт пугать. — А если всё равно страшно? — спросил Томас. — Если сердце колотится, мысли путаются, кажется, что сейчас из темноты кто-то выйдет? Рыбак посмотрел на него. Внимательно, как смотрят на тех, кто задаёт неслучайные вопросы. — Тогда надо найти что-то, что держит тебя здесь, — сказал он. — Море, сеть, дом. Руки, которые помнят работу. Глаза, которые видят свет. Даже если света нет — можно его вспомнить. — А если не помогает? — Тогда надо ждать рассвета. Он всегда приходит. Даже когда кажется, что не придёт. Томас молчал. Смотрел на море, которое темнело на глазах. — Вы один здесь, — сказал он. — Совсем один. Ни собак, ни кошек, ни людей. Ничего. — Ничего, — повторил старик. — Но я не один. У меня есть море. Есть дом. Есть сеть. Есть память о тех, кто был. Этого достаточно. — А если бы вы были молоды? Если бы вы были молоды и остались здесь одни? Рыбак усмехнулся. — Тогда, наверное, было бы страшнее. Молодые больше боятся. У них впереди много. А у меня — только то, что есть. И этого достаточно. Томас встал, взял ящик. — Спасибо, — сказал он. — Идите, — ответил старик. — Вас ждут. Они пошли к лесу. Томас обернулся. Рыбак сидел на лодке, чинил сеть. Море шумело внизу, ветер гонял по пустым улицам сухие листья. Городок затихал. Как затихал каждую ночь. И ждал рассвета. Который всегда приходит. Даже когда кажется, что не придёт. Они вернулись в Белую рощу, когда солнце уже почти село. В лагере горели костры, пахло дымом и кашей. Повстанцы разгружали ящики, Кляйнер уже пересчитывал банки. Дети высыпали из палаток, но, увидев бледное лицо Томаса, не стали подходить. — Я пойду кофе выпью, — сказал он и направился к кухонной палатке. Аликс хотела пойти за ним, но Барни положил руку ей на плечо. — Пусть, — сказал он. — Сам справится. В палатке никого не было. Томас сел на ящик, налил воды в кофейник, поставил на плитку. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь не проходила. Мурашки бегали по спине, по рукам, по лицу. Он вспомнил рыбака. Его спокойные глаза, руки, которые чинили сеть. Море, которое шумело внизу. Тишину, которая не пугала старика, потому что он её принял. Кофе закипел. Томас налил в кружку, обхватил ладонями. Горячо. Терпимо. Он сделал глоток, потом ещё. Дрожь начала уходить. Не сразу, но начала. В палатку заглянула Аликс. — Можно? — спросила она. — Заходи, — ответил Томас. Она села напротив, взяла вторую кружку, налила себе. Молчала. Потом спросила: — Помогло? — Не знаю, — ответил Томас. — Страх не проходит. Он просто... затихает. На время. — А что помогает? — Думать о другом. О том, что есть. О том, кто рядом. О том, что будет завтра. — А если не помогает? — Тогда пить кофе. Она усмехнулась. Он тоже. Потом допил кофе, поставил кружку. — Пойду к детям, — сказал он. — А то они уже, наверное, думают, что я заболел. — Ты заболел? — спросила Аликс. — Нет. Просто вспомнил старое. Он встал и вышел. Аликс осталась сидеть, смотрела на пустую кружку. Наверное, у каждого есть что-то, что он носит с собой. У Томаса — деревня, ночь, тишина. У неё — отец, который умирал у неё на руках. У Барни — Чёрная Меза. У Гордона — всё сразу. Страх не проходит. Он просто становится частью тебя. С ним можно жить. Иногда можно даже забыть. А потом что-то напоминает, и он возвращается. Но теперь есть кофе. Есть друзья. Есть лагерь, где ждут дети. Этого достаточно. На сегодня. На завтра. На всё время, что у них есть. А времени у них было много. Или мало. Они не знали. Но знали, что будут жить. Пока живётся. Пока есть рассвет. Который всегда приходит. Даже когда кажется, что не придёт.