Не Хочу быть Героем

Кляйнер сидел за столом в лаборатории, склонившись над старой картой. Его пальцы медленно водили по линиям железных дорог, отмечая знакомые названия. Аликс стояла рядом, Томас прислонился к косяку двери, Барни курил у окна, Гордон молча смотрел на экран компьютера. — Я проверил данные со спутников, — сказал Кляйнер, не поднимая головы. — В Нова-Проспекте обнаружены странные действия. — Какие? — спросила Аликс. — Не знаю, — ответил Кляйнер. — Связь прерывается, сигналы идут с перебоями. Тепловые датчики показывают движение. — Зомби? — спросил Барни. — Не похоже, — ответил Кляйнер. — Зомби не включают свет. — Свет? — переспросил Томас. — Да. В некоторых блоках снова горит электричество. — Кто-то его включил, — сказала Аликс. — Или что-то, — добавил Кляйнер. Он отодвинул карту, снял очки, протёр их. — Я хочу, чтобы вы съездили туда. Проверили, что происходит. — В Нова-Проспект? — Барни усмехнулся. — Мы же оттуда еле ноги унесли в прошлый раз. — В прошлый раз там были комбайны, — ответил Кляйнер. — Сейчас — никого. Альянс ушёл. — А вдруг вернулся? — Тогда вы вернётесь и расскажете. Томас посмотрел на Аликс, на Барни, на Гордона. Кивнул. — Идёмте, — сказал он. Они собрались за деся минут. Автоматы, патроны, аптечки, рации. Барни сунул за пояс две гранаты, Гордон проверил монтировку, Аликс зарядила пистолет. Томас взял КПК, засунул в карман. — Поезд у старых путей, — сказал Кляйнер. — Я подготовил. Он довезёт вас до города. — А дальше? — спросила Аликс. — Дальше пешком. До Нова-Проспекта километров пятнадцать. — Весело, — буркнул Барни. Они вышли. Лес шумел, где-то вдалеке кричала птица. Тропинка вывела к железнодорожным путям. Там стоял старый поезд — тепловоз и два вагона, ржавые, но на ходу. — Связь с машинистом, — сказал Томас, залезая в кабину. Поезд дёрнулся, заскрипел и покатился. — Нам что, с пересадками ехать? — спросил Барни, устраиваясь на ящике. — Ну да, — ответил Томас. — Ты это хотел? — Брух… — прорычал Барни, откидываясь на спинку. Поезд шёл медленно, погромыхивая на стыках. За окнами тянулись леса, поля, редкие деревни. Небо было серым, низким, давило на плечи. Время тянулось медленно. Аликс смотрела в окно, Барни дремал, Гордон сидел неподвижно, как статуя. Томас курил у открытой двери. — Штурмовик! — крикнул вдруг Барни, вскакивая. В небе показалась чёрная точка. Она быстро приближалась, росла, превращалась в машину с крыльями и пропеллером. Гордон выхватил монтировку. Бесполезно. Штурмовик летел высоко. Но у него была пушка. — Ложись! — заорал Томас. Поезд вильнул. Пули застучали по крыше, выбили стекло, засвистели над головой. Барни схватил автомат, выпустил очередь. Штурмовик развернулся, пошёл на второй заход. Гордон выбежал на платформу, поднял руку. В ней был РПГ. Откуда? Неважно. Выстрел. Ракета ушла в небо, ударила в крыло. Штурмовик дёрнулся, задымил и рухнул в лес. — Есть! — крикнул Барни. Поезд слетел с рельс. Вагон дёрнулся, заскрежетал, накренился. Всех бросило на пол. Аликс ударилась головой о стену, Барни влетел в ящик, Томас вылетел в дверь и покатился по земле. — Аз… черт! — выругался он, поднимаясь. Все были живы. Но грязные, в ссадинах, с синяками. Аликс вытирала кровь с разбитой губы. Барни ощупывал рёбра. Гордон стоял, опираясь на монтировку. — Блять… — выдохнул Томас. Он огляделся. Вокруг был лес. Поезд лежал на боку, рельсы кончились. — Ну… идём, — сказал он. — А до города… восемнадцать километров. — Восемнадцать? — переспросил Барни. — Восемнадцать, — подтвердил Томас. — Идём, — вздохнул Барни. Они пошли по железнодорожным путям. Шпалы гнили, рельсы ржавели. Вокруг был лес, тишина, только ветер шумел в ветвях. — Чтобы добраться до Сити-17, — сказала Аликс. — До Нова-Проспекта, — поправил Томас. — Сити-17 в другой стороне. — Какая разница, — буркнул Барни. Они вышли на мост. Старый, железный, над пропастью. Внизу текла река, чёрная, маслянистая. Перила шатались, шпалы проваливались. — Осторожно, — сказал Томас. Они пошли по одному. Аликс вперёд, за ней Томас, Барни, Гордон. Мост скрипел, качался, но держал. — Не смотрите вниз, — сказал Барни. — Я и не смотрю, — ответила Аликс. Они прошли мост, вышли на другой берег. Впереди виднелись крыши Сити-17. Или то, что от них осталось. — Половину прошли, — сказал Томас. — Осталось километров десять. — А Нова-Проспект? — спросил Барни. — После города. — Весело, — повторил Барни. Они пошли дальше. Ветки хлестали по лицам, корни путались под ногами. Солнце садилось, тени становились длиннее. Где-то вдалеке выли зомби. — Не нравится мне это, — сказала Аликс. — Мне тоже, — ответил Томас. — Но выбора нет. Они шли. Не останавливались. Не смотрели по сторонам. Только вперёд. К городу. К тюрьме. К неизвестности. Которая ждала их там. В темноте. В тишине. В руинах, которые помнили войну. И тех, кто в ней погиб. И тех, кто выжил. И тех, кто ещё вернётся. Обязательно. Потому что война не кончается. Никогда. Или когда-нибудь. Как знать. Как знать. Они до сих пор шли. Дорога тянулась бесконечно. Лес сменился полем, поле — руинами, руины — снова лесом. Барни плёлся последним, то и дело оглядываясь. — Как скучно… — сказал он. — Но что же такое в Нова-Проспекте? — Не знаю, — ответила Аликс, не оборачиваясь. — Нам надо проверить. — А если там ничего? — спросил Барни. — Тогда вернёмся. — И сколько мы уже идём? — Три часа, — ответил Томас. — А казалось — все пять. Они вышли на открытое пространство. Впереди, у разбитой бетонной стены, стоял зомби. Один. Он повернул голову, увидел их и медленно двинулся вперёд. — Не шумим, — сказал Томас. Барни выстрелил. Зомби упал, дёрнулся и затих. — Чёрт… — выдохнула Аликс. — Мы не одни. Она огляделась. Везде были тени, кусты, разрушенные здания. Где-то там могли прятаться другие. — Идём быстрее, — сказал Томас. Они прибавили шаг. Дорога привела их к многоэтажкам. Точнее, к тому, что от них осталось. Стены в трещинах, окна выбиты, крыши провалились. — Жуткое место, — сказал Барни. — Это Сити-17? — спросила Аликс. — Окраина, — ответил Томас. — До центра ещё далеко. Они шли через дворы, мимо сгоревших машин, мимо детских площадок с ржавыми качелями. Везде была тишина. Только ветер гулял между домами и где-то капала вода. Потом начались железнодорожные пути. Вокзалы, платформы, стрелки. Всё разрушенное, заброшенное. — Давайте уже присядем, — сказал Барни, останавливаясь. — Давай, — кивнул Томас. Они сели на обломок стены. Аликс вытерла пот со лба, Барни закурил, Гордон прислонился к бетонной плите. Томас сидел, смотрел в землю, крутил в руках пустую гильзу. — А почему ты резко боишься одиночества? — спросил Барни. — Не одиночества, — ответил Томас. — А того, когда ты один в глухой, пустой деревне. Особенно ночью. — И что тогда? — Тогда начинается. Он замолчал. Смотрел на гильзу, крутил её в пальцах. — Я тебе рассказывал? — спросил он. — Нет, — ответил Барни. — Но хотел бы услышать. Томас вздохнул. — Мне было девять. Мы с отцом поехали в деревню. К бабушке. Я гулял, заигрался. А потом стемнело. И свет погас. — Во всей деревне? — Во всей. Ни фонарей, ни окон. Только луна. А потом и она скрылась. — И ты остался один? — Один. Стоял посреди улицы. Никого. Тишина. — А люди? В деревне же были люди? — Были. В домах. За закрытыми дверями. За тёмными окнами. Но казалось, что их нет. Что я один на всей земле. — И что ты сделал? — Побежал. Не знал куда. Споткнулся, упал, закричал. А потом пришёл Кляйнер. Сказал, что свет отключили. И отвёл меня домой. — С тех пор и боишься? — С тех пор, — кивнул Томас. — Но ведь в деревне были люди. Ты знал, что они есть. — Знал. Но ощущение было такое, будто их нет. Будто я один. И никогда не перестану быть один. Барни хотел сказать что-то ещё, но передумал. Просто закурил новую сигарету. — Ладно, — сказал он. — Отдохнули. Пошли. Они встали и пошли дальше. К Нова-Проспекту. К тому, что ждало их там. К неизвестности. Которая была страшнее любого зомби. Потому что неизвестность — это пустота. А пустота — это то, чего боялся Томас. И он шёл в неё. Несмотря на страх. Несмотря на дрожь. Несмотря на воспоминания, которые душили его каждую ночь. Он шёл. Потому что надо. Потому что кто-то должен. Потому что если не он, то кто? Они идут дальше. Дорога петляет между руинами, улицы пусты, только ветер гоняет пыль и пепел. Барни идёт последним, то и дело оглядываясь. Аликс сверяется с картой, но карта старая, и половины зданий уже нет. — Нам надо попасть к поезду, который ведёт в Нова-Проспект, — говорит Томас, останавливаясь. — А для этого нужно идти на другой вокзал. — Блеск! — Барни всплёскивает руками. — Просто блеск. А где это? Гордон выходит вперёд. Он молчит несколько секунд, потом говорит: — Как это где? Когда я приехал в Сити-17, ты встретил меня на вокзале. Короче, я знаю, куда идти. — Ты уверен? — спрашивает Аликс. — Уверен, — отвечает Гордон. — Тогда веди. Они идут за Гордоном. Он шагает быстро, не оглядываясь, сворачивает в переулки, пересекает площади, проходит сквозь арки. Барни едва поспевает. — Откуда он всё это помнит? — шепчет Барни. — Он много где был, — отвечает Томас. — Давно? — Давно. Но память у него хорошая. Они выходят к большому зданию. Фасад обрушился, но над входом ещё можно разобрать буквы: «ВОКЗАЛ». — Здесь, — говорит Гордон. Они входят внутрь. Вокзал огромен. Своды уходят вверх, колонны треснуты, пол завален мусором. Везде битое стекло, ржавые рельсы, старые газеты. — Поезда нет, — говорит Аликс. — Будет, — отвечает Гордон. Он идёт к платформе. Останавливается у края, смотрит в темноту тоннеля. — Ждём, — говорит он. — Чего? — спрашивает Барни. — Поезда. — Откуда он возьмётся? — Придёт. Они ждут. Минута, две, пять. Тишина. Только ветер гуляет под сводами. — Может, ошибся? — спрашивает Аликс. — Нет, — отвечает Гордон. Из тоннеля доносится гул. Сначала тихий, потом громче. Поезд выезжает медленно, как призрак. Вагоны ржавые, окна выбиты, но он едет. — Это он, — говорит Гордон. Поезд останавливается. Двери открываются с шипением. — Заходим, — говорит Томас. Они заходят. Внутри темно, пахнет сыростью и гарью. Аликс включает фонарик. Луч выхватывает из темноты сиденья, поручни, разбитые стёкла. — Долго ехать? — спрашивает Барни. — Часа два, — отвечает Гордон. — А если нападение? — Тогда будем отбиваться. Поезд трогается. Вагон покачивается, стёкла дребезжат. Барни садится на сиденье, кладёт автомат на колени. Аликс смотрит в окно. Томас стоит у двери. Гордон — в конце вагона. — Странное место, — говорит Барни. — Какое? — спрашивает Аликс. — Вокзал. Поезд. Тоннель. Всё такое… пустое. — Это война, — отвечает Томас. — Война всё делает пустым. — А когда она кончится? — Не знаю. Поезд идёт. Тоннель тянется бесконечно. Только стены, рельсы и темнота. Иногда мелькают станции, заброшенные, пустые. На одной из них Аликс видит фигуру. Человек стоит на платформе, смотрит на поезд. Но лица не разглядеть. — Там кто-то был, — говорит она. — Кто? — спрашивает Барни. — Не знаю. — Может, показалось? — Может. Поезд идёт дальше. Фигур больше не видно. Только стены, рельсы и темнота. И где-то впереди — Нова-Проспект. Старая тюрьма, которая помнит войну. И тех, кто в ней погиб. И тех, кто выжил. И тех, кто ещё вернётся. Обязательно. Потому что война не кончается. Никогда. Или когда-нибудь. Как знать. Они едут. Поезд идёт ровно, погромыхивает на стыках. Вагон качается, стёкла дребезжат. За окнами — темнота, только редкие лампы освещают тоннель. — И сколько ехать? — спрашивает Барни, откидываясь на спинку сиденья. — Не знаю, — отвечает Гордон. Он стоит у окна, смотрит в темноту. Его лицо спокойно, но глаза напряжены. — Часа два? — предполагает Аликс. — Может, больше, — говорит Томас. — А может, меньше, — добавляет Барни. — Всё может быть. Поезд выезжает из тоннеля. За окнами — лес. Густой, тёмный, бесконечный. Деревья тянутся к небу, ветки сплетаются в арки. Где-то вдалеке мелькают огни — то ли дома, то ли костры. — Лес, — говорит Аликс. — Лес, — кивает Томас. — А где Нова-Проспект? — За лесом. На берегу. Они едут дальше. Лес не кончается. Деревья сменяются полями, поля — снова лесом. Время тянется медленно. Барни начинает клевать носом. Аликс смотрит в окно, считает столбы. — Скучно, — говорит Барни. — Терпи, — отвечает Томас. Поезд въезжает в новый тоннель. Темнота сгущается, стены приближаются. Вагон наполняется гулом. — Долгий тоннель, — замечает Аликс. — Очень, — соглашается Томас. Они выезжают. За окнами — море. Серое, бескрайнее, с белыми барашками волн. Чайки кричат, ветер гонит тучи. — Море, — говорит Аликс. — Море, — кивает Томас. — Мы на правильном пути! — восклицает Аликс. — Нова-Проспект на берегу моря. Ну, как на берегу — на обрыве. И ещё на гору лезть… — Весело, — бормочет Барни. — Ты уже говорил, — напоминает Томас. — Повторюсь. Они едут дальше. Море остаётся справа, слева — скалы. Поезд петляет, идёт медленно, будто боится упасть в пропасть. Где-то вдалеке виднеются руины. Здания, башни, стены. — Это Нова-Проспект? — спрашивает Барни. — Похоже, — отвечает Томас. — Выглядит не очень. — Тюрьма и не должна выглядеть хорошо. Поезд замедляется. Скорость падает, вагон начинает трясти. — Приехали? — спрашивает Аликс. — Почти, — отвечает Гордон. Поезд останавливается. Двери открываются. Снаружи — платформа, за ней — лес, а дальше — скалы и море. — Выходим, — говорит Томас. Они выходят. Воздух свежий, пахнет солью и водорослями. Ветер треплет волосы. — И куда теперь? — спрашивает Барни. — На гору, — отвечает Томас. — Как сказала Аликс. — А она права? — Обычно да. Они смотрят вверх. На скале, над морем, возвышается тюрьма. Стены серые, окна узкие, крыши провалились. — Выглядит негостеприимно, — замечает Барни. — Это тюрьма, — напоминает Томас. — Она и не должна быть гостеприимной. — Ладно, — вздыхает Барни. — Пошли. Они начинают подъём. Тропинка узкая, каменистая, местами обрывается. Приходится карабкаться, цепляться за выступы. Снизу доносится шум прибоя, сверху — крики чаек. — А если там никого нет? — спрашивает Барни. — Значит, нет, — отвечает Томас. — А если есть? — Тогда узнаем. Они поднимаются. С каждым шагом тюрьма становится ближе. Стены растут, окна темнеют. Ветер стихает, тишина сгущается. — Не нравится мне это, — говорит Аликс. — Мне тоже, — соглашается Томас. — Но мы пришли. Они останавливаются перед воротами. Тяжёлыми, металлическими, с заклёпками. Надпись на табличке: «Нова-Проспект. Вход воспрещён». — Ну что, — говорит Барни. — Входим? — Входим, — отвечает Томас. Он толкает ворота. Те скрипят, но открываются. За ними — двор. Пустой, заросший травой. Посредине — фонтан без воды. Вокруг — здания, корпуса, башни. — Здесь никого, — говорит Аликс. — Пока, — отвечает Томас. Они идут дальше. Внутрь тюрьмы. В темноту. В неизвестность. Которая ждала их там. В коридорах, в камерах, в подвалах. Которая дышала, смотрела, слушала. И ждала. Чего — никто не знал. Может, жертв. Может, гостей. Может, просто тишины. Которая была здесь всегда. И останется. Навсегда. Или не навсегда. Как знать. Как знать. Они пробрались внутрь через боковой вход. Дверь была сорвана с петель, и внутрь вела темнота, густая, давящая. Томас включил фонарик, луч выхватил из темноты бетонные стены, ржавые трубы, потрескавшийся пол. — Приготовились, — сказал он. Все достали оружие. Аликс сжала пистолет, Барни передёрнул затвор автомата, Гордон переложил монтировку в правую руку. — Вперёд. Они вошли. Коридор был длинным, узким, с низким потолком. Стены покрывала плесень, с потолка капала вода. Воздух был спёртым, пахло сыростью и гарью. — Мрачная атмосфера, — прошептал Барни. — Это тюрьма, — ответил Томас. — Она и не должна быть весёлой. Они прошли мимо камер. Двери были открыты, внутри — пустота. Только ржавые койки, сгнившие матрасы, обрывки одежды. — Здесь держали пленных, — сказала Аликс. — Теперь никого, — ответил Томас. — Или почти никого, — добавил Барни. В конце коридора что-то шевельнулось. Томас поднял руку. — Стойте. Из темноты вышло существо. Человек. Или то, что от него осталось. Оно шло медленно, волоча ногу, сжимая в руке обломок трубы. Глаза его были пустыми, изо рта текла слюна. — Зомби, — сказал Барни. — Вижу. Томас выстрелил из дробовика. Грохот разнёсся по коридору. Зомби отбросило к стене, кровь размазалась по бетону, брызнула на пол. — Идёмте, — сказал Томас, перешагивая через тело. Они пошли дальше. Коридор вывел в большой зал. Когда-то здесь был столовый. Сейчас — груды обломков, перевёрнутые столы, разбитые стулья. На стене висело расписание, давно выцветшее. Они вошли в один из кабинетов. Дверь была приоткрыта. Томас толкнул её. Внутри было темно. Аликс включила фонарик. Луч выхватил из темноты письменный стол, стул, сейф. И бумаги. Разбросанные по полу, на столе, на подоконнике. — Записка, — сказал Томас, поднимая один из листков. Он поднёс его к свету. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но слова можно было прочитать. «Если вы это читаете, значит, я уже мёртв. Или нет. Неважно. Я оставил здесь то, что искали комбайны. Оно в сейфе. Код — день, когда всё началось. Не взламывайте. Просто введите. И заберите. Оно ваше. Оно всегда было вашим. Не дайте ему пропасть. Или дайте. Мне всё равно. Я ухожу. Прощайте». — Кто это писал? — спросил Барни. — Не знаю, — ответил Томас. — Но он знал, что мы придём. — Откуда? — Понятия не имею. Томас подошёл к сейфу. Он был старым, кованым, с дисковым замком. — День, когда всё началось, — прочитал он. — Чёрная Меза? — предположила Аликс. — Может быть. Он начал крутить диск. 1-6-0-2. 16 мая. День каскадного резонанса. Сейф щёлкнул и открылся. Внутри лежал жёсткий диск. Маленький, чёрный, с наклейкой, на которой было написано: «Проект «Борей». Данные. Не копировать». — Это то, за чем мы пришли, — сказал Томас, доставая диск. — А где остальное? — спросил Барни. — Не знаю. Может, в другом месте. — Или не осталось. Томас спрятал диск в карман. — Идёмте. Надо возвращаться. — А если здесь ещё есть зомби? — спросила Аликс. — Тогда будем отстреливаться. Они вышли из кабинета. Коридор был пуст. Только ветер гулял по этажам. — Странно, — сказал Барни. — Почему они не нападают? — Может, боятся, — ответил Томас. — Или ждут, — добавил Гордон. Все замолчали. Томас посмотрел на потолок, на стены, на тёмные дверные проёмы. — Уходим, — сказал он. — Быстро. Они побежали к выходу. Шаги гулко разносились по коридору. Где-то вдалеке послышался стон. — Быстрее! — крикнула Аликс. Они вылетели на улицу, захлопнули дверь. Сзади заскрежетали когти. — Живы, — выдохнул Барни. — Пока да, — ответил Томас. Он достал диск, посмотрел на него. — Что там? — спросила Аликс. — Узнаем, когда вернёмся. Они пошли к выходу с территории. Нова-Проспект оставалась позади. Тёмная, мрачная, полная тайн. И где-то там, в её недрах, кто-то смотрел. Или что-то. Они не знали. И не хотели знать. Только шли. К выходу. К свету. К лагерю. Где их ждали. Где можно было отдохнуть. Где можно было забыть. На время. Или навсегда. Как знать. Как знать. Они вышли из кабинета, и тут же свет погас. Аликс включила фонарик — луч выхватил из темноты фигуры. Много. Солдаты в синей броне, с красными глазами. Комбайны. — Ловушка, — прошептал Барни. — В укрытие! — крикнул Томас. Они бросились за бетонные блоки. Пули засвистели над головами, застучали по стенам, засверкали искрами. — Какого хера? — заорал Барни, выпуская очередь. — Диск, — крикнул Томас. — Они знали, что мы за ним придём. — И подставили? — Похоже. Аликс стреляла короткими, перебегала от укрытия к укрытию. Гордон бил монтировкой, сбивая солдат с ног. Томас работал дробовиком — каждым выстрелом разносил броню в клочья. Барни поливал из автомата, не жалея патронов. Перестрелка длилась несколько минут. Комбайны падали, но на их место приходили новые. Пол был залит кровью, стены в пулях, воздух — порохом и гарью. — Всё! — крикнул Томас, когда последний солдат рухнул. — Убили. — Есть потери? — спросила Аликс. — Нет, — ответил Барни, пересчитывая. — Все живы. — Идёмте через подвал, — сказал Томас. — Я уверен, что там засада. — Уверен? — спросил Барни. — Нет. Но другого выхода нет. Они спустились в подвал. Там было темно, сыро, пахло канализацией и смертью. Вода хлюпала под ногами, с потолка капало. — Светите, — сказал Томас. Аликс подняла фонарик. Луч выхватил из темноты фигуры. Зомби. Много. Они стояли в воде, смотрели пустыми глазами, ждали. — В бой, — сказал Томас. Они стреляли, били, отбивались. Зомби падали, поднимались, падали снова. Кровь смешивалась с водой, запах смерти забивал ноздри. — Всё, — выдохнул Барни, когда последний зомби рухнул. — Чисто. — Идём, — сказал Томас. Они пошли дальше. Подвал петлял, сворачивал, уходил вниз. Томас споткнулся о камень, ударился об угол. — Ай... — выдохнул он, зажимая разбитую бровь. — Кровь? — спросила Аликс. — Есть немного. — Остановимся? — Нет. Идём. Они вышли к панели управления. Томас подошёл, осмотрел. Кнопки, рычаги, экран. — Что ищем? — спросил Барни. — Тут неподалёку есть заброшенный поезд, — сказал Томас. — Идёмте отсюда. Так мы попадём в Белую рощу. — А комбайны? — Прорвёмся. Они нашли поезд. Старый, ржавый, с открытыми дверями. Внутри было темно, пахло сыростью и гарью. — Заходим, — сказал Томас. Они залезли внутрь. В этот момент из темноты выбежали комбайны. Много. Они стреляли, кричали, бежали. — Защищайте поезд! — крикнул Томас. Они отстреливались, пока последний солдат не упал. Аликс захлопнула дверь, Барни задвинул засов. — Поехали! — крикнул Томас. Поезд дёрнулся, заскрипел и покатился. Сначала медленно, потом быстрее. Комбайны остались позади. — Мы снова в безопасности, — сказал Барни, откидываясь на спинку сиденья. — Надолго ли? — спросила Аликс. — Не знаю, — ответил Томас. Он достал платок, вытер кровь с лица. Посмотрел на диск, который лежал в кармане. — Что там? — спросил Барни. — Узнаем, когда вернёмся. — А если там ничего? — Тогда мы зря рисковали. — А если есть? — Тогда мы не зря. Поезд шёл ровно, погромыхивая на стыках. За окнами была темнота. Только редкие огни мелькали вдали. — Сколько ехать? — спросил Барни. — Часа два, — ответил Гордон. — Меньше, — сказал Томас. — Если повезёт. — А если нет? — Тогда больше. Они ехали молча. Каждый думал о своём. Томас — о диске. Аликс — о Кляйнере. Барни — о том, что будет завтра. Гордон — о прошлом. О Чёрной Мезе. О портале. О войне, которая не кончалась. Они добрались до Белой рощи уже под утро. Поезд остановился у старой станции, и они вышли, держась за стены, чтобы не упасть. Усталые, грязные, в ссадинах и синяках, но живые. Кляйнер ждал их у входа в лабораторию, в руках — планшет, на лице — беспокойство. — И что вы там нашли? — спросил он, не дожидаясь, пока они отдышатся. Томас достал из кармана жёсткий диск, протянул ему. — Это. В сейфе. Записка была. Кто-то знал, что мы придём. Кляйнер взял диск, повертел в руках. — «Проект «Борей», — прочитал он. — Это то, что мы искали. — Надеюсь, — сказала Аликс. — Сейчас проверим. Он ушёл в лабораторию, закрыв за собой дверь. Аликс хотела пойти за ним, но Томас остановил. — Пусть поработает. Мы ему не нужны. — А если там ловушка? — спросил Барни. — Тогда мы в неё уже попали. Они сидели у костра, смотрели на огонь, молчали. Кто-то из повстанцев принёс чай, но пить не хотелось. Только смотреть на пламя, слушать треск дров и думать о том, что будет завтра. — Ладно, — сказал Барни, вставая. — Пойдём выпьем пива. Гордон, ты со мной? Гордон кивнул. Они ушли на кухню, в барак, где хранились припасы. Барни открыл ящик, достал две бутылки, одну протянул Гордону. — Не простой день, — сказал он, откупоривая пиво. — Не простой, — согласился Гордон. Они пили молча. Барни смотрел в стену, Гордон — в пол. Слышно было, как в лаборатории гудит компьютер, как за стеной переговариваются повстанцы, как где-то плачет ребёнок. — Думаешь, диск поможет? — спросил Барни. — Не знаю, — ответил Гордон. — А если нет? — Тогда будем искать дальше. — А если не найдём? — Тогда придумаем что-то другое. Барни допил пиво, поставил бутылку на стол. — Ты всегда такой спокойный? — Нет, — ответил Гордон. — Просто устал показывать. — Понятно. Они вышли на улицу. Костер догорал, Томас и Аликс сидели на бревне, смотрели на небо. — Ну что? — спросил Барни. — Кляйнер ещё работает, — ответил Томас. — Долго? — Не знаю. Они сели рядом. Ветер стих, где-то вдалеке ухала сова. Ночь была тёмной, но звёзды светили ярко. — Хороший день, — сказала Аликс. — Хороший, — согласился Томас. — Потому что мы живы. — А завтра? — Завтра будет новый. Они сидели у костра, слушали тишину. Где-то в лаборатории Кляйнер расшифровывал данные. Где-то в лесу бродили зомби. Где-то в мире Альянса готовились к новой войне. Но здесь, в Белой роще, было спокойно. Пока. На несколько часов. Или дней. Или недель. Они не знали. Но знали, что будут жить. Бороться. Надеяться. Что однажды всё кончится. И они увидят мир. Без комбайнов. Без зомби. Без потерь. Но не сегодня. Сегодня они были живы. И это было главное. Для них. Для детей. Для всех, кто верил. И ждал. И надеялся. Что они вернутся. И они вернулись. С диском.