Все в порядке

Прошел примерно час, который показался Уиллу вечностью. Он лежал под одеялом, вслушиваясь в каждый шорох за дверью. Тишина в доме была неестественной, тяжелой. На кухне что-то звякнуло — Джонатан явно не находил себе места, стараясь не шуметь, но его беспокойство ощущалось даже сквозь стены. Снова послышались шаги. На этот раз они остановились прямо у двери. Джонатан не стал стучать с плеча, он просто прислонился лбом к косяку. — Уилл... — голос брата звучал глухо и так надломленно, что у Уилла кольнуло в груди. — Пожалуйста. Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что тебе плохо. Просто... дай мне знать, что ты в порядке. Я приготовил чай. Я не буду заставлять тебя есть, честно. Просто открой. Уилл сжал край одеяла. Слова брата, полные искренней боли и заботы, понемногу пробивали ледяной панцирь, в который он сам себя заковал. В голове всё еще набатом гуляло издевательское «все тебя ненавидят» от Майка, но голос Джонатана был живым. Настоящим. Уилл медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в теле, сел на кровати. Колени всё еще дрожали, а в желудке пульсировала пустота, но он заставил себя спустить ноги на пол. Он подошел к двери и дрожащими пальцами дотронулся до щеколды. Один короткий щелчок — и преграда исчезла. Уилл медленно потянул ручку на себя. Джонатан стоял на пороге, бледный и осунувшийся. Увидев брата — изможденного, с покрасневшими глазами и торчащими из-под растянутой футболки ключицами, — он едва не выронил кружку. — О боже, Уилл... — Джонатан быстро шагнул в комнату и, не дожидаясь разрешения, крепко обнял его. Уилл уткнулся лицом в плечо брата. Его тело обмякло, лишившись последних сил. Он не плакал — слез больше не осталось, — он просто дышал, судорожно и мелко, вдыхая знакомый запах. — Прости... — прошептал Уилл, и его голос был похож на шелест сухой листвы. — Прости, что я такой... что я приношу столько проблем. — Ты не проблема, слышишь? — Джонатан отстранился, заглядывая ему в лицо и сжимая его плечи своими ладонями. — Ты — мой брат. И я никому не позволю тебя сломать. Ни Майку, ни Трою, ни этим ублюдкам из школы. Джонатан осторожно усадил его на кровать и протянул чай. — Пей. Медленно. А потом мы решим, что делать дальше. Я не оставлю тебя одного, обещаю. Уилл обхватил теплую кружку ладонями. Впервые за долгое время в его комнате стало чуть светлее, хотя солнце за окном уже давно зашло. Уилл обхватил теплую кружку ладонями, чувствуя, как пар приятно касается лица. Он долго молчал, глядя на то, как чаинки медленно оседают на дно. Тишина в комнате больше не была враждебной — присутствие Джонатана рядом, его спокойное дыхание и тяжелая рука на одеяле давали призрачное чувство защиты .— Джонатан... — наконец тихо произнес Уилл, не поднимая глаз. — Прости, что я... что я такой слабый. Джонатан нахмурился, его пальцы чуть сильнее сжали плечо брата. — О чем ты говоришь, Уилл? Ты не слабый. То, через что ты проходишь... никто не должен через это проходить в одиночку. — Но я ведь правда перестал есть, — прошептал Уилл, и его голос дрогнул. — Я смотрю в зеркало и вижу то, что видит Майк. Я вижу этого урода, этого скелета. И мне кажется, что если я съем хоть кусочек, я стану еще хуже. Что я окончательно потеряю контроль. Джонатан придвинулся ближе, его лицо исказилось от боли за брата. Он видел, как Уилл буквально растворяется в собственной постели, как его ключицы остро выпирают под тканью, а запястья кажутся хрупкими, как сухие ветки. — Майк ослеп, Уилл. Он перестал видеть тебя настоящего и начал смотреть глазами Троя и остальных. Это не твоя вина, что он оказался таким... трусом. Уилл горько усмехнулся, и эта гримаса на его изможденном лице выглядела болезненно. — Он вчера кинул в меня записку. Там было нарисовано надгробие. Он хочет, чтобы меня не было, Джонатан. И самое страшное... что я тоже этого хочу. Джонатан резко выдохнул, его челюсти сжались так, что заходили желваки. Он осторожно взял кружку из дрожащих рук Уилла и поставил ее на тумбочку, а затем обхватил лицо брата ладонями. — Слушай меня. Больше никаких «исчезнуть». Мы завтра же идем к врачу. Не потому, что ты «больной», а потому что тебе нужна помощь, чтобы снова начать дышать. Я поговорю с мамой, мы что-нибудь придумаем со школой. Ты больше туда не пойдешь, пока я не буду уверен, что ты в безопасности. Уилл посмотрел на брата, и в его пустых глазах впервые за долгое время блеснула слабая искорка — не радости, нет, но хотя бы понимания того, что он не один в этой темноте. — Ты правда... заберешь меня оттуда? — прошептал он. — Клянусь, Уилл. Больше никто тебя не тронет. ------- Вечер в доме Байерсов перестал быть тихим, когда хлопнула входная дверь. Джойс вернулась с работы измотанная, с серым лицом и дрожащими от усталости руками. Джонатан вышел в коридор, надеясь на поддержку, но стоило ему начать разговор, как воздух в доме наэлектризовался. — Мам, нам нужно серьезно поговорить об Уилле, — начал Джонатан, стараясь понизить голос. — Ему плохо. Он перестал есть, в школе над ним издеваются, и Майк... Джойс резко поставила сумку на тумбочку и обернулась. В её глазах не было сочувствия — только глухое раздражение человека, который больше не может выносить драму. — Опять Майк? Опять школа? — она всплеснула руками. — Джонатан, я сегодня отработала две смены. У меня нет сил на эти подростковые войны! Уилл сам притягивает к себе неприятности. Он вечно ходит с таким видом, будто весь мир ему должен. — Мам, ты не понимаешь! Его доводят до... — Джонатан осекся, не решаясь произнести слово «самоубийство». — Я понимаю одно: он ведет себя вызывающе! — Джойс прошла на кухню, громко гремя чайником. — Если он не ест, значит, он хочет, чтобы мы вокруг него бегали. Это чистой воды провокация! Он специально строит из себя мученика, чтобы привлечь внимание. Если бы он вел себя нормально, как все мальчики его возраста, никто бы его не трогал. Майк — хороший мальчик, они дружили годами. Не может быть, чтобы он просто так ополчился на Уилла. Значит, Уилл его чем-то задел или выбесил своим вечным нытьем! Уилл стоял в тени дверного проема своей комнаты, прижавшись плечом к косяку. Каждое слово матери врезалось в него, как осколок стекла. «Провокация». «Специально». «Хороший мальчик Майк». — Он просто хочет, чтобы его пожалели, — продолжала Джойс, игнорируя протестующие возгласы Джонатана. — Пусть завтра идет в школу и разбирается сам. Я не собираюсь потакать его капризам с едой. Это эгоизм, Джонатан. Чистый эгоизм! Уилл медленно отступил назад в темноту комнаты и тихо закрыл дверь. Он надеялся, что хотя бы дома его поймут. Но теперь он видел: в глазах матери он был не жертвой, а виноватым. Если даже родная мать считала, что он «сам напросился», значит, Майк и Трой были правы.Он сел на пол и обхватил свои острые колени. Внутри всё окончательно вымерзло. Теперь у него не было даже защиты семьи. Джонатан замолчал. Он стоял на кухне, слушая гневную тираду матери, и внезапно почувствовал, как на него накатывает свинцовая усталость. Он тоже работал. Он тоже чертовски устал от вечных драм, от вечно заплаканных глаз брата и этой гнетущей атмосферы в доме. — Знаешь что, мам? Ты, наверное, права, — выдохнул Джонатан, потирая переносицу. — Я пытаюсь его защитить, а он только сильнее замыкается. Может, ему и правда стоит повзрослеть и перестать раздувать из мухи слона. Майк не стал бы просто так на него бросаться. Джонатан бросил взгляд на закрытую дверь комнаты Уилла, но на этот раз в его глазах не было прежней боли. Только раздражение от того, что вечер снова испорчен выяснением отношений. — Уилл! — крикнул он, не подходя к двери. — Ты слышал маму? Хватит этой клоунады с голодовкой. Завтра идешь в школу и ведешь себя нормально. Мы не можем вечно решать твои проблемы с одноклассниками. В комнате Уилла повисла мертвая тишина. Он слышал всё. Каждый звук, каждое слово. Он сидел на полу, прижавшись спиной к кровати, и чувствовал, как последняя ниточка, связывавшая его с реальностью, с треском лопнула. Джонатан ушел в свою комнату, громко включив музыку, чтобы не слышать ничего лишнего. Джойс продолжала греметь посудой на кухне, что-то ворча себе под нос про «неблагодарных детей». Уилл остался один. Совершенно один. В доме, который больше не был крепостью. С семьей, которая видела в его боли лишь «провокацию» и «нытье». Он посмотрел на свои руки. В тусклом свете уличного фонаря они казались чужими, костлявыми лапами монстра. «Значит, это правда, — подумал он. — Я сам виноват. Я всех достал. Я — проблема». Он медленно поднялся, подошел к окну и посмотрел на темную улицу. В голове было пусто и холодно. Больше не было смысла плакать. Больше не было смысла ждать помощи. Если даже Джонатану стало всё равно, значит, мир окончательно закрыл перед ним двери. Уилл достал из рюкзака учебники на завтра. Его движения были механическими, как у заведенной куклы. Он пойдет в школу. Он будет «нормальным». Он исчезнет так тихо, что никто даже не заметит, как его не стало.