Flowers

      Джеджи несколько дней не выходит из комнаты. Шторы плотно задернуты, и из‑за отсутствия проветривания воздух кажется тяжёлым, почти неподъемным, будто пропитан усталостью и горечью.       Накрывшись одеялом до подбородка, блондинка лежит на кровати, свернувшись в клубочек, и смотрит в стену, почти не моргая. Сил нет, даже чтобы перевернуться. Время течёт мимо, не задевая её, словно она оказалась по ту сторону стеклянной стены.       Только мысли слишком активно крутятся в голове, наскакивают друг на друга, путаются.       Зачем она так сорвалась? Можно же было просто поговорить. Без упрёков и криков. Опять выставила себя взвинченной истеричкой. Она же не такая. Тогда почему с Чонсоном не может сдержать того дьяволёнка, что вырывается изо рта, швыряя в лицо ужасные слова?       А если он теперь совсем не захочет её видеть? Вычеркнет из жизни насовсем? Всё ведь только‑только начало налаживаться между ними…       Как же она устала любить его. Джеджи хочется рукой пробить рёбра, вырвать из груди сердце и утопить в самом глубоком океане, чтобы никогда больше не видеть его. Оно слишком усложняет её жизнь. Почему эти чувства никуда не исчезают? Уже столько лет прошло.       Телефон не хочется брать в руки. Она слышала вибрацию. Десятки вибраций за эти три дня. Но не проверяла уведомления ни разу. Просто лежала неподвижно, время от времени проваливаясь в короткий, тревожный сон.       Глаза снова начинает жечь. Такая эгоистка. Джеюн и Соа, наверное, переживают. А он даже ответить не может, что всё в порядке… Но как заставить себя? Её словно булыжником к кровати придавило. Под рёбрами так тяжело, что иногда дышать больно.       Джеджи напрягается, когда слышит звук открывающейся двери. Опять Джеюн пришёл? Нет.       Кровать за спиной прогибается. И Джеджи чувствует знакомый аромат свежести. Соа. Подруга ложится позади блондинки и обнимает, ничего не говоря.       Соа просто лежит рядом, прижимаясь к спине Джеджи, и мягко поглаживает её по плечу. Её дыхание ровное и спокойное, и постепенно оно начинает синхронизироваться с неровным дыханием Джеджи. Вдохи и выдохи выравниваются, становятся чуть более размеренными.       Слеза скатывается по щеке и впитывается в подушку. За ней — ещё одна. Джеджи не замечает, как начинает тихо плакать. Без всхлипов, без звуков — просто слёзы текут сами собой, будто прорвалась плотина, которую она так долго удерживала.       — Соа… — голос дрожит. — Я так устала.       — Что случилось, Джеджи? — тихо спрашивает подруга, обнимая блондинку крепче.       — Хочу уехать далеко‑далеко, — всхлипывает Джеджи. — Чтобы никогда не видеть больше Чонсона. Я… Я устала его любить. Я наговорила ему… всякого. Накричала. Увидела его с другой девушкой и с ума сошла. Как я буду дальше жить? А если он женится на ком‑то… Если…       — Джеджи, — мягко перебивает Соа. — Поговори с ним. Он с ума сходил, пока ты тут лежала. Задолбал меня сообщениями, чтобы я к тебе сходила.       — Не хочу, — бубнит под нос. — Я знаю, что он скажет. Что не может предать дружбу с Джеюном, что…       — У меня идея, — Соа постукивает пальцами по плечу подруги. — Если ты страдаешь и бесполезно тратишь время до сдачи проекта, сделай хотя бы что‑то полезное. Иди порисуй. Тебе же надо нарисовать грусть. Думаю, отличная возможность, а?       — Ну не‑ет, — хнычет блондинка и укрывается одеялом с головой.       Соа сдаваться не намерена. Сказать честно, ей надоело это состояние подруги. Пора брать себя в руки. Джеджи всегда была слишком эмоциональной, но трёхдневная депрессия из‑за какой‑то ссоры — это уже чересчур.       — Джеджи, — голос Соа становится твёрже. — Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты запуталась и боишься. Но лежать здесь и мучить себя — это не выход. Ты же не такая. Ты сильная, талантливая. И… И ты будешь очень жалеть, если не сделаешь проект, когда у тебя есть такой шанс выплеснуть эмоции на холст.       — Я такая дура, Соа, — блондинка поворачивается к брюнетке лицом. — Чонсон…       — Да пошёл он нахрен! — восклицает Соа, приподнимая брови.       — Что?.. — Джеджи замирает и удивлённо смотрит на подругу.       — Пошёл. Этот. Чонсон. Нахрен, — выделяя каждое слово, твёрдо произносит Соа и садится на кровати. — Он не достоин того, чтобы ты так страдала. Понимаю, он красивый и всё такое, прости меня, Господь, но ты не должна позволять своим чувствам к нему уничтожать себя. Ты лежишь здесь, не ешь, не спишь толком, не общаешься ни с кем. И, уж прости, жутко воняешь, — Соа саркастично усмехается, замечая возмущение в глазах блондинки. — Кому это надо, м? Ни‑ко‑му. Потому, пошёл в жопу этот Чонсон. В огромную, жирную…       — Соа! — восклицает Джеджи, садясь на кровати и скидывая одеяло. — Я вообще‑то его люблю! И… И я не воняю!       — Воняешь! Ещё как! — Соа качает головой, а губы дрожат от рвущегося наружу смеха.       — Да ну тебя! — Джеджи слегка толкает подругу в плечо, и в первый раз за эти дни на её лице появляется намёк на улыбку.       — Я всегда тебе говорила, что надо перестать смотреть дорамы, — уже не сдерживая смеха, произносит Соа. — Ты от них набралась этих страдальческих настроений?       — Соа! У меня вообще‑то трагедия…       — Господь, помоги мне… Ты меньше переживала, когда у тебя хомяк умер десять лет назад, ради всего святого!       — Ты хочешь меня добить? — улыбается Джеджи, скрещивая руки на груди.       — Это ты хочешь меня убить! Сходи в душ. Скорее!       — Ты… такая!       Джеджи вскакивает с кровати. Голова немного кружится, иона на мгновение зажмуривается, делает глубокий вдох и быстро берёт себя в руки. Ей действительно нужно в душ. А потом она напишет самую грустную картину на этом проклятом свете!

***

      Джеджи стоит перед мольбертом и смотрит на готовую картину. Руки всё ещё пахнут краской, кисть лежит на палитре, а в груди… В груди, на удивление, спокойно, будто внутри распрямилась туго скрученная пружина.       Взгляд скользит по полотну: по тёмным мазкам тёмно‑синего и угольно‑серого в левом верхнем углу. Это пустота, что давила на неё все эти дни, словно тяжёлый камень на груди.       В центре — чёрное пятно с рваными краями, будто разорванная ткань реальности. Оно воплотило тот миг, когда боль была почти невыносимой. Но поверх него — полупрозрачные мазки бледно‑голубого, лёгкие, как дыхание. И в груди теплеет: это напоминает момент, когда пришла Соа. Тогда Джеджи поняла, что не одна.       Взгляд находит тонкие, извилистые серебристо‑серые линии, они вьются, словно следы слёз на щеке. Освобождение.       Затем правая часть холста притягивает внимание: маленькие, едва заметные жёлтые точки. Они будто светятся изнутри, пробиваясь сквозь сумрак. Надежда. Где‑то глубоко, но всё‑таки есть.       Приглушённо‑зелёная полоса у нижнего края вызывает ощущение устойчивости, будто земля под ногами, а нежно‑розовый мазок в углу — тёплую волну благодарности. Соа… Она не дала утонуть.       Джеджи глубоко вздыхает, проводит ладонью по краю мольберта и тихо произносит:       — Я готова идти дальше.

***

      — Святой леденец! — Джеюн подскакивает на диване и хватается за сердце. Его глаза широко раскрыты, а джойстик валяется под ногами. — Ты… Ты охренеть как напугала меня. Я думал, что это сраный призрак!       — Святой леденец? — скривив губы, произносит Джеджи и плюхается рядом с братом, толкая того плечом. — Ты про…       — Совершенно не твоё дело, — он поднимает джойстик и ставит игру на паузу. — Ты как? — голос Джеюна резко становится серьёзным, когда он замечает бледный цвет лица и тёмные синяки под глазами сестры.       — Порядок, — кивает она и скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку дивана и вытягивая вперёд ноги. — Считай, что это было для вдохновения. У меня почти проект готов…       — Ты охренела? — возмущается парень и разводит руки в стороны. — Знаешь, как я переживал? Думал, ты там окочуришься вообще! И… И это ты из‑за меня расстроилась или…       — Ты рехнулся? — Джеджи переводит на Джеюна недовольный взгляд. — С чего вдруг из‑за тебя? Ты что, решил, что весь мир крутится вокруг твоего… святого леденца? — фыркает и закатывает глаза.       — Ну, мало ли, — с облегчением отвечает Джеюн и тоже откидывается на спинку дивана, прижимаясь плечом к плечу сестры. — Я уже думал, что ты изобрела новый вид протеста. Типа молчаливого давления и всего такого.       — Поверь мне, если бы я решила протестовать, то это было бы точно не молчаливо, — хмыкает блондинка и укладывает голову на плечо Джеюна. — Просто… нужна была передышка. И заодно проект почти доделала.       — Покажешь? Только не сейчас. Давай ещё так посидим, ладно?       — Покажу‑покажу, — соглашается блондинка. — Может, тогда дораму посмотрим?       — Только давай что‑нибудь детектив…       — Нет! Мелодраму. Только её.       — Да блин… — мученически стонет Джеюн. — Выбирай тогда. И… В следующий раз, если решишь устроить арт‑ретрит в четырёх стенах, меня предупреди заранее, ладно? А то я уже хотел психолога вызывать… или священника.       — Придурочный, — тихо бросает Джеджи, но в голосе уже нет раздражения, только лёгкая улыбка.

***

Чонсон Напиши, как будешь готова поговорить. Я буду ждать.       Единственное сообщение от Чонсона, которое было отправлено на следующее утро после клуба.       Джеджи закусывает губу. Пальцы чуть дрожат, но она отвечает. Джеджи Привет Чонсон Привет. Все в порядке? Джеджи Да, не переживай Чонсон Мы можем поговорить? Джеджи Давай завтра? Я приеду к тебе. Не хочу, чтобы Джеюн был где-то рядом Чонсон Хорошо. Я буду занят рабочими делами до четырех. Приедешь к половине пятого? Джеджи Да Чонсон Я скучал.