Папа знает лучше

— Почему вернулись? Вас там кто-то обидел? — довольно сухо интересуется Чонгук, проходя вглубь новой квартиры и внимательно её разглядывая. Он по привычке всё равно косится на Тэхёна, наблюдая за его реакцией, потому что омега у него немного вспыльчивый, а судя по динамике их взаимоотношений, может и стукнуть. Ким молчит, белый кардиган потуже затягивает и даже дыхание задерживает, чтобы кедр не засел в ноздрях. — Свали. Из. Моей. Квартиры. — цедит омега немного громче, на что Чонгук только хмыкает. Он опускает глаза к пушистым тапкам на ногах шатена, переводит внимательный взгляд на деревянный ламинат. — Ноги мёрзнут? Сегодня вечером приедут установить кондиционер. Тут полы без подогрева? — Ты прикалываешься? Отвали уже, ну! Засунь себе в задницу этот кондиционер! Да как он только смеет? С утра заявился и ведёт себя так, будто это вполне в порядке вещей. Альфа на его слова толком ничего не говорит, уже всё решил, в телефоне быстро что-то щёлкает и стоит с таким непоколебимым лицом, что хочется просто расцарапать. — Значит так… — Тэхён в плечах выпрямляется, ближе не подходит, удерживая дистанцию в несколько шагов. Голос его звучит строже и громче, без тени мягкости, а карамельный феромон и вовсе спрятался где-то под кожей, потому что Тэ его сдерживает намеренно, зная, что альфа от этого бесится ещё сильнее. — Сейчас ты уезжаешь из моей квартиры, закрываешь свой рот, приезжаешь только по договорённости и прекращаешь маячить у меня перед лицом без приглашения, иначе Сонмина больше никогда не увидишь, ясно тебе? — Окей, наверное, манипулировать ребёнком не совсем правильно, но сил у омеги больше нет видеть эту противную рожу! Чонгук хмурится моментально, его кедровый феромон становится значительно громче, на что омега демонстративно проходит к окну, открывая форточку. — Папа?.. Их головы одновременно поворачиваются к двери детской, и Тэ губы поджимает виновато, потому что растерянный Сонмин из комнаты выглядывает робко и испуганно, одной только растрёпанной макушкой. Кедр в воздухе становится мягче моментально, Чон при ребёнке феромонами душнить не будет. — Маленький… доброе утро, ты чего проснулся, мм? — Омега подходит к малышу, ловко подхватывая его на руки, хоть тот уже и тяжёленький. — Потому что ты громко разговаривал… — мальчишка чешет ещё сонные глазки, мордашку прячет Тэхёну куда-то в шею, а голову на альфу поворачивает только едва заметно и моргает совсем по-глупому, всё ещё папой защищаясь. Не узнал. — Привет, лучик. Мы так давно не виделись, правда? — тут же улыбается альфа, подходя ближе и протягивая к сыну руку, но… Ребёнок только хмурится недоверчиво, к Тэхёну поближе ластится и спрашивает тихонько: — Па, это кто? Вопрос режет воздух почти болезненно. Чонгук замирает и не двигается совсем, взгляд у него становится тяжёлым, пристальным, будто в одну секунду весь мир сузился до маленькой растрёпанной макушки в руках Тэхёна. Сонмин хмурит сонные бровки, ещё крепче липнет к папе, разглядывает высокого альфу у окна внимательнее, моргает медленно, будто собирает картинку по кусочкам, а потом вдруг чуть тише, уже с сомнением, выдыхает: — Отец! Рука, держащая ребёнка, сразу напрягается, а по тому как кедр в воздухе вдруг становится совсем тихим и придавленным, по тому, как Чонгук даже вдох делает не сразу, Тэ сразу чувствует лёгкий укол в груди. — Да, — говорит альфа негромко. — Да, лучик. Сонмин смотрит ещё секунду, будто окончательно убеждается, и жмётся к Тэхёну теснее. — Ты давно не приходил, — сообщает он без упрёка, просто сонно и честно, как умеют только дети, и слегка губы надувает. Чонгук на этих словах чуть ведёт челюстью, едва совсем, но Тэ, конечно, замечает, и вместо жалости внутри почему-то только сильнее вскипает всё старое. Потому что да, давно. Потому что ребёнок это уже чувствует, и спросонья альфу даже не узнаёт, теперь Чонгук стоит посреди чужой квартиры с этим своим лицом, будто ему больно, а Тэхён должен что — проникнуться? Простить? Сделать вид, что ничего не было? Нет. — Маленький, пойдём умываться, — тихо говорит Тэ, разворачивая сына к себе так, чтобы тот уже не смотрел на альфу. — Я с ним поговорю, — тут же бросает Чонгук, делая шаг ближе. И это становится последней каплей. — Нет, не поговоришь. — Тэхён вскидывает голову резко, смотрит уже в упор. — Ты сейчас развернёшься и выйдешь из моей квартиры. — Тэ. — Я сказал – выйдешь из моей квартиры. — Я только увидел сына. — Увидел, — отрезает омега. — На сегодня достаточно. Чонгук смотрит на него долго, пытается продавить одним взглядом, привычно, по-старому, как всегда умел, но Тэхён в этот раз не отступает ни на миллиметр, перехватывает Сонмина поудобнее и подбородок вздёргивает выше. — Папа?.. — тихо зовёт ребёнок, уже чувствуя, что что-то снова идёт не так, потому что папа злится и переживает, малыш это считывает и по голосу, и по запаху, и по хмурым-хмурым глазам. — Всё хорошо, маленький, — слишком быстро отвечает Тэхён, не сводя глаз с Чонгука. — Он уже уходит. У Чона на слове «он» взгляд темнеет мгновенно. Не «отец», даже не «Чонгук», а просто… рандомный раздражитель. — Не смей. — А что? — у Тэхёна голос становится почти ледяным. — Тебе неприятно? Потерпи. Мне тоже много чего неприятно. — Не при ребёнке. — А ты чего хотел? Вломиться сюда утром, поиграть в заботливого отца и чтобы я тебе сцену воссоединения устроил? — Я приехал к сыну. Потому что ты даже не удосужился рассказать мне, что вы вернулись из Японии. — Нет. — Тэхён делает к нему шаг сам, хотя до этого держал дистанцию. — Ты приехал, потому что не умеешь не лезть туда, где тебя не ждут. Потому что тебе мало знать, где мы живём, мало маячить на горизонте, мало писать и напоминать о себе. Тебе обязательно нужно влезть с ботинками в мою жизнь и делать вид, что ты всё ещё имеешь тут право голоса. — Я имею право на своего ребёнка. — Тогда научись сначала вести себя как человек, у которого это право есть. Сонмин начинает ёрзать у него на руках, уже явно не понимая, почему папа говорит так жёстко, а отец смотрит так, будто сейчас разнесёт здесь всё к чёрту. Маленькие пальчики цепляются за ворот кардигана сильнее, он начинает тихо хныкать. Чонгук это тоже видит, голоса не повышает, стоит как натянутая струна и говорит тихо, но от этого только страшнее: — Дай я хотя бы с ним поздороваюсь нормально. — Ты уже поздоровался. — Тэ, не перегибай. — Это я перегибаю? — омега даже усмехается, но как-то зло, надломленно. — Ты врываешься в дом без приглашения, будишь ребёнка, давишь феромоном, стоишь тут и ещё будешь рассказывать мне, где я перегибаю? — Я не давил. — Да мне плевать, что ты там делал или не делал! — срывается Тэ уже громче, и Сонмин на его руках вздрагивает. Этого хватает, чтобы у Тэхёна внутри что-то болезненно сжалось, он тут же прижимает сына ближе, гладит по спине, уже мягче шепчет: — Тш-ш, маленький, всё хорошо. Прости. Давай, беги умываться, хорошо? — Тэ опускает малыша на ножки, тот растерянно шоркает в ванную комнату, откуда через пару секунд слышно звук воды и зубной щётки. Чонгук автоматически, рефлекторно делает шаг к своему омеге. — Не подходи, — выдыхает Тэ так резко, что альфа останавливается сразу. — Вышел, Чонгук. — Я не уйду вот так. — Уйдёшь. — Нет. — Тогда я вызову охрану с комплекса и скажу, что ко мне ломится агрессивный альфа. На этих словах у Чона дёргается лицо. — Ты серьёзно сейчас? У тебя моя фамилия в паспорте. — Абсолютно. — Тэхён. — Ты хотел увидеть сына — увидел. Теперь всё. Закончилось. Вышел. Чонгук смотрит на него так, будто ещё секунда и он либо сорвётся, либо скажет что-то слишком лишнее. Взгляд у него бежит к ванной комнате, потом снова поднимается на Тэ. Там столько злости, обиды и чего-то ещё, намного глубже, что у Тэхёна на мгновение сводит рёбра, но отступать уже поздно. — Ты опять делаешь это, — говорит Чонгук очень тихо. — Что именно? — Решаешь за всех. Я пропустил уже и то, что он умываться сам научился. — Нет, — Тэхён качает головой. — Я решаю только за себя. За свою квартиру, своё утро. За своего ребёнка, которого ты сейчас пугаешь одним фактом своего присутствия. — Он меня не боится. Его пугают твои истерики на ровном месте. — Он проснулся и даже не сразу тебя узнал. Попадает в живое, Чон замирает так резко, будто его ударили в солнечное сплетение. Тэхён сам понимает, что сказал это не для ребёнка, сказал, чтобы ударить резко да побольнее, и тут же, конечно, жалеет. — Выйди, — повторяет он уже тише. — Пока я сам тебя не выставил. — Сил хватит? — Пошёл вон. Шатен подходит к Чонгуку вплотную и сам подталкивает альфу ладонью в грудь. Чонгук даже не шевелится от этого толчка, опускает взгляд на его руку, на лицо. В чёрных глазах вспыхивает уже знакомое, страшное, то самое, от чего когда-то у Тэхёна подкашивались колени, удерживаемый силой воли инстинкт альфы, которого выталкивают с его территории. Чонгук сам перехватывает его за запястье. Не больно, но достаточно крепко, дыхание сбивается в унисон. — Прекрати рычать на меня, как дикая кошка, Тэ, — тихо говорит Чонгук, опуская ладонь ниже по запястью. — Я всё терплю: и твою Японию, и твою выходку с кольцом, и закидоны про развод. Но терпения мне может не хватить, когда речь идёт о Сонмине. Тело вспоминает быстрее, чем разум. Между ними всё ещё слишком много того, что должно было давно сдохнуть, а оно не сдохло. Тэхён ненавидит этот знакомый жар под кожей и ненавидит ещё сильнее то, что Чонгук, кажется, чувствует всё то же самое — прямо сейчас, в этот мерзкий, неправильный момент, когда его выставляют за дверь. Когда уже, вообще-то, поздно. — Убери руки, — шепчет Тэ. Чонгук смотрит на него сверху вниз тяжело, заостряет внимание на шее омеги, где всё ещё отчётливо виднеется его метка. Клыки так и чешутся, Тэ им уже почти не пахнет, потому что прошло полтора года, никакого контакта, вообще абсолютно ничего, помимо одного срыва. Чонгук приезжал в Токио как-то, и его визит к сыну совпал с течкой Тэ. Тогда, пока мальчик в своей комнате ещё залипал на мультики, не успев толком собраться, Чонгук вжал шатена в раковину, рыкнул и целовал так долго, что они оба чуть ли не сорвались, едва не трахнувшись прямиком на кухонной столешнице. Для чего вообще нужен этот цирк, если Тэхён его любит и хочет, если он альфу за макушку держал, ближе к шее своей прижимая, от одного лишь поцелуя тёк так обильно, что вся квартира громко отдавала карамелью, а всё тело на Чонгука реагировало как оголённый провод? Он в бреду Чонгука прижимал к себе торопливо, жадно, шептал что-то о том, что сходит без него с ума, хныкал расстроенно, когда альфа ладони убрал с красивых бёдер, а потом, когда они всё же едва друг от друга оторвались, дверь квартиры закрыл настолько громко и спешно, что даже Сонмин вздрогнул, глазками-пуговками удивлённо Чонгука рассматривая. Любит, в течку чуть ли не сорвался, сам настолько сильно испугался своей же реакции, что остальные полгода ребёнка Чону передавал через порог, даже внутрь не пропуская. И Чонгук его любит, Чонгук его любит до скрежета зубов, Чонгук его хочет до звона в ушах, у него в голове совсем не складывается, что этого взбалмошного омегу так сильно полтора года беспокоит, что он его всячески пинает, сваливая в другую страну и выгоняя из квартиры. — Тебе ведь не хочется, чтобы я убирал руки. Шатен на его слова ещё сильнее хмурится, сам руку из хватки выдёргивает и наконец выталкивает альфу за дверь, закрывая её прямиком перед носом. — Придурок! — Па?.. — Сонмин зовёт совсем тихо. Тэхён поворачивается к сыну не сразу, пару секунд просто стоит, уткнувшись лбом в холодную дверь, пытаясь заново собрать дыхание и не дать кедру, всё ещё въевшемуся в воздух, добраться куда-то слишком глубоко. А потом отлипает, натягивает на лицо улыбку и опускается перед малышом на колени. — М? Сонмин смотрит на него своими огромными глазами слишком внимательно для трёхлетки. — Ты злишься на отца! Тэхён сглатывает, кожа всё ещё горит в том месте, где секунду назад были чужие ладони. — Нет, — врёт он снова. — Просто устал. — Отец тоже устал? Тэхён улыбается уже совсем через силу, притягивает сына к себе и утыкается носом в его волосы, лишь бы не показывать лицо. — Теперь он будет часто приходить? — Тебе бы этого хотелось, Сонмин-и? — Конечно! Я люблю отца! Омега кивает понятливо, мягко целуя маленький лобик, после чего уводит глаза за окно. — Значит, будет. И ведь действительно будет, потому что, как бы сильно Тэхёну ни хотелось обратного, Чон теперь точно не успокоится. Альфа мало того что узнал об их возвращении просто потому, что ещё вчера вечером пересёкся с Чимином: Чон заезжал к Намджуну за документами ближе к полуночи, вновь запыхавшись в работе, и от Пака несло знакомой карамелью, глаза сияли, а настроение было поднятым после вина. Чимин, увы, действительно проболтался в итоге, ещё и от Намджуна схлопотал нагоняй за то, что не рассказал всё сразу. Ну и пусть приходит, бог с ним. Сына у него забирать тоже неправильно, Чонгук его любит так же сильно, как любит и сам Тэхён, а обида омеги на взаимоотношения отца и ребёнка влиять не должна, верно ведь? Чувство вины всё равно в груди где-то ноет, так и вкручивая омеге в мозг очередной загон: когда Сонмин вырастет — начнёт ненавидеть тебя за то, что ты отобрал у него отца. Но Тэ толком-то ничего и не отбирал, просто сам по себе гордый слишком, чтобы закрывать на всё глаза. Чонгук может приезжать на выходных или, например, забирать Сонмина каждый день на пару часов, особой разницы нет, главное, чтобы он Тэхёну не докучал, перестал во всё вмешиваться и подписал развод, потому что иначе шатен сорвётся окончательно.

flashback

— Мне кажется, что эти растяжки выглядят так отвратительно, даже тошно на них смотреть, — тихо делится Тэ, у зеркала разглядывая линию талии, что ведёт к бёдрам. На медовой коже отчётливо виднеются почти тигровые полосы глубоких растяжек, которые парят настолько сильно, что вся самооценка рушится к чертям. Беременность была тяжёлая, с альфами всегда так, а у Чонгука, как оказалось, ещё и гены дурацкие, слишком сильные. На омежку там, видимо, и шансов не было, поэтому Сонмин, находясь ещё в животике, нехило подпортил Тэхёну всё здоровье: от растяжек до раздражающих высыпаний на лице, которые рисовали в зеркале вместо привычной мордашки настоящую страшилу. — Их вроде можно убрать какой-то операцией, — сухо говорит Чонгук, даже не поднимая в его сторону глаз. Тэ с силой заставляет себя закрыть застывший в удивлении рот, карамель его тут же притихает, а слова ударяют куда-то под грудь. Он мог сказать бы всё что угодно: «Ты самый красивый, у тебя всё хорошо». «Не переживай, меня они никак не беспокоят, я люблю тебя и с ними». «Ты привлекательный, Тэ, не парься». Может, это поднявшиеся гормоны так сильно задевают, и Чонгук ни в чём не виноват? На эту ситуацию глаза закрыть получилось, а на остальные – нет. Чонгук никогда не переставал быть хорошим, но достаточно ли быть хорошим для галочки, а не любящим и вовлечённым? Он делал всё, по ночам поднимался к хныкающему Сонмину, возил по врачам, покупал самые необходимые и даже не очень мелочи, никогда ничего не забывая. Отличный отец, чудесный родитель, отвратительный муж, потому что понять можно было всё: альфа, возможно, просто боялся приставать к нему первые пару месяцев после родов или, к примеру, переживал за то, что Тэ с ребёнком сильно устаёт. Но когда Сонмину исполнилось полгода, справляться с ним стало легче, и Тэ даже скинул четыре лишних килограмма — ничегошеньки не изменилось! Абсолютно! Трагедию из этого устраивать нельзя, и если ты любишь своего мужа, нужно всё брать в свои руки, поэтому омега именно так и сделал. Ебучий клубничный скраб, чтобы кожа была слаще, какие-то масла, даже ненавистный шёлк на теле вместо привычного, удобного белья. Он устроил ему романтик с вином, попросив Чимина понянчиться с сыном, хлопал глазками весь вечер, театрально губы дул, чтобы в самый подходящий момент, когда альфу можно было бы наконец-то затащить в их спальню, Чонгук хмуро отвлёкся на телефон и сорвался куда-то по работе. Прикольно, спасибо большое, на душе так приятно прям сразу становится, аж бабочки, чтоб они все сдохли, порхают. Были ещё попытки, не две, даже не пять! Около десяти, и каждый раз похожие ситуации. Когда Тэ в один день не выдержал, подвинулся к нему поближе и пальцами провёл по груди с негромким: «Я так скучаю по своему альфе…Чонгук-и», а Чонгук ему в ответ только улыбнулся мягко, оставляя на макушке спокойный поцелуй и переводя внимание обратно на экран телевизора, терпение, кажется, лопнуло окончательно. Следующим шагом в вполне логичной цепочке была обида: пусть приползёт с извинениями, но он не приполз. Ни на второй день, ни на третий, ни когда Тэ уже второй месяц ходил молча и даже спать ложился в толстовке, длинных штанах и носках, не показывая ему ни единого участка оголённой кожи. Выводы стали настолько ясными, что было стыдно даже перед самим собой: Чонгуку он после беременности не нужен, потому что растяжки у него некрасивые, запах стал слабее из-за ребёнка, приобретая молочную ноту, да и вся привлекательность, видимо, пошла к чёрту. Конечно, когда они познакомились на третьем курсе, Тэ был стройнее, активнее, на лице ни единого воспаления и запах такой, что сносит крышу. А сейчас что? Так… второй сорт, не более. Омега, напоминающий себе в зеркале не красивого человека, а кусок засохшего хлеба, который уже засох настолько, что его только на мусорку. И как после такого не навязать себе кучу комплексов, погрязая в загонах настолько сильно, что даже наедине с собой шорты надевать противно? Вот он и закрылся, стал нервным и колючим, уделяя внимание только Сонмину. На альфу он особо не смотрел, толком с ним ни о чём не разговаривал, а тому хоть бы хны: работает и всё, лишь бы на благо семьи, лишь бы приносить хорошие деньги. Да лучше уж в подвале с крысами, но в любви, чем с новой оверпрайс-радионяней и дорогущими врачами на дом, но вот так. В равнодушии и холоде. Тэхён сорвался в день, когда Сонмину стукнуло уже полтора года. Восемнадцать месяцев со дня рождения, восемнадцать месяцев тотального безразличия. Даже цикл течки у него успел восстановиться, хоть и медленнее обыденного, а альфа в тот момент укатил куда-то в командировку, кажется, в Шанхай. Так вот, возвращаясь к тому вечеру, Тэ лениво пылесосил в гостиной, подпевая любимой Бритни, глазами наткнулся на визитку, которая выпала из кармана Чона, когда тот, видимо, уходил на работу.

«Хан Юри — дизайнер интерьеров.

За настоящим искусством звоните по номеру — XXXXX».

И с визитки на него смотрел омега, лет на шесть моложе, вылизанный на все сто. Красивый, очаровательный, идеальный. Сравнить себя с ним не составило труда, потому что именно на фоне такого Тэ себя и считал вторым сортом. Чонгук не изменяет, не может, у них общая брачная метка к тому моменту стоит уже около трёх лет, от чужих феромонов альфу наверняка бы подташнивало, как и самого Тэ… но может, всё-таки? Да, кажется, всё-таки да, потому что в тот вечер Чонгук домой приезжает на два часа позже, а лацкан у него пахнет ебучим сладким какао. Чужим, мать его, запахом. Тэ улыбается, порывы все сдерживает и только под ночь, когда Чонгук уже спит, бронирует на утро себе и Сонмину билеты в Японию. Нахрен ему это всё не сдалось. Одинокая свободная жизнь лучше недо-семейной. Но Чонгук ведь не успокаивается, с его стороны Тэ ситуацию не видел: в одно обычное утро альфа просыпается, уезжает на работу, возвращаясь домой, находит только кольцо и ничего больше. Так разве делается? Чонгук срывается в Японию, долбит в дверь, снимает соседнюю квартиру даже и ничего за полтора года, кроме одного случайного срыва в течку, не добивается. Ни причины, ни разговора, ни понимания всего поступка, только несколько сбитых, спешных поцелуев, после которых Тэхён его вообще шугался.

end of flashback

Целеустремлённость — вещь добротная, а вперемешку с любовью, хоть и такой непонятной, вообще самая сильная. Чонгук делает несколько звонков, выбивает сыну место в хорошем саду, после чего наконец заезжает к Джуну, стараясь обратно к Тэ не сорваться, потому что ноги так и тянут. Тянут так сильно, что Чон по дороге уже трижды ловит себя на вполне ебанутой мысли развернуть машину прямо посреди полосы и поехать обратно в Ильсан. Просто вернуться, снова подняться на этот этаж, встать у двери и долбить в неё кулаком до тех пор, пока Тэхён не откроет. А потом что? Вновь смотреть на это упрямое лицо с поджатыми губами, на тонкие пальцы, что кардиган запахивают так, будто кедр под ткань не просочится, на шею с его меткой, которую хочется зубами заново обвести, и слушать очередное «свали»? Нет, так толку не будет. Чонгук сам это понимает, поэтому только крепче сжимает руль, когда красный свет на перекрёстке задерживает его слишком надолго. Костяшки белеют, на скулах желваки ходят и лицо уже болеть начинает, а в ушах всё равно стоит одно и то же: «— Он проснулся и даже не сразу тебя узнал». Фраза вполне простая, сказанная лишь бы задеть, а сидит под рёбрами как заноза, которую не вытащить. И ведь Тэхён сказал это специально, с размаху, да так, чтобы Чонгук потом весь день это глотал и переваривал, сжимая челюсть. Хуже то, как Сонмин потом сказал своим сонным голосом это тихое: «Отец?..» — с паузой, с этим детским сомнением, потому что память у него по краям подстёрлась. Чон бьёт ладонью по рулю один раз коротко, зло, до глухого звука, отчего машина чуть заметно вибрирует. — Блять, — выдыхает он сквозь зубы. Садик он выбивает быстро, потому что когда Чонгуку очень надо, мир обычно шевелится сам. Один звонок, второй, третий, уже в четвёртом голос на той стороне начинает лебезить чуть быстрее, в пятом его узнают, в шестом спрашивают, удобно ли будет место в хорошей частной группе, где упор на языки, безопасность, нормальную территорию и воспитателей с мозгами, а не с куриным помётом вместо них. Чонгук слушает в пол-уха, коротко задаёт нужные вопросы, уточняет питание, охрану, камеры, медсестру, двор и расстояние до дома. Договаривается так быстро, будто это вообще мелочь какая-то, а не то, над чем Тэхён, скорее всего, собирался сам биться ещё недели две. Потом сидит в машине пару секунд молча, телефон на колени бросает и смотрит в лобовое стекло с абсолютно пустым лицом. Он знает, что Тэ взбесится, не оценит, обязательно скажет, что никто его не просил, что Чонгук опять полез не туда. Скажет ещё тысячу вещей своим красивым, ядовитым ртом. И всё равно Чон это делает, не может не делать, если речь идёт о сыне — он влезет. Если речь идёт о Тэхёне — тем более влезет, даже если тот шипит, царапается, двери захлопывает и строит из себя самого гордого и самодостаточного человека на земле. До дома Намджуна он доезжает уже на голом автопилоте, весь на нервах, с кедром, который сам себя душит изнутри, чтобы не рвануть обратно. Машину паркует чуть криво, захлопывает дверь громче обычного и поднимается к Джуну с таким лицом, будто пришёл не поговорить, а кого-то ударить. Дверь ему, конечно, открывает не Намджун. — Ой, — Чимин замирает на пороге с кружкой в руках, розовый, растрёпанный, в огромной футболке Джуна и домашних штанах с сердечками. — По лицу будто не в гости, а по мою душу. — Отойди, — бурчит Чонгук, проходя внутрь. — Не «здрасте», не «Чимин-а, ты сегодня особенно прекрасен», а сразу «отойди», — омега картинно закатывает глаза и в сторону кухни кричит: — Джуни-и! К нам пришла моя кара! — Я услышал, — доносится из глубины квартиры голос Намджуна. Пахнет кофе, тёплой выпечкой, чем-то сливочным и домашним, спокойно до раздражения и тошноты, потому что у него в квартире пахнет пустотой уже полтора года, и это на фоне собственного утра Чонгука бесит ещё сильнее. Он проходит в гостиную, стягивает пальто, небрежно бросает его на спинку дивана и только тогда замечает, что ладони у него до сих пор чуть подрагивают. От злости ли, от недотраха ли, от Тэхёнова «убери руки», не поймёшь. Намджун выходит из уголка кухни в домашних штанах и серой футболке, очки на носу поправляет, на Чонгука смотрит спокойно, внимательно, как всегда, будто одним взглядом уже половину картины собрал. — Что случилось? — Тэхён вернулся. Чимин, который в этот момент как раз ставит кружку на столик, издаёт какой-то тихий придушенный звук, будто одновременно и виноват, и рад, и в очередной раз мысленно себе хлопает за длинный язык. Намджун только моргает. — Я уже понял. По Чими вчера было видно. — А нельзя было сразу сказать? — Чонгук переводит на него взгляд тяжёлый, очень недобрый. — А тебе бы это помогло? — спокойно спрашивает Джун. — Да. — Нет, — так же спокойно отвечает тот. — Ты бы ночью поехал к нему. Чонгук на это только челюсть сжимает. Чимин одновременно, будто бы вообще не чувствуя опасности, садится в кресло боком, поджимая под себя ноги, и негромко уточняет: — Ты уже к ним ездил, Тэ мне звонил. — Ездил. — И?.. — уточняет Намджун. — Меня выставили за дверь. Пак шипит сквозь зубы и зажмуривается так, будто заранее представлял именно этот вариант. — О-о-ой, ну да… ну да, в принципе, очень в стиле Тэ. — Не беси меня, — предупреждает Чонгук, садясь на диван и раздвигая колени чуть шире, чем надо. Локти упирает в них, ладони сцепляет в замок так крепко, что пальцы хрустят. — Он вообще с ума сошёл. Я только вошёл, а он уже на дыбы. Шипит, рычит, форточки открывает, будто я к нему не как человек приехал, а как ходячая катастрофа. Сонмин проснулся, спросил, кто я. Потом узнал, конечно, но… Дальше он не договаривает. Намджун опускается в кресло напротив, взглядом быстро считывая его лицо. — Тебя задело. — А тебя бы не задело? — Чонгук вскидывает голову резко. — Мой сын на меня смотрит и не сразу понимает, кто перед ним. Это нормально, по-твоему? — Нет, — ровно отвечает Джун. — Но четыре месяца для ребёнка — это много. Особенно в его возрасте. Чонгук только скалится безрадостно. — Спасибо, успокоил. Чимин неловко поджимает губы, пальцем водит по краю кружки, потом всё-таки встревает: — Он не забыл тебя, Чонгук. Просто спросонья растерялся. Не перегибай у себя в голове. — Не лезь. — А я полезу, — тут же бурчит Пак. — Потому что, во-первых, это мой лучший друг. Во-вторых, Сонмини тебя любит. В-третьих, у вас двоих мозга по половинке на каждого, а страдаем почему-то я и Сонмин! Намджун вздыхает, но молчит, потому что спорить с этим бесполезно. Чонгук устало проводит ладонью по лицу, шею разминает, а потом неожиданно сам спрашивает: — Что его так ебёт вообще? Я серьёзно. Полтора года, Джун. Полтора, блядь, года. Я приезжал, стучался, говорил, просил, ждал. Он шипит, убегает, развод требует, дверь перед носом захлопывает. Что у него в голове творится? И вот тут Чимин с Намджуном переглядываются так красноречиво, что Чон сразу выпрямляется. — Что? — голос у него мгновенно становится ниже. — Да ничего, — слишком быстро отвечает Чимин. — Пак. — Ну… — омега кривится, явно уже жалея, что вообще рот открыл. — Просто… у Тэ в последнее время, скажем так, не самый сахар в голове, как мне кажется. — Конкретнее. — Комплексы у него, — влезает Чимин уже тише. — Загоны всякие. Неуверенность. Он мне особо ничего не говорил, но даже по стилю одежды видно! Он себя накрутил до какого-то вообще бреда, если честно. Чонгук замирает, смотрит на него так, будто услышал полнейшую ахинею. — Какие комплексы? — Обычные, — пожимает плечом Пак, но глаза отводит. — Про внешность, запах, тело. Про то, что он якобы уже не такой, как раньше, что после беременности изменился. Что… ну, короче, херни у него в голове много! Чонгук даже усмехается, настолько неверяще, что от этого смешно никому не становится: — Ты сейчас серьёзно? Чонгук переводит взгляд с одного на другого и хмурится так сильно, что брови почти сходятся. — Он красивый. Он не просто красивый, — продолжает Чонгук уже раздражённее, будто ему приходится объяснять очевидное двум слепым людям. — Вы вообще его видели? Это Тэхён. У него лицо такое, что я на него до сих пор нормально смотреть не могу. Глаза эти его ебанутые, ресницы, кожа, ноги, талия… он весь как будто специально был собран, чтобы людей с ума сводить. Какой ещё неуверенный? В чём? Он милый до невозможности, красивый до злости, сексуальный такой, что у меня иногда просто от одного запаха в ушах звенит. Вы о чём вообще? Чимин на этих словах тихо, почти печально фыркает. — Ну вот это всё, дорогой мой, очень классно бы не мне сейчас слушать, а Тэхёну. Чонгук хмурится ещё сильнее. — Я ему и так… И тут же затыкается, потому что «и так» в голове почему-то не складывается ни во что внятное. Он покупал, обеспечивал, приезжал, решал всякие дела и работал. Сына любил, омегу своего просто до одури. Но… говорил ли? Нормально ли смотрел, давал ли вообще понять? Касался ли так, чтобы не просто от инстинкта, не в течку, не в срыве, а по-человечески? Или настолько боялся хрупкого после родов омегу задеть, что совсем слепым стал? Чонгук на этой мысли мрачнеет ещё сильнее, потому что внутри очень неприятно шевелится что-то похожее на догадку, но он её пока от себя отталкивает. — Он не может всерьёз считать себя… некрасивым и из-за этого меня полтора года гнать куда подальше, — всё-таки выговаривает Чон, уже не так уверенно. — Это бред. Тэхён чудесный. — Для тебя да, — тихо говорит Намджун. — А для самого себя, видимо, уже не очень. Чимин поджимает губы и, повертев кружку в ладонях, добавляет: — Ты просто не видел, как он на себя смотрел. И как потом закрываться начал. Там не за один день это всё выросло, Гук, не на пустом месте. Он же с виду громкий, вредный, кусачий, а внутри ранимый! К тому же он рожал! А ты придурок! Суть в другом. Тэхёна сейчас на «ты красивый» не взять просто фактом того, что ты так считаешь. Ему это показать надо. Причём не как альфа, который территории метит, а как альфа, который любит своего омегу и ухаживает за ним красиво. Чонгук поднимает на него взгляд. — Ухаживает? — Да, прикинь, существует такая штука, — Чимин оживает моментально, потому что это уже его тема. — Цветы. Комплименты. Внимание. Нормальные свидания. Подарки не в стиле «я купил тебе кондиционер», а в стиле «я тебя вижу и люблю». Любого омегу можно взять красивыми ухаживаниями, если он тебе не чужой и если там чувства живые, а у вас они живые, даже слепой заметит. Просто ты, Чонгук, романтик уровня кирпич. Намджун кашляет в кулак, пряча смешок, Чонгук же смотрит мрачно, но не спорит, к сожалению, звучит это неприятно логично. — Он меня за цветы пошлёт… — Конечно пошлёт, — жизнерадостно кивает Чимин. — Первый раз и второй обязательно! Может, букетом по лицу съездит! — Очень обнадёживающе. — Зато честно, — Пак отпивает кофе. — Отбиваться-то пусть отбивается, любит же всё равно. Покажи и ты ему, что любишь. У Чонгука моментально вспыхивает перед глазами тот токийский день. Раковина, кухонная столешница и любимая, сладкая карамель, родное горячее тело, что льнуло к нему само, почти в бреду, дрожащими руками за шею держало и шептало что-то совсем не то, что потом орал на трезвую голову. Кровь по венам от одного воспоминания проходит жарче, внизу живота неприятно тянет, и Чон до боли сжимает челюсть. — Не начинай, — предупреждает он глухо. Чимин тут же выставляет ладони, хотя вид у него при этом довольный, как у человека, который попал точно в цель. — Я не начинаю. Я просто говорю, что там не пусто. У тебя, у него — всё ещё не пусто. И если ты реально хочешь не только Сонмина не потерять, но и Тэхёна обратно хотя бы повернуть к себе лицом, тебе придётся шевелиться красиво. Полтора года — это уже срок, да и в Сеуле Тэ наверняка быстро найдёт себе нового, хорошего альфу. В голове у альфы медленно, даже со скрипом, но всё-таки выстраивается что-то новое, не до конца ещё оформленное, уже вполне упрямое. Не просто приезжать по выходным, решать логистику, покупать полезное и закрывать вопросы. Этого, оказывается, недостаточно. Этого мало. Если у Тэхёна реально в голове такая каша, и он правда смотрит на себя и не видит там того, от кого у Чонгука до сих пор темнеет в глазах, значит, оставлять это так нельзя. Вообще никак нельзя. Дело в том, что Тэхён, похоже, сам себя жрёт изнутри, а Чонгук об этом даже не знал. Не додумался, кусок придурка. И от этого в груди поднимается такая злость, что хочется кому-нибудь въебать. Проблема только в том, что бить, кажется, в первую очередь надо было себя, а эту мысль Чонгук пока до конца к себе не подпускает. Стоит на пороге этой догадки, чувствует её, но не заходит. — Он у меня самый красивый, — вдруг говорит Чонгук тихо, уже не им, а будто самому себе. — Самый. И если он реально думает наоборот… — Значит, переубеждай, — пожимает плечами Чимин. — Я ж говорю: красивыми ухаживаниями, вниманием, нормальными словами. И не лезь к нему как бульдозер. Чонгук бросает на него косой взгляд. — Ты меня сейчас учишь, как своего лучшего друга клеить? — А кто, если не я? — Чимин фыркает. — Между прочим, я его знаю дольше. Это я вас в универе познакомил! И вообще, любого омегу можно взять не только деньгами и полезностью, а ещё ощущением, что он желанный, любимый, красивый и не один. Особенно такого, как Тэ. Ему же не кондиционер нужен, господи прости. Ему нужно, чтобы на него посмотрели так, как будто он весь мир. Сказали это. Показали. Понежнее с ним. Ну и цветы, конечно. Лучше большие. Лучше много. Лучше с красивой запиской. Я могу помочь, если что. — Вот именно это звучало особенно страшно, — сухо замечает Намджун. Чимин кидает в него подушкой, но улыбается. А Чонгук впервые за весь разговор чуть откидывается на спинку дивана, смотрит куда-то в сторону, в окно, где день уже давно развернулся по-нормальному, и очень ясно понимает одну вещь: оставлять всё так, как есть, он не собирается, ни с Сонмином, ни с Тэхёном, ни с этим недоразумением, которое у них вместо семьи и брака уже полтора года длится. Может, правда букетом по морде съездит? Ну и пусть. Чонгук ему и цветы принесёт, и слова найдёт, и всё, что понадобится, чтобы этот вредный, красивый до одури омега перестал смотреть на себя чужими глазами, сделает. Потому что Тэхён не проблема, от которой можно устать, Тэ — это вообще всё. Дом, любовь, от которой скулы сводит, и если Чонгук этого за полтора года ему не донёс нормально, потому что мозгов не хватило, значит, теперь будет доносить. Хоть каждый день. — Ладно, — выдыхает Чонгук наконец, поднимаясь с дивана. — Значит, так и сделаем. — Что именно? — тут же оживляется Чимин. Чон поправляет рукав рубашки, берёт со спинки дивана пальто и смотрит уже совсем по-другому. — Много чего, — отвечает он коротко. — Для сына одно, для Тэ — другое. Чимин довольно щурится, будто только этого и ждал. — Ну наконец-то, боже! А то я уже думал, что ты так и будешь всю жизнь ухаживать за омегой как шкаф-купе. Просто бесполезно стоять в комнате! — Завались, — беззлобно бросает Чонгук. Намджун только качает головой, но в уголках губ у него всё равно прячется тень улыбки, а у самого Чонгука внутри впервые за этот день становится чуть тише, потому что теперь у этой ерунды хотя бы есть направление, и Тэхёну, нравится ему это или нет, придётся привыкать.