Не Хочу быть Героем

Томас сидел на бревне у края лагеря, смотрел в темнеющий лес и крутил в руках пустую кружку. Кофе давно остыл, но он не замечал. В голове всё ещё крутились обрывки той ночи — деревня, темнота, шорох, бег. Из темноты вышел Леон. Остановился рядом, помолчал. — Чего тебе? — спросил Томас, не поворачивая головы. Леон засунул руки в карманы. — Я хотел предложить… пойти в мою академию. Ты сильный, опытный. Детям нужен такой наставник. Томас усмехнулся. Коротко, зло. — Опять начинается, — пробормотал он себе под нос. — Что? — Слушай, я тебе уже сказал. Я не хочу идти в твою школу. Не хочу быть героем. Не хочу учить детей быть героями. И вообще, что ты пристал ко мне? Леон открыл рот, но Томас уже встал. — Всё, — сказал он. — Разговор окончен. Он развернулся и пошёл в сторону палаток. Леон остался стоять, глядя ему вслед. — Я не отстану, — сказал он. Томас не ответил. Только махнул рукой и скрылся в темноте. Костер трещал, где-то вдалеке ухала сова. Леон постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл к своей палатке. — Упрямый, — пробормотал он. — Очень, — ответил кто-то из темноты. Леон обернулся. Никого. Только ветер шумел в деревьях. Томас влетел в палатку, даже не поздоровался. Сел на ящик, скрестил руки на груди. Лицо было злое, брови нахмурены. — Что случилось? — спросил Барни, отрываясь от чистки оружия. — Этот… Леон, — выдохнул Томас. — Опять подошёл. Опять предложил идти в его школу. Опять про наставника, про героев, про детей. — И что ты? — спросил Гордон. — А что я? Послал. Сказал, что не хочу. Сказал, чтобы отстал. Он не отстаёт. Опять припрётся. — Он упрямый, — заметил Барни. — А я нет? — Томас посмотрел на него. — Я сказал нет. Значит нет. Чего непонятного? Аликс, сидевшая в углу с планшетом, подняла голову. — Я поговорю с ним, — сказала она. — Бесполезно, — ответил Томас. — Может, и бесполезно. Но попробовать стоит. Она встала и вышла. Томас хотел её остановить, но передумал. Барни покачал головой. — Слушай, — сказал он. — Ты бы хоть объяснил ему. Нормально. Не посылал, а объяснил. Почему не хочешь. Может, тогда и отстанет. — Не отстанет, — ответил Томас. — Такие не отстают. Они думают, что если сильно захотеть, то всё можно. А нельзя. Он замолчал. Смотрел в пол. Барни и Гордон переглянулись, но ничего не сказали. Аликс нашла Леона у костра. Он сидел один, смотрел на огонь, крутил в руках прутик. — Можно? — спросила она, садясь рядом. — Конечно, — ответил Леон. — Я насчёт Томаса. — А, — Леон усмехнулся. — Прислали поговорить? — Нет. Сама пришла. Она помолчала, подбирая слова. — Он не хочет идти в твою школу. Не потому что он вредный. Не потому что он не уважает тебя. Просто… он не герой. Он не хочет им быть. И не будет. — Но он сильный, — сказал Леон. — Он может помочь детям. Научить их… — Научить чему? Воевать? Убивать? — перебила Аликс. — Томас не учитель. Он солдат. Он видел войну. Потерял отца. Потерял дом. Он не хочет, чтобы дети проходили через то же. И он не хочет учить их этому. — Но они и так уже в войне, — тихо сказал Леон. — Да. Но они не должны становиться солдатами. Они должны оставаться детьми. Пока могут. Леон замолчал. Смотрел в огонь. — Может, ты и прав, — сказал он наконец. — Но я не оставлю его. Не сейчас. Он нужен. — Ему нужен ты? — спросила Аликс. — Ему нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не даст ему замкнуться. Кто не даст ему уйти в себя. Аликс посмотрела на него. В его словах была правда. — Тогда будь рядом, — сказала она. — Но не лезь с предложениями. Просто будь. Может, когда-нибудь он сам захочет поговорить. — А если нет? — Тогда он так и останется собой. Солдатом. Который не хочет быть героем. Она встала и пошла обратно. Леон остался у костра. Смотрел на огонь и думал о том, что, может быть, она права. Может, не надо лезть. Может, надо просто ждать. И быть рядом. Когда понадобится. В палатке Томас всё ещё сидел на ящике. Аликс вошла, села рядом. — Ну? — спросил он. — Ничего, — ответила она. — Он не отстанет. — Я знаю. — Но теперь он хотя бы понимает, почему. Томас усмехнулся. — Думаешь? — Думаю. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Он взял кружку, налил остывший кофе, сделал глоток. Горько. Терпимо. Как всегда. Как жизнь. Которая продолжается. Даже когда не хочется. Даже когда устал. Даже когда кажется, что ничего не изменится. Но иногда меняется. Понемногу. По капле. Как этот кофе, который он пил уже второй час. Горький. Тёплый. Живой. — Ну и в чём смысл твоей школы? — спросил Барни, глядя на Леона. Они сидели у костра втроём. Леон, Барни и Гордон. Томас ушёл в палатку, Аликс — к Кляйнеру. Костер трещал, где-то в лесу кричала птица. Леон помешал угли, подбросил веток. — В чём смысл? — переспросил он. — В том, чтобы дети не боялись. Чтобы знали, что они могут защитить себя и других. — И для этого нужна школа? — Барни усмехнулся. — Раньше как-то без школ справлялись. Родители учили, старшие братья, соседи. А теперь — школа. Форма. Значки. Учителя, которые говорят, что добро всегда побеждает. — А что в этом плохого? — спросил Леон. — Ничего, — Барни пожал плечами. — Если ты ребёнок. Если ты не видел войны. Если ты не знаешь, что такое комбайны, хедкрабы, зомби. А они знают. Они видели. Они живут в этом мире. И твои сказки про добро, которое побеждает, им не помогут. — А что поможет? — спросил Леон. — Правда, — ответил Барни. — Что война — это грязно. Что люди умирают. Что герои не носят маски. Что победа не всегда приходит. Иногда побеждает зло. Иногда побеждает смерть. Иногда побеждает никто. И надо быть готовым к этому. — И ты предлагаешь учить детей этому? — Я предлагаю не врать им. Говорить правду. Учить стрелять. Учить прятаться. Учить выживать. А не верить, что значок на груди спасёт тебя от пули. Леон замолчал. Смотрел на огонь. Барни тоже молчал. Гордон сидел рядом, слушал. — Может, ты и прав, — сказал наконец Леон. — Но я не могу учить детей стрелять. Не могу учить их убивать. Я могу учить их быть добрее. Сильнее. Увереннее. — А когда придёт комбайн? — спросил Барни. — Доброта поможет? Уверенность спасёт? — Не знаю, — ответил Леон. — Но я не хочу, чтобы дети выросли такими, как мы. Без надежды. Без веры. Без будущего. — А ты думаешь, у них есть будущее? — спросил Барни. — Думаю, да. Иначе зачем всё это? Зачем бороться? Зачем жить? Барни хотел сказать что-то ещё, но передумал. Встал, отряхнул штаны. — Ладно, — сказал он. — Делай, что хочешь. Но не лезь к Томасу. Он не ребёнок. Он видел такое, что тебе и не снилось. И он не хочет быть героем. Уважай это. Он ушёл. Леон остался у костра. Гордон сидел рядом, молчал. Потом встал и тоже ушёл. Леон остался один. Смотрел на огонь и думал о том, что, может быть, он действительно ошибается. Может, школа — не то, что нужно. Может, нужно что-то другое. Он не знал. Но знал, что будет искать. Пока не найдёт. Или пока не поймёт, что искать нечего. Тогда он просто будет рядом. Как Томас. Как Барни. Как Гордон. Как все, кто не сдаётся. Даже когда не знают, зачем. Даже когда нет надежды. Даже когда кажется, что всё кончено. Они живы. И это главное. На сегодня. На завтра. На всё время, что у них есть. А времени у них было много. Или мало. Они не знали. Но знали, что будут жить. Пока живётся. Пока есть рассвет. Который всегда. Даже когда кажется, что не придёт. Леон стоял перед детьми. Они сидели на траве, кто-то слушал, кто-то вертел в руках травинку, кто-то смотрел в небо. Леон говорил громко, уверенно, как учитель, который знает, что говорит правильные вещи. — Запомните, — сказал он. — Добро всегда побеждает. Зло может быть сильным, может быть хитрым, может казаться непобедимым. Но оно проигрывает. Всегда. Потому что добро — это не просто сила. Это вера. Это надежда. Это то, что объединяет людей. Из леса вышел повстанец. Грязный, с автоматом на плече, с усталым лицом. Он остановился, послушал. Усмехнулся. — Ага, — сказал он. — Ага. Леон обернулся. — Что-то не так? — спросил он. — Всё так, — ответил повстанец. — Добро побеждает. Конечно. Попробуйте с Альянсом поговорить добрыми словами. У вас же… «добро» — это только слова. — С Альянсом не разговаривают, — сказал Леон. — С ними сражаются. — А добром? — повстанец усмехнулся. — Добром их не победить. Они не люди. Они машины. Биологические, с чипами, с промытыми мозгами. Разговоры с ними не работают. Добрые слова — тем более. Им плевать. Они выполняют приказы. Или убивают. Или умирают. — А ГэОшники? — спросил кто-то из детей. — ГэОшники — другое, — повстанец посмотрел на говорившего. — Они люди. Обычные люди, которые поверили, что служить Альянсу — это выжить. С ними можно поговорить. Иногда они переходят на нашу сторону. Но комбайны… с ними нет смысла. Они не сдаются. Их не переубедить. Их можно только уничтожить. Он посмотрел на Леона. — Так в чём смысл твоей школы супергероев? — спросил он. — Их же не существует. — Существуют, — ответил Леон. — Где? — повстанец огляделся. — Я вижу детей. Я вижу учителя. Я вижу веру в добро. Но я не вижу супергероев. Тех, кто летает, кто стреляет лазерами из глаз, кто спасает мир за полчаса. Их нет. Их никогда не было. — Супергерои — это не те, кто летает, — сказал Леон. — Супергерои — это те, кто делает добро. Кто защищает слабых. Кто не сдаётся. — И этому вы учите? — повстанец кивнул на детей. — Управлять суперспособностями? Или бороться с Арнольдом? — Мы учим быть сильными. Смелыми. Добрыми. — А стрелять? — спросил повстанец. — Прятаться? Выживать? Этому вы их учите? — Нет, — ответил Леон. — А зря, — повстанец поправил автомат. — Потому что, когда придёт комбайн, добрые слова не помогут. Ни вера, ни надежда. Только пуля. Или граната. Или вовремя уйти. Этому их кто-то научит? Или вы надеетесь, что Альянс тоже уверует в добро и уйдёт? Он повернулся и пошёл к лесу. — Удачи, — бросил он. — С вашим добром. С вашими супергероями. С вашей школой. Дети молчали. Леон стоял, сжимая кулаки. Повстанец скрылся за деревьями. Костер трещал, где-то вдалеке кричала птица. Леон посмотрел на детей. — Всё, — сказал он. — Урок окончен. Дети разошлись. Леон остался один. Смотрел на огонь и думал о том, что, может быть, повстанец прав. Может, добро — это просто слова. Может, супергероев не существует. Может, школа — это ошибка. Он не знал. Но знал, что не сдастся. Потому что если сдастся, то что останется? Только война. Только смерть. Только пустота. А он хотел верить, что есть что-то ещё. И учил этому детей. Даже если сам уже не верил. Или почти не верил. Но делал вид. Потому что кто-то должен. Хотя бы для них. Для детей, которые смотрели на него и верили. Пока верили. Чит сидел на обрыве, свесив ноги вниз. Ветер трепал его шерсть, где-то вдалеке кричали чайки. Город лежал внизу серый, мёртвый, разрушенный. Дым, пепел, руины. Он смотрел на него и не видел. Он видел другое. — Привет, — сказал он. — Ты здесь? Никто не ответил. — Я знаю, что ты здесь, — сказал он тише. — Ты всегда здесь. Когда я смотрю на город. Когда темнеет. Когда тихо. Ты приходишь. Ветер дул, где-то внизу что-то скрипело. — Ты не виноват, — сказал Чит. — Это не ты. Это я. Я не смог тебя спасти. — Ты не виноват, — раздался голос сзади. Чит обернулся. Аликс стояла в трёх шагах, смотрела на него. — С кем ты разговариваешь? — спросила она. — Ни с кем, — ответил Чит. — Я слышала. Он отвернулся. — Ты не виноват, — повторила Аликс, садясь рядом. — В том, что случилось с Рэем. Ты не мог его спасти. — Мог, — ответил Чит. — Если бы я не убежал. Если бы я позвал на помощь раньше. Если бы… — Если бы ты остался, ты бы тоже умер, — перебила Аликс. — Может, и умер бы. Но не один. Аликс молчала. Смотрела на город. — Он приходит ко мне, — сказал Чит. — Ночью. Иногда днём. Когда я один. Когда тихо. Он говорит, что я не виноват. Что он не сердится. Что он просто хочет, чтобы я был счастлив. — А ты? — спросила Аликс. — Ты счастлив? — Нет, — ответил Чит. — Я боюсь. Боюсь, что он придёт снова. Боюсь, что однажды я не проснусь. Или проснусь, а его не будет. Или будет. Я не знаю. — Он не настоящий, — сказала Аликс. — Твой мозг создаёт его. Потому что тебе больно. Потому что ты не можешь простить себя. Потому что ты не можешь его отпустить. — А если он настоящий? — спросил Чит. — Если он действительно приходит? Если он не уйдёт, пока я не пойду с ним? — Он уйдёт, — сказала Аликс. — Когда ты перестанешь бояться. Когда ты поймёшь, что не виноват. Когда ты простишь себя. — А если не смогу? — Тогда он останется. Но ты будешь жить. С ним. Или без него. Ты сам выбираешь. Чит молчал. Смотрел на город. Ветер дул, где-то вдалеке кричали чайки. — Ты боишься? — спросила Аликс. — Боюсь, — ответил Чит. — Я тоже, — сказала Аликс. — Все боятся. Томас боится темноты. Барни боится, что не успеет. Гордон боится, что его никто не слышит. Я боюсь потерять ещё кого-то. — А ты? — спросил Чит. — Ты боишься Рэя? — Нет, — ответила Аликс. — Потому что его нет. Есть только твоя память. Твоя боль. Твоя вина. — А если я забуду? — спросил Чит. — Если я перестану бояться? Если я перестану его видеть? — Тогда он останется в твоей памяти. Но перестанет приходить. Потому что ты его отпустишь. Чит посмотрел на неё. — А ты отпустила? — спросил он. — Отца? — Аликс покачала головой. — Нет. Я не могу. Он снится мне. Я слышу его голос. Иногда мне кажется, что он рядом. — И что ты делаешь? — Живу, — ответила Аликс. — Дышу. Иду дальше. Потому что он хотел бы, чтобы я жила. Чит кивнул. Смотрел на город. Ветер стих. — Я попробую, — сказал он. — Жить. — Попробуй, — ответила Аликс. — А если не получится, мы попробуем вместе. Она встала, протянула руку. — Идём? — спросила она. — Идём, — ответил Чит, взял её за руку. Они пошли к лагерю. Город оставался позади. Серый, мёртвый, разрушенный. Но где-то там, внизу, когда-то был Рэй. Живой, весёлый, маленький. И теперь он остался только в памяти Чита. И в его снах. И в его разговорах с пустотой. Может, когда-нибудь он перестанет приходить. А может, нет. Но Чит решил жить. Несмотря на страх. Несмотря на вину. Несмотря на Рэя, который смотрел на него из руин. И ждал. Чего — никто не знал. Может, прощения. Может, забвения. Может, просто тишины.