Flowers

      — Держи, — Чонсон протягивает картонный стаканчик Джеджи, которая только что села в его внедорожник.       У блондинки на секунду перехватывает дыхание: так безупречно Чонсон выглядит в чёрной кожаной куртке с воротником из белого меха. К тому же от него исходит головокружительный цветочно‑древесный аромат, он мгновенно заполняет пространство, оседая где‑то внутри.       Улыбнувшись, Джеджи берёт бумажный стаканчик, нечаянно касаясь горячих пальцев парня. Старается не подавать виду, но сердце сбивается с ритма. Несколько громких ударов отдаются в рёбрах.       — Спасибо, — весело произносит Джеджи, делая глоток напитка. — Мятный чай. Вкусно. Куда мы поедем? Или это какая‑то тайна? Ты завяжешь мне глаза, чтобы я не подсмотрела путь? М‑м? — хитро прищуривается и смотрит на Чонсона.       Парень хмыкает и заводит двигатель, глядя перед собой. Мрачный зимний день словно расцвёл в тот миг, когда он увидел спешащую к нему Джеджи: в светло‑жёлтой куртке, с привычными разноцветными заколками в светлых волосах, с яркой улыбкой и глазами, сверкающими от предвкушения. А её мягкий голос — лучшая замена радио.       — Ты всё ещё смотришь слишком много дорам? Что за фантазии? — бросает он хитрый взгляд на Джеджи. Та закатывает глаза и делает глоток чая.       — Знаешь, иногда лучше посмотреть лишнюю серию дорамы, чем напиваться по клубам.       — Да ты что? — ухмыляется Чонсон. — Твои бы слова Джеюну в уши засунуть.       — Ты с ним постоянно ходишь, — хмыкает Джеджи и ёрзает на кожаной обивке кресла.       — Одного опасно отпускать. Знаешь же, что он слишком энергичный. Особенно когда выпьет. Кто‑то должен контролировать.       — И этот кто‑то всегда ты.       — А кто ещё? — он тормозит на светофоре и переводит взгляд на блондинку. Она пожимает плечами и отворачивается к окну, не спеша попивая чай.       Они едут несколько минут в тишине, нарушаемой лишь тихим шумом двигателя и едва слышной мелодией из динамиков. Джеджи смотрит в окно: парк с голыми деревьями, люди в тёмной одежде, замёрзшие лужи на асфальте. И никакого снега. Уже почти середина декабря, а зима всё не спешит вступать в свои права.       Тяжело вздохнув, она переводит взгляд на Чонсона. Тот внимательно следит за дорогой, время от времени бросая короткие взгляды в зеркала заднего вида. Его сосредоточенный профиль невольно приковывает внимание девушки, а расслабленные руки на руле и подавно. Ладони Джеджи покалывает от желания быстро набросать этот момент на листе бумаги, но она усилием воли сдерживает порыв.       — Ты долго смотришь, — голос Чонсона заставляет Джеджи вздрогнуть.       — Ты красивый. Для… для моего глаза художника.       Чонсон ухмыляется и качает головой. Джеджи выпрямляется и переводит взгляд на лобовое стекло, закусывая губу. Какая же я глупая. Так легко попалась.       — И что же ты увидела? — продолжает Чонсон, и в тоне его голоса появляется что‑то, отчего по спине Джеджи пробегает лёгкая дрожь.       — Ну… — блондинка облизывает губы, — у тебя очень чёткие линии лица. И тени ложатся интересно, когда ты смотришь вперёд. А ещё… — она замолкает, чувствуя, как слова готовы сорваться с языка. Слишком личные, слишком откровенные. Нельзя. Они же друзья.       — Ещё? — мягко подталкивает Чонсон, чуть приподнимая бровь и слегка наклоняя голову.       — Ничего, — она отворачивается к окну, делая вид, что поглощена унылым зимним пейзажем: голые деревья, серое небо, редкие прохожие в тёмных пальто. — И… И мы скоро приедем?       — Почти на месте, — поддерживает Чонсон перевод темы.       Все мысли вылетают из головы, когда Джеджи замечает за окном несколько небольших строений, похожих на…       — Теплицы? — почти уткнувшись носом в стекло, лепечет блондинка. — Это… Это теплицы, Чонсон?       — Да, Джи, теплицы, — кивает парень. Его взгляд то и дело возвращается к восторженной Джеджи. Он ловит каждую эмоцию на её лице, улыбается про себя.       — Круто! Хочется поскорее посмотреть! — бормочет она, ёрзая на сиденье и вытирая вспотевшие ладони о джинсы. — Чонсон, поехали быстрее!       — Тут плохая дорога. Потерпи немного.       Джеджи тяжело вздыхает, но недовольство быстро гаснет, она начинает считать теплицы. Три. Три теплицы с цветами. Голова идёт кругом от предвкушения: она никогда не была в местах, где всё заполнено растениями. Воздух будто наполняется ожиданием чуда.       Чонсон паркует машину рядом с одной из теплиц. Постройка из металла и стекла, покрытая слоем инея, мерцает в тусклом свете зимнего дня. Не совладав с нетерпением, Джеджи уже расстегивает ремень безопасности до полной остановки автомобиля и бросает короткий взгляд на Чонсона.       — Идём? — спрашивает Чонсон с лёгкой улыбкой на губах.       — Да‑да! — Джеджи выскакивает из машины, чуть не забыв про почти пустой стакан с мятным чаем в руках. Ловит его в последний момент, пока тот не упал, и протягивает парню. Он хмыкает, перехватывает стакан и ставит в подстаканник, пока Джеджи подбегает к двери теплицы, едва ли не подпрыгивает от восторга, сжимает кулаки, будто готовится к чему‑то грандиозному.       — Быстрее, Чонсон! — зовёт блондинка, указывая ладонью на закрытый замок.       Пока она топчется на месте, переминается с ноги на ногу и нетерпеливо постукивает носком ботинка, Чонсон блокирует внедорожник и подходит к двери, сразу же открывает её.       Когда дверь распахивается, Джеджи замирает на пороге, чуть приоткрыв губы. Перед ней — ряды растений: высокие пальмы в кадках, кусты с глянцевыми листьями, клумбы с яркими цветами. Контраст с серой зимой настолько резкий, что захватывает дух.       — Я… — вздыхает Джеджи, прижимая руки к груди. — Я хочу после смерти попасть именно в такое место.       Чонсон начинает смеяться, но вовремя маскирует смех за кашлем — не хочет мешать Джеджи наслаждаться моментом.       Замирает, когда слышит всхлип. Замолкает и поворачивается к Джеджи. По её щеке стекает крохотная слезинка. Чонсон хмурит брови, не понимая, что произошло.       — Джи, — мягко произносит он и делает шаг к девушке. Встаёт рядом и внимательно смотрит на её лицо, пытаясь прочесть эмоции. — Что случилось?       — Ничего, — всхлипывает Джеджи, вытирая слезинку. — Просто… это так красиво. Я никогда не видела столько цветов сразу. В них столько жизни, столько цвета… Я не ожидала это увидеть.       Чонсон молча слушает. В его взгляде появляется что‑то тёплое, почти трепетное — будто он впервые видит мир её глазами.       — Я просто… — она взмахивает руками и делает глубокий вдох. — Я так давно не чувствовала себя настолько… настоящей. Будто жила в тумане. Не могла найти вдохновение для творчества, где бы ни искала. А сейчас меня переполняют идеи… Я чувствую, что не бездарна, как думала до этого. — Она переводит счастливый взгляд на Чонсона, глаза блестят от слёз и восторга.       И ему так хочется поцеловать её сейчас. Она красивее любого цветка в этих теплицах. Радость Джеджи передаётся ему, словно невидимая волна тепла, которая заполняет всё пространство между ними.       Но он отсекает собственные мысли. Нет. Нельзя думать об этом.       — Пойдём? — тихо спрашивает Джеджи, чуть краснея под взглядом Чонсона.       — Пойдём сначала к орхидеям. У них сейчас период цветения, — парень выпрямляется и откашливается, направляясь вглубь теплицы. Джеджи следует за ним, невольно замедляя шаг, чтобы осмотреться.       Проходя мимо растений, Чонсон кратко рассказывает о каждом, а Джеджи внимательно слушает, впитывая каждое слово и стараясь запечатлеть в памяти облик каждого цветка. Она ненадолго замирает, когда взгляд цепляется за особенно красивые экземпляры, и Чонсон это замечает: замедляет шаг и терпеливо ждёт, пока блондинка рассмотрит каждый лист, каждую деталь.       — Как красиво… — шепчет Джеджи, когда перед ними открывается вид на орхидеи самых разных оттенков.       Она подходит ближе и склоняется над цветами, нерешительно замирая — не решается дотронуться.       — Они не хрупкие, какими кажутся. Можешь потрогать.       Кивнув, Джеджи аккуратно проводит пальцем по краю лепестка. Тот оказывается неожиданно плотным и бархатистым на ощупь. Прищурившись, она внимательно изучает крапинки на светлых лепестках, сердцевину, плотный стебель и поражается тому, как природа смогла создать что‑то настолько совершенное.       — В мире нет ничего красивее цветов.       — Ты… — вырывается у Чонсона резко, неожиданно. Настолько быстро, что он не успевает себя остановить.       Оба замирают. Чонсон прикусывает нижнюю губу, а Джеджи выпрямляется, всё ещё не решаясь повернуться к нему.       — Ну… — Джеджи привстаёт на носочки, будто пытаясь сбросить с себя тяжесть неловкости. — Ты тоже, если честно, красивый. Очень. Даже, может быть, красивее вот этой орхидеи, — она указывает пальцем на нежно‑розовую. — Но точно не этой, — её палец перемещается к бело‑фиолетовой орхидее, и на губах появляется едва заметная улыбка.       — Категорически не согласен, — усмехается Чонсон, чувствуя, как напряжение постепенно тает. — Но спорить не буду.       — Пойдём дальше? — блондинка разворачивается и смотрит на Чонсона таким взглядом, что у него внутри всё переворачивается. — Но сюда ещё вернёмся, ладно?       — Ладно, — отвечает он, и в голосе звучит лёгкая теплота.

***

      Джеджи стоит перед пока ещё абсолютно чистым холстом и улыбается чуть растерянно, почти глупо. В груди всё трепещет, ладони слегка вспотели. Чонсон назвал её красивой. Красивее всех цветов на этой планете. Она мысленно восторгается самой собой: какую же надо иметь силу воли, чтобы не растаять прямо там, в теплице!       Волнение. Она хочет изобразить волнение. Не просто его внешние признаки, а саму суть. Какие же цвета подобрать?       Разум невольно возвращается к орхидеям. В памяти оживают ощущения: бархатистость лепестков под пальцами, тонкий запах влажной земли и цветущих растений, спокойный голос Чонсона, рассказывающего о каждом цветке.       Волнение — это не просто дрожь в руках. Это когда внутри всё сжимается, будто сворачивается в тугой комок, а потом вдруг расправляет крылья, как бабочка, готовая взлететь. Когда хочется одновременно застыть на месте и броситься вперёд, кричать во всё горло и молчать, затаив дыхание.       Она берёт палитру и начинает смешивать цвета. Сначала нежно‑розовый, как лепестки той самой орхидеи, что показалась ей особенно трогательной. Лёгкими, почти невесомыми мазками наносит на холст, создавая основу. Но этого мало — нужна глубина. Почти сливовые неровные линии по краям. Они переплетаются с розовым, рождая новые оттенки, мерцающие и живые.       Берёт тонкую кисть и добавляет золотистые блики — словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стекло теплицы. Они вспыхивают на холсте, будто крошечные искорки, оживляя композицию. Чуть разбавляет её мятно‑зелёным — цветом листьев, которые она запомнила особенно чётко. Эти штрихи создают контраст, но не нарушают общей гармонии, а лишь подчёркивают её.       Затем решает добавить динамики: изумрудные штрихи резкие, энергичные, как удары сердца в тот миг, когда Чонсон неожиданно посмотрел на неё в теплице и замер, не договорив фразу.       Отступает назад, слегка наклоняет голову, оценивая результат. Картина начинает жить, дышать, но чего‑то всё равно не хватает.       Воздуха. Волнение — это сбитое дыхание, ощущение, будто воздуха в лёгких едва хватает.       Добавляет почти прозрачные белые мазки, лёгкие, воздушные, как едва уловимое дуновение ветра.       Почти всё.       Берёт кисть и ставит крошечную алую точку в самом центре холста. Как тот самый миг, когда Чонсон остановился, не сказав то, что почти сорвалось с языка. Момент, застывший между словами.       Джеджи закусывает нижнюю губу, разглядывает работу ещё несколько секунд. Готово.       Сразу же фотографирует холст и отправляет снимок Чонсону. Он читает сообщение почти мгновенно. Чонсон Это волнение. Я угадал? Джеджи Да! Спасибо, Чонсон! Ты очень помог! Мне очень понравился этот день Чонсон Я рад, Джи.