Я не дам тебе упасть!

***

      Вот она правда его никчёмной жизни и конечный путь героя. Все тайны наконец были открыты. Гарри не мог остаться в живых, не мог быть счастлив. Он никогда не окончит Хогвартс, не продолжит свой род. Он даже элементарно не увидит рассвет. Его задача молча и спокойно идти в широко раскрытые объятия смерти. По дороге он должен был разрушить последние связи Волан-де-Морта с жизнью. И когда их пути снова пересекутся, Гарри не поднимет палочку на свою защиту, конец наступит медленно и безнадёжно. Ибо ни один из них не останется в живых, ни того, ни другого больше не будет на этом свете.       Он чувствовал, как бешено бьётся о ребра разочарованное сердце. Как странно, что под действием смертного страха оно колотится всё яростнее, мужественно поддерживая никому не нужную жизнь. И всё же ему придётся остановиться в эту ночь окончательно и бесповоротно. Его удары сочтены. Сколько останется времени, после того, как он, Гарри, встанет и последний раз пройдёт через замок на территорию, а оттуда в Запретный лес?       Волна ужаса и беспросветной тоски омрачала его последние минуты. Сколько раз он был на волосок от смерти, ускользал от неё — и ни разу не думал при этом о ней самой. Воля к жизни была в нём всегда намного сильнее страха смерти. Однако ему и в голову не приходило уклониться, сбежать от Волан-де-Морта. Всё было кончено, он это знал, и несделанным оставалось только само это дело: — смерть.       Неужели его трагическая судьба наконец настигнет его по замыслу старого кукловода. Значит ли это, что Дамблдор с самого начала знал что ему предстояло погибнуть ради того самого несуществующего блага. Если бы только Волан-де-Морт не был таким психопатом и маньяком с огромной манией величия, тогда может быть Гарри мог бы жить... Ведь были в истории прекращены войны по соглашению сторон. Однако ему не могло так повезти.       Ему потребуется всё мужество чтобы хладнокровно идти навстречу собственному уничтожению. В эти чертовы последние минуты жизни Гарри чувствовал огромный страх перед смертью, ощущал предательство наставника, сомнение в друзьях. Знали ли они что задумал директор, поддерживали ли они этот план, готовые отправить его на смерть безжалостно ради победы над чудовищем.       Предательство Дамблдора — ранило его сильнее чем Гарри готов был признать. Конечно, его план был шире. Гарри был просто слишком глуп, чтобы это осознать, однако теперь всё стало ясно как никогда прежде. Только сейчас он понял, что жизни ему было отведено столько, сколько требовалось на уничтожение всех крестражей. Дамблдор поручил ему уничтожать их, и он послушно разрубал нити, связывающие с жизнью не только Волан-де-Морта, но и его самого! Какой чёткий, изящный и жестокий план — поручить опасную задачу тому кто всё равно обречён на заклание, чья смерть будет не только потерей, но и очередным ударом по Волан-де-Морту.       Дамблдор был уверен в том что Гарри не станет уклоняться, что он пойдёт до конца, несмотря на то, что это очевидно станет его концом. Ради этого директор и взял на себя труд познакомиться с мальчиком поближе. Дамблдор знал не хуже Волан-де-Морта, что Гарри не позволит другим умирать за себя, когда узнает, что в его власти это прекратить, у него перехватило дыхание: смерть была слишком страшна, может быть теперь в некоторой степени Гарри понимал почему его враг готов был на всё чтобы избежать смерти…       Но Дамблдор его переоценил. Гарри не выполнил свою задачу - змея ещё жива. Ещё один крестраж будет привязывать Волан-де-Морта к этой земле, даже после гибели Гарри. Конечно, он сильно облегчил задачу своему преемнику. Гарри задумался, кто мог бы это сделать… Рон и Гермиона, конечно, знают, что нужно… Поэтому Дамблдор и велел ему посвятить своих друзей в тайну… чтобы, если он слишком рано встретит свою истинную судьбу, было кому продолжить его дело, не обращая лишнего внимания на его никчёмную смерть…       Все эти мысли ложились, как ледяные узоры на оконное стекло, на твёрдую поверхность неопровержимой истины: — он должен умереть. Я должен умереть. Это должно прекратиться.       Рон и Гермиона казались ему сейчас страшно далёкими, как будто они находились в какой-то заморской стране. Никаких прощаний и объяснений, это он решил твёрдо. Он взглянул на помятые золотые часы, подаренные ему на семнадцатилетие. Прошло уже почти два часа, после того как Гарри вошёл в кабинет директора.       Итак Гарри отправлялся в последний путь. Сердце колотилось о рёбра, как обезумевшая птица. Наверное, оно знало, что времени осталось мало, и хотело наверстать удары за целую жизнь. Не оглянувшись, он закрыл за собой дверь кабинета. Замок теперь уже был не домом, а разочарованием. Идя по нему в одиночестве, он чувствовал себя призраком, словно он уже умер. Рамы портретов по-прежнему были пусты. Повсюду царила призрачная тишина, как будто всё дыхание жизни, ещё оставшееся здесь, стеклось в Большой зал, где выжившие оплакивали своих мертвецов.       Гарри набросил мантию-невидимку и начал спускаться по мраморной лестнице в вестибюль. Может быть, какая-то частичка его души хотела, чтобы его заметили, увидели, остановили, но мантия-невидимка была, как всегда, непроницаема, и он беспрепятственно вышел на крыльцо, и оглянулся на Большой зал. Там толпились люди, утешая друг друга, подавая воду, стоя на коленях перед мёртвыми. Ему казалось, что он отдал бы всё наследство Поттеров лишь бы встретить ещё хоть один рассвет. Но Волан-де-Морта это предложение навряд ли бы заинтересовало. Но нет ему придется молча принять свою смерть.       Он спустился с крыльца в темноту. Во дворе замка стояла мёртвая тишина. Казалось, трава и деревья, затаив дыхание, ждали, сумеет ли он выполнить свой последний долг. Гарри двинулся дальше, дошёл до опушки Леса и остановился. Каждый вздох, запах травы, прохладный воздух, овевающий лицо, — какие несметные сокровища! Подумать только, что у людей в запасе годы и годы, время, которое некуда девать, так много времени, что оно порой тянется слишком медленно, а он цепляется за каждую секунду. Он чувствовал, что не в силах идти дальше, и в то же время знал, что должен. Долгая игра окончилась, снитч пойман, пора покидать поле… Снитч… Гарри порылся негнущимися пальцами в мешочке на шее и достал его оттуда.       Он глядел на снитч, дыша тяжело и быстро. Теперь, когда ему хотелось, чтобы время шло как можно медленнее, оно, похоже, набрало скорость. Понимание пришло мгновенно, словно в обход мысли. Вот он, конец. Время настало. Он прижал золотой шар к губам и прошептал:       — Я должен умереть! — Металлическая оболочка наконец раскрылась. Гарри опустил дрожащую руку, вытащил из-под мантии волшебную палочку и сказал: — Люмос! Маленький чёрный камень с зубчатым разломом посередине засел в обеих половинках снитча. Воскрешающий камень треснул по вертикальной линии, изображавшей Бузинную палочку. Тогда как треугольник и круг - символы Мантии и Камня - остались нетронутыми. И вновь Гарри всё понял, не размышляя. Дело не в том, чтобы вернуть их, — ведь он скоро к ним присоединится. Это не он их звал — они звали его.       Он закрыл глаза и трижды повернул камень на ладони. Гарри знал, что волшебство подействовало, потому что слышал тихие шорохи, шаги лёгких ног по глинистой, усыпанной хворостом опушке Запретного леса. Гарри открыл глаза и посмотрел кругом. Они были не призраками и не живой плотью — это было очевидно. Больше всего они были похожи на Реддла, вышедшего из дневника в те давние дни, — чёртов Реддл был памятью, ставшей почти осязаемой. Они спешили к нему, не столь вещественные, как живые тела, но гораздо ощутимее, чем призраки, - все с одинаковой холодно — приветливой улыбкой...              Джеймс, Сириус, Ремус, Лили... Больно чёрт как же ему было больно. Ты почти у цели, — сказал Джеймс. —Осталось чуть-чуть. Мы так гордимся тобой. — Мы ждём тебя уже давно — нетерпеливо говорила ему Лили. — Тебе стоит покончить с этой тварью - оскалилься Сириус. Не тяни время - требовал Ремус, несмотря на то что даже не смотрел Гарри в глаза. В кромешной темноте Гарри плотно запахнул мантию, и всё дальше углублялся в Лес, не зная в точности, где искать Волан-де-Морта, но не сомневаясь, что он его найдёт. Ему казалось, что ум и тело у него странно разъединены: руки и ноги двигались, не получая сознательных указаний, как будто в теле, которое ему вскоре предстояло покинуть, он был лишь пассажиром, а не водителем. Мёртвые, шедшие вместе с ним через Лес, были для него сейчас куда реальнее, чем живые, оставшиеся в замке. А Рон, Гермиона, Джинни и все остальные казались ему призраками сейчас, когда он брёл, спотыкаясь, навстречу своему концу, навстречу Лорду Волан-де-Морту… Не прошло и нескольких минут ходьбы, как Гарри увидел впереди свет. Гарри пришёл на поляну, в которой узнал прежнее обиталище чудовища Арагога. Остатки огромной паутины всё ещё болтались на деревьях, но страшный рой его потомства ушёл с Пожирателями смерти сражаться на их стороне. Волан-де-Морт стоял с опущенной головой, держа в белых пальцах Бузинную палочку. Казалось, он молится или считает про себя, и Гарри, замершему на краю поляны, вдруг пришла нелепая мысль: так считает водящий, когда играют в прятки. Над его головой, свивая и развивая кольца, парила огромная змея Нагайна в сияющей зачарованной сфере, похожей на чудовищный нимб. В отблесках костра его красные глаза казались горящими угольями. Он медленно крутил в длинных пальцах Бузинную палочку.              — Я думал, он придёт, — сказал Волан-де-Морт своим высоким, ясным голосом, устремив взгляд в пламя костра. — Я ожидал его прихода.       Все молчали. Казалось, они испуганы не меньше Гарри, чьё сердце колотилось о рёбра с такой силой, словно стремилось вырваться из тела, которым он собирался пожертвовать. Вспотевшими ладонями Гарри стащил с себя мантию-невидимку и затолкал под одежду вместе с волшебной палочкой, чтобы не было соблазна бороться.       — Я, ошибся, — сказал Волан-де-Морт. — Нет, не ошиблись... Гарри произнёс это достаточно громко, как только мог, собрав все оставшиеся силы: он не хотел, чтобы в его голосе был слышен страх. Воскрешающий камень выскользнул из его онемевших пальцев, и, делая шаг вперёд, к костру, он видел краем глаза, как тают в воздухе его родители, Сириус и Люпин. В эту минуту ему не важен был никто, кроме Волан-де-Морта. Их было только двое...