Жизнь не одна

Глава 2. Золотые глаза за пеленой тумана Кап. Кап.. Кап... Этот звук был первым, что я осознала после темноты. Не боль. Не страх. А тихое, монотонное кап-кап, будто где-то далеко капала вода. И ещё — голос. Тот самый. Бархатный, отчаянный, который снился мне месяц за месяцем. Но теперь он звучал иначе — не зовущим, а плачущим. Я хотела ответить, спросить, почему он плачет, но не смогла. Потому что я больше не чувствовала своего тела. Ни рук, ни ног, ни проколотой груди. Только лёгкость и странное ощущение полёта. А потом — грохот. Словно кто-то захлопнул дверь между мирами. И тишина сменилась криком. Уааааа! Уааааа! Громким, надрывным, мокрым. Моим собственным криком. Я поняла это не сразу. Сначала подумала: «Кто-то орёт рядом». Но крик шёл изнутри. Он заполнял меня целиком, как воздух заполняет лёгкие. Только вот лёгких у меня больше не было? Или были, но совсем крошечные. — Я… плачу? — попыталась спросить я, но из горла вырвалось лишь жалкое уа-уа. Вот это поворот. Я переродилась. Мысль пришла холодная, ясная и до ужаса смешная. Только что я была девятнадцатилетней Сашкой, механиком-педагогом, которая бегала по утрам с Тошей и умерла от арматуры в груди. А теперь я… младенец. Судя по звукам и ощущениям — только что родившийся. И почему-то очень голодный. — Блиииин, — мысленно простонала я. — Остановиться бы орать, но эта пузогрызная тушка не слушается! В комнату вошли. Я пока ещё ничего не видела — мир для новорождённого — это расплывчатые тени и пятна света. Но я слышала. И, кажется, начинала понимать язык. Японский. Тот самый, который я знала на уровне «кавай» и «суши». Но сейчас мозг младенца, словно губка, впитывал каждое слово. — Мама, он есть хочет, — сказал мальчишеский голос. Высокий, нетерпеливый, с нотками восторга. — Давай быстрее, а то он красный весь! — Ах да, Сатору, я его покормлю. А то если дальше плакать будет, глаза красными станут у нашего Акио. Женский голос — мягкий, усталый, но бесконечно нежный. Я почувствовала, как меня подхватили тёплые руки, и сразу перестала кричать. Рот сам нашёл то, что нужно. Сработал древний рефлекс. Пока я ела, я слушала. — Милая, ты покорми Акио, а мы с Сатору пойдём. Я провожу его на занятие, — сказал мужской голос — спокойный, властный, с лёгкой хрипотцой. — Мама, после занятия можно я с братиком буду? — снова тот же мальчишка. Сатору. Какое интересное имя. — Да, милый. — Ура-а-а! Я быстро туда и обратно! Шаги, шорох одежды, затем звук закрывающейся двери. Женщина — теперь я знала, что её зовут Касуми — вздохнула и тихо заговорила, скорее сама с собой. — Эх, Сатору… будущий глава клана Годжо, а ведёт себя как оболтус. Ему только что исполнилось десять, а уже такие замашки… Весь в отца, в Кайгаку. Тот в детстве тоже был тем ещё ураганом. Я чуть не поперхнулась молоком. Клан Годжо? Это имя что-то щёлкнуло в моей памяти. Я ведь смотрела аниме! «Магическая битва»! Проклятая энергия, шаманы, проклятия, и… Сатору Годжо. Тот самый. Беловолосый красавчик в повязке на глазах, который сворачивает горы одной улыбкой. Значит, я переродилась в мире «Дзюдзюцу Кайсен». И этот мальчик, которому только что стукнуло десять — это будущий сильнейший шаман современности. Мой… брат? — Ну что, Акио, красавец мой, — прошептала Касуми, целуя меня в лоб. — Будущий завидный женишок. Как и твой брат Сатору, будете разбивать сердца юных дев. Я мысленно закатила глаза. Только одного она не знала: в прошлой жизни я была девушкой. И разбивать сердца — это не совсем моё. Хотя теперь я… Пока меня кормили, я осторожно ощупала себя — насколько это вообще возможно младенцем. Итог: между ног болталась маленькая горошинка. — Я пацан, — с ужасом и одновременно смехом осознала я. — Сашка была девушкой, а Акио — парень. Ну, бывает. Главное, что жив. Кормление закончилось. Касуми прижала меня к плечу, чтобы я отрыгнул воздух, а потом начала тихо напевать. Японскую колыбельную. Я узнал её — «Ицуки но комориута», древнюю, как сами горы. «О-дори, сё-дори, Ицуки но комори-ута, Нэннэко ро, нэннэко ро…» Её голос струился, как тёплый чай по фарфоровой чашке. Даже не понимая слов, я чувствовал их смысл: «Спи, дитя, за окном ветер гладит бамбук, луна смотрит на тебя золотым глазом…» «Яма но ори-ори, Кава но сото, Нэннэко ро, я но ути…» Я провалился в сон мягко, словно в перину. И только перед этим успел подумать: «Техника Шести глаз… Надо бы разобраться. Если Сатору уже родился с ней, то я? Что во мне? И почему я помню прошлую жизнь?»

***

Просыпаюсь я через несколько часов. Слух стал острее. Зрение — пока никакое, но я уже различал тени. И одна тень — большая, нетерпеливая, с белыми всполохами волос — ворвалась в комнату, едва не сломав дверь. — ААААКИИИОООО! — голос Сатору звенел от счастья. — Твой старший братик пришёл! Обрадуй же его своей солнечной улыбкой! Я попытался повернуть голову. Вместо этого издал нечленораздельное: — Агу? Сатору подлетел к кроватке. И тут, впервые, мои расплывчатые новорождённые глаза смогли сфокусироваться достаточно, чтобы разглядеть его. А заодно и понять, как выгляжу я сам — по отражению в его огромных голубых зрачках.

***

Внешность Акио Годжо. Младенец, лежащий в кроватке, был не просто красивым. Он был неземным. Волосы — белые как первый снег, упавший на гору Фудзи. Не седые, не пепельные, а сияющие, будто впитавшие в себя лунный свет. Они топорщились лёгким пухом, но уже чувствовалась их будущая шелковистость. Пряди завивались в смешные колечки на затылке, создавая нимб вокруг маленькой головы. Глаза — распахнутые, чуть влажные после сна — отливали чистым золотом. Не жёлтым, не янтарным, а именно золотым: тёплым, глубоким, как закат над рисовым полем. В них не было той пугающей бездонности, что у Сатору. В них светилось что-то другое — тихая, древняя мудрость, которую невозможно объяснить возрастом в несколько дней. Казалось, эти глаза уже видели смерть. И не одну. Черты лица — точеные, аристократичные. Маленький прямой нос, чётко очерченные губы, которые даже во сне складывались в лёгкую полуулыбку. Кожа — фарфорово-белая, с едва заметным розовым румянцем на скулах. На левой щеке, прямо под глазом, красовалась крошечная родинка — словно крохотная звезда, упавшая с неба. И аура. Даже обычный человек почувствовал бы, что с этим ребёнком что-то не так. Вокруг него проклятая энергия клубилась мягкими, почти ласковыми волнами — не агрессивными, как у большинства шаманов, а текучими, словно вода. Иногда в этих волнах мелькали странные искры — золотистые, как его глаза. Сатору, обладатель Шести глаз, видел гораздо больше. Он видел, как внутри Акио пульсирует источник чистейшей силы — не проклятой даже, а какой-то… иной. И этот источник бился в такт сердцу младенца, обещая в будущем нечто грандиозное. — Ваааай, какой же ты красивый! — выдохнул Сатору, запуская пальцы в белые кудри брата. — Волосы мягкие-мягкие! А глазки… как монетки из храма! А родинка! Маленькая, смешная! Он потрогал мой нос, потом щёки, потом осторожно провёл пальцем по родинке. Я дёрнулся и издал возмущённое «гы». Сатору засмеялся. — Я буду тебя оберегать, — вдруг серьёзно сказал он. — От этих назойливых мух. Никто не посмеет тебя тронуть. Если тронут — я в клочья разорву ту пародию на человека. От этих слов в моей младенческой груди разлилось тепло. Никогда у меня не было старшего брата. В прошлой жизни я сам был старшим. А теперь этот десятилетний мальчик — будущий бог — клянётся меня защищать. — А какая у тебя сила? — продолжал Сатору, склоняясь надо мной так низко, что его голубые глаза заполнили весь мир. — У меня техника Шести глаз. Она видит всё. И в тебе я вижу много проклятой энергии. Ты будешь сильным. Но явно не сильнее меня, хи-хи. Я нахмурился — насколько младенец может хмуриться. «Это мы ещё посмотрим, братец». — Хочешь ко мне на руки? — спросил он, протягивая ладони. И в тот момент, когда его пальцы коснулись меня, я сделал то, что поразило даже меня самого. Я протянул свои крошечные ручонки к нему. И улыбнулся. Сатору замер. Его глаза расширились. А потом он аккуратно, словно я сделан из хрусталя, поднял меня и прижал к груди. — Ты меня понял, — прошептал он. — Ты всё понял, Акио. Мы с тобой будем самой крутой командой в истории клана Годжо.

***

Пока Сатору сидел со мной, я обдумывал новую реальность. Мир «Магической битвы» жил по своим законам. Обычные люди не видели проклятий, но порождали их своими негативными эмоциями. Шаманы — те, кто умел управлять проклятой энергией — сражались с проклятиями, защищая человечество. Три великих клана — Годжо, Зенин и Камо — правили этим миром. Но клан Годжо стоял особняком, потому что именно в нём раз в несколько столетий рождался носитель двух вещей: Бесконечности (безграничной техники, управляющей пространством) и Шести глаз. Сатору получил и то, и другое. Шесть глаз — это не буквально шесть органов зрения. Это уникальная способность воспринимать проклятую энергию на молекулярном уровне. Видеть её течение, структуру, слабые места. Шесть глаз позволяют своему хозяину использовать Бесконечность с абсолютной точностью, не тратя лишней энергии. Они также даруют невероятную скорость мышления и почти бесконечную выносливость. Говорят, что обладатель Шести глаз никогда не устаёт и может видеть будущее на несколько секунд вперёд — хотя это только легенда. Но есть и обратная сторона: Шесть глаз нельзя отключить. Сатору с рождения видел мир как терабайт информации каждую секунду. Именно поэтому он такой… странный. Его мозг привык фильтровать бесконечный поток данных, и обычные люди кажутся ему медленными и скучными. Но не я. Почему-то, когда он смотрел на меня, в его глазах горел живой интерес. — Акио, — вдруг сказал он, отвлекая меня от размышлений. — Ты когда начнёшь говорить? Называй меня не «брат» и не «Сатору-ничан». Просто Сатору. Хорошо? Я на секунду задумался. Младенческий язык не слушался, но губы сами сложились в простые слоги. — То-ру… — прошепелявил я. Сатору замер. Его глаза стали огромными, как два голубых солнца. — Что? Скажи ещё! — Тору-тору-то, — выпалил я, радуясь, что получилось. Получилось не «Сатору», а смешное «Тору-тору-то», но смысл был ясен. Сатору издал звук, похожий на взрыв смеха и всхлипа одновременно. Он прижал меня к себе так крепко, что я пискнул. — Ты мой любимый братик, — прошептал он в мои белые волосы. — Слышишь? Любимый. И ты будешь звать меня Тору-тору-то, сколько захочешь. Но запомни: когда вырастешь — только Сатору. Договорились? Я в ответ счастливо икнул. В дверях показалась Касуми — матушка. Она смотрела на нас с умилением, приложив руку к груди. — Сатору, ты его уже разбудил? — Мам, он сказал моё имя! — закричал Сатору. — Он сказал «Тору-тору-то»! Он гений! — Ему всего неделя, — улыбнулась Касуми, подходя ближе и забирая меня у старшего сына. — Это был просто звук. Но посмотри, какой он… правда, необычный? Она взяла меня на руки, и я впервые увидел своё отражение в её глазах. Белые волосы, золотые глаза, родинка под левым глазом. И что-то древнее, спящее глубоко внутри. — Он красивый, — сказал Сатору, заглядывая через плечо матери. — Самый красивый в клане. Даже красивее меня. — Ты тоже красивый, — засмеялась Касуми. — Вы оба мои сокровища. А теперь, Сатору, иди ужинать. Кайгаку, нужна твоя помощь с документами. — Но ма-а-ам! — Сатору надул губы. — Я только пришёл! — Завтра увидишь брата. Обещаю. Сатору вздохнул с трагизмом, достойным театра Кабуки. — Ладно, отдыхай, Акио. Но завтра мы продолжим занятия по произношению моего имени. И никаких поблажек! Он потрепал меня по голове и выбежал, крикнув на прощание: — Спокойной ночи, братишка! Помни: Тору-тору-то всегда рядом! Касуми покачала меня ещё немного и снова запела колыбельную — ту же самую, что днём. На этот раз я запомнил слова: «О-дори, сё-дори, Ицуки но комори-ута, Нэннэко ро, нэннэко ро, Ёру но амэ ва фуру, фуру…» («Танцуй, маленький, Колыбельная Ицуки, Спи-засыпай, спи-засыпай, Ночной дождь идёт, идёт…») Я лежал в темноте, прислушиваясь к своему новому телу. Проклятая энергия гудела где-то в глубине, как мощный трансформатор. Это была не та сила, что у Сатору — я чувствовал. Моя техника будет другой. Какой — пока не знал. Но одно я знал точно. В прошлой жизни я умер с мыслью о невыученной песне. В этой жизни я выучу всё. И, возможно, даже смогу помочь брату не сойти с ума от бремени сильнейшего. А ещё — Тору-тору-то — это очень мило. Я улыбнулся во сне, свернувшись калачиком, и впервые за долгое время не слышал того отчаянного голоса. Только тихое дыхание матери и далёкий смех брата.