Flowers

Джеюн сетсренка абери меня пожлалста Джеджи Что с тобой? Ты где? Джеюн в клумбе бля клубе Чонни написся он не отвезет а я хочу домоц забери меня пожалуста Джеджи Вызови такси Джеюн джеджиииииии у не мугу все кружится Джеджи БОЖЕ! Скинь адрес, я сейчас приеду Выйди на улицу Джеюн я предупредил охрыну тебя пустят       Раздражению Джеджи нет предела.       Она уже собиралась ложиться спать, когда телефон завибрировал, словно взбесившись. А после прочитанных сообщений взбешённой стала уже сама Джеджи.       Раздражённо откидывает одеяло и резко подскакивает с кровати, попутно вбивая адрес клуба в приложение по вызову такси. Швыряет телефон на постель, снимает пижаму и натягивает широкие джинсы и розовую толстовку. Волосы в беспорядке, но приводить их в порядок Джеджи не собирается: лишь несколько раз проводит ладонями по прядям, слегка приглаживая.       Такси, на удивление, приезжает быстро, и уже через пять минут Джеджи смотрит на ночной город через окно автомобиля. Негромкая музыка и молчание таксиста не помогают расслабиться. Её раздражает образ жизни брата: бесконечные походы в клуб и пьянство. Раньше это её не касалось, она просто закрывала глаза на его похождения с Чонсоном. Но сейчас… Сейчас она чувствует, что готова разорвать Джеюна на части.       Надо запомнить это чувство, чтобы завтра попробовать изобразить гнев.       Джеджи сжимает кулаки, глядя в окно. Улицы мелькают за стеклом: яркие неоновые вывески, размытые силуэты прохожих, огни проезжающих машин. Всё это кажется каким‑то нереальным, будто кадр из чужого фильма. Но проблема вполне осязаема: её брат, взрослый парень, не может сам добраться домой. Джеджи Я подъезжаю. Выходи.       Молчание.       Двухминутное!       Джеюну конец.       Попрощавшись с таксистом, Джеджи выбирается на улицу и оглядывается. Перед ней — клуб с розовой неоновой вывеской. Около двери стоит охранник внушительных размеров; в нескольких метрах от входа целуется парочка, рядом курит группа девушек. Громыхающая музыка слышна даже здесь, и от этого Джеджи невольно ёжится: она не любит настолько громкие звуки.       Джеджи делает шаг к клубу, но охранник преграждает ей путь.       — Документы? — басит он, скрестив руки на груди.       — Я сестра Джеюна. Он попросил его забрать, — голос Джеджи становится чуть тише под суровым взглядом мужчины.       — Понял, — кивает охранник, и его взгляд смягчается. — Проходите. Только не задерживайтесь надолго. У нас дресс‑код.       — Конечно, — слегка кланяется Джеджи. — Спасибо. Я заберу его и сразу уйду.       Когда охранник отступает в сторону, Джеджи проскальзывает внутрь. По ушам тут же бьют тяжёлые басы, а в нос ударяет запах алкоголя, кальянного дыма и смеси самых разных духов. Глаза начинают болеть от напряжения: Джеджи сканирует тёмный зал взглядом, а резкие лучи прожекторов так и норовят ослепить.       Людей настолько много, что дышать становится трудно, хотя вокруг Джеджи пока достаточно свободного пространства. Хаотичные движения танцующих тел на несколько секунд вызывают лёгкий приступ паники — внутренности будто сжимаются в комок.       Вдох. Выдох. Искать брата.       Джеджи щурит глаза, стараясь сосредоточиться. Взгляд скользит к барной стойке.       Сердце пропускает удар.       Сначала Джеджи замечает Чонсона: он сидит боком к стойке, и ей отчётливо виден его профиль, чёткий, знакомый до мелочей. Профиль улыбающийся: он разговаривает с какой‑то девушкой. Длинноногая незнакомка с гладкими тёмными волосами стоит почти между коленей Чонсона и что‑то ему рассказывает, время от времени наклоняясь ближе. Смеётся, и Джеджи кажется, будто она различает этот звонкий смех сквозь грохот музыки.       Джеджи замирает на месте. Внутри всё сжимается так болезненно, что хочется опуститься на пол и разрыдаться. Она ни разу не видела Чонсона с другой девушкой. Ни разу. Даже когда он с кем‑то встречался, он никогда не появлялся с ними в гостях или на общих праздниках. И сейчас зрелище его искренней радости рядом с кем‑то другим будто рвёт что‑то внутри. Не душу на кусочки, а тонкую нить надежды, которую она так бережно хранила.       Когда девушка наклоняется особенно близко, Джеджи отводит взгляд. Нет сил смотреть на это. Глаза сами цепляются за сгорбленную спину брата чуть дальше у той же барной стойки. Джеюн уронил голову на скрещённые руки, рядом стоит полупустой стакан с янтарной жидкостью — виски или коньяк, Джеджи не может точно разобрать.       Каждый шаг к Джеюну даётся тяжело: толпа плотная, кто‑то толкается, кто‑то случайно задевает локтем, музыка давит на виски, а разноцветные огни прожекторов мелькают перед глазами, усиливая головокружение.       — Джеюн, — она дёргает брата за рукав, — вставай. Поехали домой.       Чонсон замирает. Он слышит до боли знакомый голос даже сквозь долбящую музыку и слишком громкий смех Сумин.       Всё вокруг будто теряет чёткость, отступает на второй план.       Он что‑то говорит брюнетке и разворачивается на сто восемьдесят градусов, пьяным взглядом натыкаясь на растрёпанные светлые волосы. «Что она тут делает?» — мысль ударяет в висок. Он… Он же так не хотел её видеть. После поездки в теплицы прошло несколько дней, но воспоминания о Джеджи упорно не покидали его голову. Сегодня он так хотел расслабиться, даже выпил больше обычного, чтобы весь этот вихрь мыслей наконец покинул сознание, нашёл какую‑то симпатичную девушку, чтобы отвлечься… Но вот она — Джеджи. Прямо перед ним.       Сумин, заметив, что внимание Чонсона больше не на ней, оборачивается. Её оценивающий, насмешливый взгляд скользит по Джеджи, которая что‑то бормочет под нос, пытаясь растормошить брата.       — Это твоя сестра? — громко спрашивает она, пытаясь перекричать музыку.       — Нет, — Чонсон мотает головой, — это подруга. Сестра моего друга.       Джеджи, насупившись, трясёт Джеюна сильнее. Глаза горят от обиды, злости и… ревности. Она безумно ревнует Чонсона. До дрожи в пальцах, до кома в горле. Безумно злится на Джеюна. И обижена на весь мир — на эту музыку, на эти огни, на эту девушку рядом с Чонсоном, на саму себя за то, что пришла сюда.       — Джеюн! — почти кричит она. — Вставай уже!       Брат медленно открывает глаза, точнее, только правый, и поднимает голову, с трудом фокусируя взгляд на сестре.       — Джеджи, — бурчит он, — ты пришла?       — Нет, это её дух пришёл тебя убить, — закатывает глаза Джеджи, но, поняв, что до брата слишком туго доходит, тяжело вздыхает. — Приехала. Вставай, пошли.       С неясным мычанием Джеюн поднимается со стула. Его шатает из стороны в сторону, густая чёлка падает на глаза. В какой‑то момент он теряет равновесие и почти падает на соседний стул, но Джеджи успевает подхватить его под руку и с трудом удерживает на месте.       Она начинает медленно вести его к выходу, пробираясь через плотную толпу. Чонсон неотрывно смотрит им вслед.       — Ты уходишь? — в голосе Сумин слышится обида.       Но Чонсону всё равно. Он словно забыл о её существовании.       — Да, — твёрдо произносит он. — Надо помочь другу. Пока. — Не бросив прощального взгляда и не дождавшись ответа, Чонсон встаёт и быстрым шагом направляется в сторону семейства Шим.       Из‑за толпы он догоняет их только у выхода.       — Джи, — запыхавшись, произносит Чонсон, — давай я тебе помогу?       Джеджи резко оборачивается — в её глазах коктейль из злости, обиды и… разочарования?       — Не надо, — резко бросает она и выходит на улицу вместе с Джеюном. Тот что‑то бормочет под нос, но послушно опирается на стену клуба.       — Я могу поехать с вами. Помочь довести его до…       — Отвали, Чонсон, — грубо. Слишком грубо. Она почти сразу жалеет об этих словах, но не извиняется. Достаёт телефон и вызывает такси.       Чонсон замирает на пороге клуба, словно получил пощёчину. Слова Джеджи бьют наотмашь, резко и беспощадно.       — Джи… — начинает он, но почти сразу же умолкает. Точнее, Джеджи его прерывает.       — Что? — она поднимает взгляд, в котором злость победила всё остальное. — Иди обратно, отдыхай, развлекайся. Что тебе надо? — Руки сжимаются в кулаки. Джеюн что‑то мычит рядом, но блондинку уже не остановить. — Ты же охренеть какой хороший друг, Чонсон! Ты так этим кичишься. Не можешь предать Джеюна, не можешь ответить на мои… Не важно! Почему тогда он сейчас в таком состоянии? Почему я приезжаю за ним посреди ночи, а?! Где твоя сраная забота?       Чонсон резко выпрямляется. В его глазах вспыхивает ответный гнев.       — Что ты несёшь, Джи? — его голос звучит низко и жёстко. — Ты, блять, реально думаешь, что я не пытался отправить его домой или привести в нормальное состояние?       — А что я должна думать? — она почти кричит, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих. — Ты отлично проводил время в компании… девушки, пока Джеюн лежал почти без сознания! Тебе было насрать, что ему плохо, лишь бы подцепить каку…       — Замолчи! — рычит Чонсон, подходя почти вплотную. Его ноздри раздуваются от злости, зубы сжаты до боли. — Ты сделала неправильные выводы, — пытается говорить спокойнее. — Я пытался отвезти Джеюна домой, но он орал, что хочет ещё остаться и доберётся сам. Но я не отходил от него, пок…       — Такой бред! — бросает в ответ Джеджи. — Если бы ты настоял, вы бы уехали сразу же. Тебе же захотелось остаться подольше, чтобы… Чтобы, не знаю что!       — Джи…       — Такси приехало! — замечает она и подходит к Джеюну, хватая его за руку слишком резко. — Не надо с нами ехать. Хорошо провести время.       Джеджи запихивает Джеюна на заднее сиденье и садится рядом, с силой захлопывая дверь. Машина трогается с места, и вот они уже исчезают в потоке ночного города.       А Чонсона разрывает изнутри. Сука!       От злости он пинает какой‑то камень под ногами. Затем садится на корточки и закрывает лицо руками, пытаясь совладать с бурей эмоций.

***

      Время близится к утру, а сна ни в одном глазу.       В носу всё ещё стоит запах рвоты Джеюна: Джеджи откачивала его около часа, вливала огромное количество воды и помогала очистить организм. Потом укладывала спать. Не уходила, пока не услышала ровное сопение, и ещё минут двадцать сидела рядом, настороженно прислушиваясь, проверяла, не начнётся ли снова приступ.       А перед глазами то и дело всплывает злое лицо Чонсона. Затем картинка его общения с темноволосой девушкой.       Она зла на него. Очень. Из‑за чего? Из‑за того, что он общался с другой? Из‑за того, что не уследил за Джеюном? Из‑за всего сразу?       Не может разобрать.       Идёт в мастерскую: всё равно пока не получится уснуть. Ставит чистый холст на мольберт и прислушивается к внутренним ощущениям. Они бурлят, будто вскипающая лава под тонкой коркой земли. Стоит перед ним, сжимая в руке кисть, и закрывает глаза, пытаясь собрать все чувства воедино: обиду, ревность, злость, разочарование, словно разрозненные нити, которые нужно сплести в один клубок.       Открывает глаза и начинает действовать резко, точно, без эскиза, без плана, подчиняясь только внутреннему порыву.       Первый мазок — густой, насыщенный, кроваво‑красный. Резкий, агрессивный, будто удар кулаком в стену. Затем ещё один — рядом, чуть темнее, словно след от второго удара.       Джеджи берёт широкую кисть и размашистыми движениями оставляет мазки чёрного цвета — не сплошные, а рваные, так, чтобы сквозь них проглядывали алые прорывы. Чёрные штрихи похожи на трещины на стекле, на неровные края битой посуды, усиливают ощущение хаоса, будто мир вокруг расколот на части.       Мало. Этого мало. Гнев обжигает, жжёт изнутри, требует выхода. Нужен огонь. Джеджи добавляет оранжевый. Тонкие, змеевидные линии образуют всполохи пламени, которые будто вырываются из кровавых масс, извиваются, лижут края хаоса.       Тяжесть обиды не отпускает, давит на сердце. Она берёт тёмно‑серый, почти угольный. Он ложится пятнами, сгустками, создавая глубину, будто поглощает часть красного и оранжевого, делает их мрачнее, приглушает яркость, но не гасит окончательно.       Чего‑то не хватает. Что же это?       Белый. Резкие, короткие штрихи, как электрические разряды, вспышки молний в тёмном небе. Эффект вспышки, моментального всплеска эмоций. Белый не смягчает картину, наоборот, создаёт ещё больше напряжения, будто фиксирует миг, когда гнев достигает пика, застывает в самой высокой точке.       В какой‑то момент Джеджи замирает. Рука с зажатой в пальцах кистью дрожит, дыхание выравнивается, а сознание проясняется. Она смотрит на холст и понимает, что больше не чувствует того накала. Злость всё ещё теплится где‑то под рёбрами, но теперь она вынесена наружу, превращена в нечто осязаемое, запечатлена на холсте, как отпечаток души в этот миг.       Блондинка откладывает кисть и отходит назад. Даже не смотрит на холст, сил не осталось. Разворачивается и, опустив голову, выходит из мастерской, тихо прикрывая за собой дверь.       Устала.