Папа знает лучше

— Боже… дай мне сил… — бурчит себе под нос Тэ, кончиками пальцев касаясь нежных лепестков красивых белых пионов. Они на ощупь почти невесомые, шелковистые, большие бутоны смотрятся до безумия красиво, так пышно и мягко, что улыбка сама просится на губы, предательски тянет уголки вверх, но вот сам «доставщик» этого букета этой улыбке и мешает. Карамель в воздухе шевелится едва заметно, тонко, будто тоже на секунду повелась на эту красоту, но почти сразу прячется обратно под кожу, стоит Тэхёну поднять взгляд на Чонгука. — Ты совсем ебнулся? Зачем ты мне это принёс? Забирай и свали, опять без приглашения припёрся. — Не заберу. — Чонгук упрямо убирает руки за спину, потому что этот букет ему только что попытались гордо впихнуть обратно. Стоит напротив слишком прямо, слишком спокойно, только кедр вокруг него всё равно выдаёт напряжение: тёплый, густой, тяжёлый, придавливающий пространство подъезда. — Прости, что без приглашения. Это для тебя. Они красивые: увидел эти цветы и вспомнил о тебе, поэтому и приехал подарить. Ты тоже до безумия красивый. Бровь у Тэхёна ползёт вверх так резко, что на секунду лицо у него становится почти комичным. Он моргает совсем растерянно, смотрит на Чонгука так, словно тот самый тупой придурок на свете — безнадёжный, ещё и довольный собой, даже губы чуть приоткрываются, будто омега сейчас скажет что-то особенно едкое, но слов почему-то не находится сразу. — Ты совсем ебнулся, понятно. — Уже не спрашивает, а просто фиксирует диагноз омега с таким видом, будто давно всё про него решил. Тэ ловко обходит Чонгука в два шага и выходит из квартиры, всё ещё держа в руках букет. Тот молча провожает мужа взглядом, хмурится едва заметно и непонимающе замирает, когда Тэ, не сбавляя шага, подходит к соседней двери и стучит в неё костяшками пальцев. Дверь открывается не сразу. Тэхён за это время успевает натянуть на лицо такую ослепительно вежливую улыбку, что Чонгук уже заранее чувствует подвох. — Извините за беспокойство! — голос у омеги становится мягким, почти сахарным, вежливым до скрежета зубов. — Тут курьер перепутал номер квартиры, представляете? Это вам! Он ярко улыбается растерянному соседу и почти насильно впихивает ему в руки белые пионы. Тот только хлопает глазами, явно вообще не понимая, что происходит, что-то мямлит неразборчиво и смотрит то на букет, то на Тэхёна, то на мрачного альфу за его спиной, но сообразить ничего не успевает. Тэхён уже отступает назад, всё с той же ослепительной, фальшиво-милой улыбкой, и как только сосед наконец скрывается за дверью, захлопывая её перед самым носом, на площадке снова повисает тишина. Шатен медленно поворачивается к Чонгуку, скрещивает руки на груди и смотрит на него с откровенным вызовом, подбородок чуть вздёрнут вверх. Взбешённая карамель снова прячется глубже, зато кедр напротив становится гуще, темнее, с отчётливой горчинкой, будто альфа изо всех сил держит лицо и не даёт себе ни сорваться, ни рыкнуть. — Всё, подарил? — сухо интересуется он, чуть склонив голову набок. — Свободен. Сказать альфе нечего: он смотрит на своего мужа тяжёлым, внимательным взглядом, в котором раздражение мешается с чем-то совсем другим, куда более довольным, потому что Тэхён, конечно, вредный, но какой же всё равно красивый. Это даже не вопрос вкуса, не что-то, с чем можно поспорить, это просто факт, от которого у Чонгука внутри всё каждый раз замирает на секунду, а потом начинает двигаться тяжелее, жарче — так, будто ему снова двадцать один, и он впервые видит Тэ в коридоре университета, где тот стоит с кофе в руке, в своём идеальном пальто, и смотрит на мир так, будто ему все должны. Сейчас почти то же самое. Тэхён стоит напротив него, всё ещё скрестив руки на груди, свет из окна подъезда цепляется за тонкую серьгу в его ухе, вспыхивает в серебре короткой холодной искрой. Волосы уложены аккуратно, как у него всегда уложены, ни одна прядь не торчит лишне, только мягко лежит у висков, подчёркивая лицо ещё сильнее, а на губах застыло это знакомое, ядовитое выражение, когда омега уже заранее готов укусить, если он приблизится ещё хоть на полшага. И одет он тоже красиво, даже слишком: свободные светлые брюки сидят на нём безупречно — длинные, струящиеся, подчёркивающие длину ног и узость бёдер; сверху лёгкая рубашка, застёгнутая почти под горло, поверх тонкий кардиган, снова этот чёртов кардиган, который Тэхён в последнее время натягивает на себя так, будто без него вообще не может выйти из дома, будто ткань бронёй способна спрятать от чужих глаз всё то, что он себе навыдумывал. Альфе вдруг становится как-то особенно мерзко, потому что он отчётливо помнит, как раньше Тэхён одевался иначе, не обязательно откровенно, Тэ и без голого тела умел сводить с ума, но как-то свободнее, легче, живее. Рукава закатаны, ключицы открыты, вырез чуть ниже, тонкая кожа на шее видна, линия талии подчеркнута, запястья открытые; если домашняя футболка, то она обязательно сползает с плеча, а мягкие свитера всегда были на голое тело. Всё это не специально даже, не напоказ, а просто потому, что Тэхён тогда не прятался, а сейчас прячется. Чонгук смотрит на застёгнутую рубашку, на кардиган, на то, как Тэхён автоматически запахивает его плотнее, и в груди что-то неприятно тянет. Это не про стиль, больше про загоны, про комплексы, про ту кашу в голове, о которой вчера говорили Джун с Чимином, и чем дольше Чонгук на него смотрит, тем меньше всё это кажется бредом. Да как, блядь, вообще можно смотреть на Тэхёна и видеть в нём что-то недостаточное? У него фигура такая, что у Чонгука до сих пор иногда просто заклинивает мозг, стоит Тэ чуть повернуться боком или закинуть ногу на ногу. Талия всё ещё узкая, изгибы мягкие, правильные, бёдра красивые, линия плеч хрупкая, но не ломкая, а какая-то породистая, и даже сейчас, в этой своей закрытой одежде, он выглядит так, что хочется подойти ближе, провести ладонью по боку, по ткани, проверить, действительно ли он тут, перед ним, или это опять что-то из тех картинок, которыми Чонгук полтора года себя душил по ночам. Тэхён это, конечно, замечает, видит, как на нём задерживаются глаза, и тут же хмурится сильнее. — Всё? — сухо спрашивает он. — Насмотрелся? Чонгук моргает, отлипает от собственных мыслей и только тогда понимает, что они до сих пор стоят посреди площадки как два идиота, а дверь в квартиру всё ещё распахнута. — Нет, — честно отвечает он. У Тэхёна на это раздражённо дёргается уголок губ, и он просто разворачивается, заходя обратно в квартиру, будто этим уже всё сказал. Чонгук, не спрашивая разрешения, заходит следом и дверь за собой прикрывает, пока омега возится у зеркала в прихожей, будто его вообще рядом нет. В квартире пахнет обычным домашним днём, чем-то тёплым и всё той же карамелью, которую Тэхён изо всех сил давит под кожу, но Чонгук всё равно её чувствует, потому что он не кто-нибудь, а его альфа, и малейшая дрожь в этом запахе для него знакома. Тэхён, не обращая на него внимания, поправляет волосы перед зеркалом, быстрым движением проводит пальцами по чёлке, потом по виску, серьгу машинально задевает ноготком, проверяя, на месте ли, поднимает с тумбы ключи, закидывает в сумку кошелёк, детские влажные салфетки, маленькую машинку, видимо, для Сонмина, ещё что-то — всё торопливо, чуть нервно. Чонгук всё равно не уходит, не хочет. Время обеденное, Сонмин в садике, квартира тёплая, Тэхён красивый до помутнения в глазах, и мысль о том, что он сейчас просто снова развернётся и уйдёт, оставив всё как есть, кажется почти физически невыносимой. — Как Сонмину в садике? — спрашивает он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без нажима. Тэхён не отвечает, будто и не слышал вовсе, расстёгивает сумку снова, что-то в ней перекладывает, потом недовольно цокает языком. Чонгук наблюдает за этим секунд пять, а потом всё-таки делает ещё одну попытку: — Он не плакал утром? Тэхён вздыхает носом так, будто его терпение сейчас лопнет к чёртовой матери. Карамель под кожей у него колышется чуть резче, но сам он по-прежнему даже не смотрит в сторону альфы. — Нет, — бросает наконец коротко. — Не плакал. И у Чонгука внутри тут же что-то тихо, почти по-глупому, теплеет. Ну вот, уже отвечает — мелочь, наверное, но после их последних разговоров это почти победа. — Ему понравилось? — продолжает он осторожнее, теперь уже не отводя глаз от зеркала, в котором отражается Тэхён. — Нормально. — Омега пожимает плечом, застёгивая сумку. — Игрушки там хорошие. Воспитательница милая. Он немного цеплялся сначала, а потом увидел конструктор и про меня забыл. На последних словах у него голос всё-таки становится мягче, совсем чуть-чуть, но Чонгук это слышит сразу, и Чонгук, сам того не замечая, почти улыбается. Нормально. Уже целое предложение. Уже почти диалог. — А куда ты собираешься? — спрашивает он и, прежде чем Тэхён успевает огрызнуться, добавляет, потому что мысль вырывается сама: — Тебе очень идут эти брюки. Красивые. И на тебе смотрятся… слишком хорошо. Тэхён в зеркале застывает буквально на долю секунды, совсем крошечную, и если бы альфа не следил за ним так внимательно, он бы, может, и не заметил, но замечает всё: как пальцы омеги, только что уверенно перебиравшие ремешок сумки, на миг сбиваются, как плечи напрягаются, ресницы дрогнули едва заметно, а карамель вдруг вспыхнула теплее, будто сладость на мгновение рванулась наружу, прежде чем её тут же, зло, почти жестоко запихнули обратно. Игнорирует, но феромоны не умеют врать так хорошо, как рот Тэхёна, и Чонгук от этого физически ощущает, как в груди что-то поворачивается — тяжело, с тихим, неожиданным облегчением. — В садик, — отвечает Тэхён так, будто никакого комплимента вообще не было. — За Сонмином. Потом погуляем немного. — Я могу тебя отвезти. — Не можешь. — Почему? — Потому что я не хочу. Чонгук выдыхает через нос, опирается плечом о стену и скрещивает руки на груди. — На чём ты вообще собрался ехать? — Пешком пойду. Тут недалеко. — Это бред. На этих словах Тэхён наконец оборачивается к нему полностью. Взгляд у него уже откровенно злой, но щёки почему-то чуть теплее обычного, и Чонгук бы, может, даже счёл это просто раздражением, если бы не запах. — Что именно бред? — холодно уточняет омега. — То, что ты пойдёшь пешком в такую погоду, а потом ещё с Сонмином обратно — там ветрено. — Чонгук смотрит на него прямо. — Я тебя отвезу. И заберу обратно. — Господи, опять началось, — шипит он, закатывая глаза и отворачиваясь к зеркалу. — Вот это твоё вечное «я лучше знаю». Да отвали ты уже, Чонгук. Я не стеклянный, у меня ноги есть, я ими прекрасно пользуюсь. — Я не сказал, что ты стеклянный. — Но ведёшь себя именно так, будто я развалюсь прямо на лестнице, если без тебя куда-то дойду. — Я просто хочу помочь. — А я просто не просил. Повисает короткая пауза. Чонгук молчит секунду, потом всё-таки пробует зайти с другой стороны: — Мы могли бы потом погулять втроём. Тэхён не отвечает. — Или поесть где-нибудь, — продолжает Чонгук уже тише. — Я хочу побыть с Сонмином. Тэхён смотрит на него внимательнее, будто прикидывает что-то про себя — быстро, молча, со складкой меж бровей, которую Чонгуку, вопреки здравому смыслу, хочется разгладить пальцем. — На выходных побудешь, — говорит Тэхён наконец, всё ещё поправляя ворот рубашки и даже не глядя на него. — В субботу можешь забрать Сонмина. Я всё равно буду с Чимином занят. Чонгук сначала даже не сразу понимает, что именно услышал. — Что? — переспрашивает он, и голос у него выходит слишком быстрым, почти неверящим. — В субботу, — повторяет Тэхён уже раздражённее, вскидывая на него взгляд через отражение в зеркале. — Заберёшь его утром или ближе к обеду, как тебе удобно. Мы с Чимином всё равно будем по делам мотаться, так что можешь забрать его на весь день. Чонгук смотрит на него несколько секунд молча, будто всё ещё ждёт подвоха. — Правда? Ты будешь не против? Тэхён на этих словах хмурится сильнее, будто сам уже жалеет, что вообще дал слабину и предложил это вслух. Брови сходятся к переносице, губы поджимаются, а карамельный феромон дёргается нервно, словно сам омега уже готов взять свои слова обратно просто назло. Чонгук, вместо того чтобы промолчать, вдруг смотрит на него как-то совсем иначе. — Ты такой милый, когда хмуришься, — тихо говорит альфа. Повисает пауза. Шатен замирает так резко, будто его этой фразой не просто задели, а поймали на чём-то слишком личном. — Совсем уже? — бурчит Тэхён, отворачиваясь к зеркалу слишком быстро. — Что ты несёшь вообще? — Правду, — спокойно отвечает Чонгук. — Очень милый. — Замолчи, — тут же огрызается Тэхён, но звучит уже не так остро, как минуту назад. Чонгук замечает это сразу, и уголок его губ едва заметно дёргается вверх. — Ладно, — говорит он почти покладисто, хотя взгляд всё равно остаётся на Тэхёне слишком внимательным. — Значит, в субботу я заберу Сонмина. — Значит, заберёшь, — сухо отзывается омега, подхватывая сумку. — И всё-таки я могу отвезти тебя до садика. — Нет. — Тэхён. — Чонгук, отвали. — Я просто хочу помочь. — А я просто хочу дойти своими ногами, не развалившись по дороге, представляешь? Тут недалеко. — Тогда хотя бы провожу. — Это ещё зачем? — Затем, что не хочу уходить. Тэ на это вновь хмурится, только теперь уже совсем по-другому, как-то растерянно, не знает, куда себя деть.

***

В субботу Чонгук приезжает раньше на все двадцать минут. Сонмин вылетает в прихожую первым, ещё до того, как Тэхён успевает толком договорить своё привычное холодное «он приехал». Он спешно топает маленькими, быстрыми ножками в кедах с яркими шнурками, с рюкзачком за спиной и в панамке, которая чуть съехала набок, и кажется Чонгуку каким-то совсем крошечным и одновременно уже слишком большим. — Отец! — радостно выдыхает мальчик и тут же вцепляется в его штанину обеими руками. Тотальный проигрыш: все его заготовленные спокойные фразы, весь этот взрослый, ровный настрой летит к чёрту, стоит ему только почувствовать, как маленькие ладошки цепляются за ткань, как сын прижимается ближе, поднимая к нему своё круглое личико с сияющими глазами. — Привет, лучик, — говорит он уже совсем другим голосом, присаживаясь перед ним на корточки и поправляя эту панамку двумя пальцами. — Ты меня, я смотрю, сегодня совсем не забыл? Сонмин фыркает так важно, будто его сейчас смертельно оскорбили. — Я тебя никогда не забываю! — Правда? — Чонгук улыбается, и уголки глаз у него впервые за всю неделю становятся мягче по-настоящему. — Тогда это хорошо. — Я с тобой на машинке поеду! — тут же сообщает Сонмин, будто именно это и было самым главным фактом дня. — И музыку будем слушать, и сок купим. И ещё… — он запинается, очень серьёзно зажмуривается, вспоминая, — и можно мне булочку с клубникой? Папа сказал клянчить всё у тебя! — Можно, — кивает Чонгук сразу, хотя по-хорошему надо было бы спросить у Тэхёна, ел ли тот завтрак, не будет ли потом капризов и всё прочее, но Тэхён стоит в дверях квартиры, скрестив руки на груди, с таким строгим лицом, что уточнять вслух ничего не хочется. Омега сегодня снова закрыт с головы до ног: светлый лонгслив, свободные домашние штаны, волосы убраны назад мягко и аккуратно, на запястье часы, на лице абсолютный контроль, и Чонгук, конечно, опять замечает это слишком быстро. Замечает, как Тэхён автоматически проверяет, застёгнут ли рюкзачок у Сонмина, поправляет ему воротник, приглаживает растрёпанную макушку, и делает это так естественно, так привычно, будто весь мир у него давно уже сузился до ребёнка и бытовых мелочей, где для самого себя места почти не осталось. — Он ел кашу, — сухо сообщает Тэхён, не глядя на Чонгука, а только на сына. — Сок не ледяной, сладким его не перекармливай. И крем от солнца в боковом кармане, потому что ты, конечно, сам не догадаешься. — Догадаюсь, — спокойно отвечает Чонгук. — Удиви меня. Сонмин переводит взгляд с одного на другого, явно чувствуя это странное, привычное напряжение, и потому тут же тянет Чонгука за руку, как будто своим детским способом решает, что, если взрослые опять начнут смотреть друг на друга слишком долго, то день испортится. — Пойдём! Чонгук поднимается, берёт рюкзак у Тэхёна из рук, случайно задевая пальцами его пальцы, и омега тут же убирает ладонь, словно обжёгся. — Вечером напиши, когда повезёшь его обратно, — бросает Тэхён. — Напишу. — И не задерживай. — Не задержу. Пауза между ними висит ещё секунду. Тэхён, кажется, хочет сказать что-то ещё, уже даже губы открывает, но вместо этого только наклоняется к Сонмину, целует его в макушку и тихо добавляет: — Веди себя хорошо, малыш. — Я всегда хорошо себя веду! — очень серьёзно отвечает тот. И Чонгук на это почти смеётся, потому что вот уж кто врёт в этом доме совершенно безнаказанно, так это маленький альфочка с невинными глазами. Сонмин в машине болтает без остановки уже через две минуты, пока Чонгук выезжает со двора, аккуратно придерживая одной рукой руль, а другой время от времени подавая назад салфетки, маленькую бутылочку воды, игрушку, которая почему-то нужна именно сейчас, а не через пять минут. — А знаешь, — говорит Сонмин, важно болтая ножками в кресле, — в садике есть мальчик, который всё время жуёт рукав! — Это талант, — серьёзно кивает Чонгук. — И как его зовут? — Минхо. Он странный. — А ты, значит, нет? — Нет. Я красивый! И самый послушный! У Чонгука от этого ответа уголок рта дёргается вверх сам собой. — Это у тебя, конечно, от папы. — И от тебя! — тут же возмущается Сонмин. — У тебя тоже лицо красивое! — Спасибо, — сухо говорит Чон, стараясь не засмеяться в голос. — Очень ценное мнение, Сонмин-и. Они заезжают за соком и клубничной булочкой, как и было обещано, потом Чонгук покупает ещё маленькую коробочку винограда, детский йогурт и упаковку влажных салфеток, потому что с ребёнком в машине всегда каким-то волшебным образом всё оказывается липким, сладким и не там, где должно быть. Сонмин ест на заднем сиденье с такой сосредоточенностью, будто выполняет государственную миссию, под музыку тихо подпевает какой-то дурацкой детской песне, которую Чонгук включил ему с телефона. — Я скучал по тебе, — сообщает он вдруг, доедая булочку и облизывая палец. — Я тоже, лучик, — отвечает он после короткой паузы. — Очень. — Почему ты не приезжал каждый день? Вопрос прилетает следом, сразу, почти беззлобно, из чистого детского любопытства, но по рёбрам всё равно бьёт достаточно сильно, чтобы Чонгук чуть медленнее моргнул. — Потому что… — он выдыхает через нос, не отрывая взгляда от дороги, — у взрослых иногда всё сложно получается. — Это глупо, — тут же решает Сонмин. — Согласен. Они едут сначала в парк у реки, где уже тепло, солнечные пятна лежат на дорожках, пахнет сладкой ватой, травой, кофе навынос и детским смехом, и Сонмин, выскочив из машины, сразу превращается в маленький сгусток энергии, которому срочно нужно вообще всё. Нужно на горку, на качели, необходимо обязательно посмотреть на собаку и самому нести сок. Нужно рассказать отцу про камень, который похож на динозавра, нужно, чтобы Чонгук обязательно посмотрел, как он умеет прыгать с бордюра. Чонгук смотрит на всё, на каждую мелочь, сидит рядом на корточках, когда Сонмин показывает ему жука на стволе дерева, ловит его, когда тот слишком самоуверенно лезет на высокую деревянную лестницу, и вытирает ему ладони после мороженого. Он покупает маленькому мыльные пузыри, потому что на словах: — Пожалуйста! Они радужные! Устоять невозможно в принципе. Потом помогает эти самые пузыри пускать, и Сонмин визжит так счастливо, что у Чонгука внутри всё ноет одновременно от радости и какой-то тупой, тяжёлой вины за то, сколько всего этого он уже пропустил. — Смотри! — кричит ребёнок, когда один особенно большой пузырь взлетает в воздух, переливаясь. — Он как планета! Они обедают в маленьком семейном кафе неподалёку от парка, Сонмин с удовольствием макает картошку в соус, болтает ногами под столом, спрашивает, можно ли ему потом посмотреть рыбок, и Чонгук, конечно, соглашается, потому что на всё, что сейчас исходит от этого ребёнка, внутри срабатывает только одно: да. Да, можно. Да, всё, что хочешь. Они действительно идут смотреть рыбок, и Сонмин стоит перед ними, распахнув рот так искренне, что Чонгук невольно снимает это на телефон. Потом они покупают маленькую машинку, снова едут кататься по городу, и Сонмин, уже уставший, чуть тише обычного, сидит сзади, обнимая эту машинку одной рукой, и смотрит в окно на улицы, на людей, на вывески, а музыка играет вполголоса, не мешая. — Отец? — Мм? — А когда я вырасту, у меня тоже будет настоящая машина? — Если будешь хорошо себя вести. — Тогда не будет, — честно признаётся Сонмин и вздыхает. Чонгук смеётся. — Ничего, купим тебе машину с учётом характера. К семи часам ребёнок уже заметно клюёт носом, но держится упрямо, потому что день слишком интересный, чтобы вот так бесславно его проспать. Они заезжают ещё за соком, потом просто катаются по улицам под музыку, и Сонмин наконец начинает тише говорить, медленнее моргать, голову к окну склоняет, но всё ещё держится, всё ещё хочет быть в этом дне до конца. — Мне понравилось с тобой, — бормочет он, глядя куда-то вперёд. — Мне с тобой тоже, — отвечает Чонгук. — Мы ещё поедем? — Конечно. — Обещаешь? — Обещаю. Сонмин на это довольно кивает и наконец, видимо, решает, что можно позволить себе чуть-чуть устать. Под вечер город становится мягче, золотистее, свет ложится по стеклу тёплыми полосами. Альфочка жмётся щекой к ремню кресла, моргает лениво и наконец признаётся: — Я устал. — Вижу, — улыбается Чонгук. — И скучаю по папе! Вот тут у него голос уже совсем сонный, мягкий, с детским беззащитным теплом, от которого у Чонгука сердце непроизвольно сжимается. — Скоро отвезу тебя домой, — тихо говорит он. — Передашь папе привет от меня. Сонмин почему-то не отвечает сразу, сидит молча несколько секунд, глядя перед собой, маленькими пальцами машинку по коленке катает туда-сюда, будто собирается с мыслями, поднимает глаза на отражение отца в зеркале заднего вида, и Чонгук вдруг чувствует, как внутри всё заранее напрягается. — Чего ты, лучик? Сонмин облизывает губы, вздыхает совсем тихо, по-взрослому почти, и спрашивает: — Почему в садике у всех есть папа и отец… а у меня только папа… а по выходным отец? В машине становится так тихо, что слышно только шорох шин по дороге. Чонгук не отвечает сразу, у него не выходит, фраза эта слишком простая, сказанная этим маленьким, усталым голосом почти без обиды, как чистый факт, который ребёнок заметил и теперь пытается понять, а у Чонгука от этих слов под рёбрами всё проворачивает тупым ножом. Он просто спрашивает, потому что ему правда непонятно, почему у других как-то иначе, почему у кого-то папа и отец забирают из садика вместе, почему у кого-то оба приходят на утренники, почему у кого-то это норма, а у него папа дома и отец по выходным, как будто так и надо. Альфа медленно выдыхает через нос, и голос, когда он наконец заставляет себя заговорить, остаётся ровным, настолько мягким, что в обычный день сам бы себя за него не узнал. — Потому что… мы с папой большие дураки, — говорит он тихо. — И у нас пока не очень хорошо получается всё делать правильно. Я обидел папу, и теперь у нас не выходит помириться. Сонмин хмурит бровки. — Вы поругались? — Да, — честно отвечает Чонгук. — Сильно. — Очень-очень? — Очень-очень. Ребёнок смотрит в окно, потом снова на него через зеркало. — А помиритесь? Папа тебя простит? — Я очень этого хочу, — говорит он наконец. — Я тоже хочу. Я люблю тебя, — бормочет Сонмин, глядя на свою игрушечную машинку. — И папу люблю. Чонгук сглатывает. Да что же это за маленькое откровение такое, которое берёт и просто в ладони ему ложится, беззащитно, доверчиво, и при этом давит больнее любого взрослого разговора? — Нам тоже нравится быть рядом с тобой, — отвечает он, чуть хриплее, чем хотел. — Очень нравится. И мы тебя безумно любим. — Но я хочу не только со мной, — вдруг уточняет Сонмин с той убийственной детской прямотой, от которой ни спрятаться, ни отбиться невозможно. — Я хочу, чтобы вы друг с другом тоже! Чонгук закрывает глаза на долю секунды, пока машина стоит на светофоре. Всё это давно уже не только про них с Тэхёном, не только про обиды, недотроганную любовь и полтора года упрямого ада. Это ещё и про маленького мальчика на заднем сиденье, который уже всё чувствует, всё видит, всё складывает по-своему и при этом всё равно любит их обоих так безусловно, что от этого хочется завыть. — Я постараюсь, — говорит Чонгук очень тихо. — Ладно? Правда постараюсь. Сонмин, кажется, удовлетворяется и этим, он кивает сонно, голову набок укладывает и через пару минут уже почти дремлет, всё ещё сжимая в пальцах маленькую синюю машинку. Когда они подъезжают к дому, Чонгук ещё какое-то время сидит неподвижно, не выключая двигатель, смотрит на подъезд. Сонмин просыпается не сразу, его приходится будить очень осторожно, поглаживая по волосам и тихо зовя по имени, а потом брать на руки, потому что сам он, конечно, уже не дойдёт: слишком устал, слишком вымотался, слишком маленький ещё для такого большого дня. Он устраивается у Чонгука на плече совершенно доверчиво, тёплый, сонный, пахнущий детским шампунем, чуть-чуть уже своим собственным, мягким феромоном, что отдалённо напоминает их общий с Тэ запах, и у Чона от этого снова в груди всё ведёт. Дверь открывает Тэхён, он в мягкой кофте, с собранными кое-как волосами, с внимательным, почти мгновенно цепким взглядом, которым он сначала проверяет лицо сына, потом руки, колени, щёки, рюкзак, и только после этого переводит глаза на Чонгука. — Уснул уже? — спрашивает он тихо. — Да. Тэхён отступает, пропуская их внутрь, и Чонгук проходит в квартиру медленно. Сонмин, почувствовав родной запах дома, сонно шевелится и бормочет уже почти в полусне: — Пап… Тэхён тут же подходит ближе, ладонью по спине его гладит, мягко, привычно, и лицо у него меняется моментально на что-то бесконечно тёплое и нежное. — Я здесь, маленький, — шепчет омега. Если бы Сонмин сейчас снова спросил, почему у других детей папа и отец есть рядом, а у него нет, он бы уже не смог отделаться никакими осторожными фразами. Потому что ребёнок прав, это ненормально, так быть не должно. Тэ осторожно забирает у него Сонмина на руки, поправляет съехавшую с плеча кофту, и Чонгук почему-то не уходит сразу, стоит в прихожей, смотрит на них обоих. Тэхён, наверное, что-то считывает по его лицу, потому что хмурится едва заметно. — Что? — Он скучает, — говорит альфа наконец тихо. — По нам обоим сразу. И Тэхён на этих словах застывает, глаза опускает к сонной макушке сына, будто только так и может выдержать этот разговор. Он уносит Сонмина в детскую, одна ладонь под спиной, вторая под коленями, щекой чуть касается тёплой макушки, пока ребёнок сонно сопит ему куда-то в шею, мягкий, тяжёленький, весь уже почти расплывшийся в полудрёме. Домашний свет ложится по ним тепло, приглушённо, и Чонгук, всё ещё стоящий в прихожей, смотрит на эту картину так, будто у него перед глазами не обычный вечер, а что-то почти недосягаемое, слишком родное, чтобы выдерживать спокойно. Он должен уйти, наверное. Должен кивнуть, развернуться, выйти за дверь, сесть в машину, вернуться в свою тихую, пустую квартиру, где никто не бросает на тумбу маленькие носки, не забывает в ванной игрушечную лодочку, не хнычет по утрам, не бурчит себе под нос, помешивая что-то на плите, и не пахнет домом так, что от одного вдоха рёбра сводит. Чонгук не уходит, он молча снимает пальто, почти незаметно, чтобы Тэхён не успел развернуться и рявкнуть своё привычное «ты чего ещё здесь?», и оставляет его на диване в гостиной, будто это не наглость, а что-то само собой разумеющееся. Из детской доносится мягкий шорох, звук открытого шкафа, альфа подходит ближе бесшумно и останавливается у дверного проёма, не заходя внутрь, не нарушая границы, просто оставаясь там, где ещё можно быть и при этом не получить по лицу. Тэхён уже усадил сына на край кровати и стягивает с него кофту осторожно, через голову, придерживая за подбородок, чтобы не зацепить уши. Сонмин послушно поднимает руки, глаза у него уже совсем мутные от сна, голова клонится набок, но он всё равно что-то бормочет про свою синюю машинку, которую, конечно же, нельзя оставлять где попало. — Я положу её рядом, — тихо обещает Тэхён, и голос у него мгновенно меняется с холодного на бесконечно мягкий, тёплый, такой, от которого у ребёнка даже плечи расслабляются сразу. — Давай, кроха, ручки вверх. Он переодевает его в пижаму спокойно, снимает один носок, потом второй, ладонью гладит щиколотку, когда Сонмин сонно дёргает ножкой, помогает влезть в штанишки с маленькими облачками, застёгивает верхнюю пуговку на кофточке. Тэ красивый всегда, но вот такой, домашний, в мягкой кофте, с растрёпанными сильнее обычного волосами, с серьгой, которая поблёскивает, когда он наклоняется к сыну, Тэхён для Чонгука вообще невыносим. Это и есть дом, обиженный и раненый, который Чонгук потерял. Тэ садится на край кровати, подоткнув одеяло ребёнку под бочок, ладонью гладит его по волосам, проводит костяшками по круглой щеке, а потом наклоняется и целует: сначала в лоб, потом в нос, потом в одну щёку, в другую, совсем легко, будто собирает все эти маленькие поцелуи в какой-то свой вечерний ритуал, без которого Сонмин уже и уснуть не может. У Чонгука от этого что-то дёргается так болезненно, что он невольно отводит взгляд в сторону. Потому что ему тоже хочется. Не в каком-то пошлом, неуместном смысле, нет, не сейчас, не в эту секунду, а по-человечески, тупо, голодно, почти жалко: чтобы и его вот так поцеловали в лоб, в щёку, в нос, чтобы эти мягкие пальцы коснулись его лица не в ссоре, не в толчке, не в попытке отпихнуть, а просто так. По знакомой тёплой привычке. В животе сворачивается горячая, мутная вина, почти тошнотворная. Да с хуя ли вообще? С чего бы ему это заслужить? После полутора лет тишины, в которой он, конечно, тоже захлёбывался, тоже выл, тоже ездил, стучал, пытался, но ведь и проёбывался так, что исправлять теперь, кажется, не на одну неделю. После всех тех моментов, где надо было говорить, а он молчал. Где надо было смотреть внимательнее, а он думал, что и так всё ясно. Где надо было не просто решать, обеспечивать, привозить, покупать, а быть рядом как человек, не только защищая и закрывая бытовые вопросы, но и любя — ртом, глазами, руками, словами, вниманием. Чонгук сам себе сейчас кажется таким кретином, что хочется врезать кулаком по стене, а не стоять здесь в тишине и пялиться, как Тэхён сына укладывает. Тэ, убедившись, что малыш уже не проснётся, ещё раз целует его в макушку, тихо что-то шепчет, и только после этого поднимается с кровати, оборачивается и сразу же натыкается на брюнета. Взгляд у него становится прохладнее почти мгновенно, хотя усталость в нём всё равно остаётся. — Ну, что уставился? — шепчет Тэхён уже в коридоре, закрывая дверь в детскую почти до конца. — Представление закончилось. Давай, езжай уже. Чонгук, уже понявший, что, если дать Тэхёну хотя бы лишнюю секунду подумать о том, что он здесь лишний, тот вцепится в эту мысль зубами и вытолкает его за порог быстрее, чем он успеет вдохнуть, успевает перехватить момент. Он просто идёт за ним в кухню и, будто между делом, сразу цепляется взглядом за стол. Ноутбук раскрыт, несколько листов лежат неровной стопкой, и ручка брошена поперёк тетради. Чай в кружке остыл уже наполовину, на краю засох тонкий след от губ, рядом с клавиатурой словарь, какие-то заметки, выделенные строчки. — Ты нашёл себе удалёнку? — спрашивает Чонгук как можно ровнее, пока Тэхён машинально начинает убирать кружку в раковину. — Теперь переводчиком работаешь? Омега пожимает плечом, не оборачиваясь: — Да. Работаю. — Ты молодец, — говорит Чонгук спокойно, проходя взглядом по листам. — Никто в тебе и не сомневался. Тэхён на этих словах только хмыкает себе под нос и открывает шкафчик, доставая новую кружку, будто старая его чем-то раздражает. — С деньгами всё нормально? — спрашивает Чонгук следом, уже тише. — Вполне. — У меня не было сомнений, что ты во всём сможешь справиться сам. — Я тебя не спрашивал. — Я и не ждал, что спросишь. Омега щурится, явно прикидывая, не стоит ли всё-таки начать уже привычный скандал, но сил, видимо, после долгого дня у него не так уж много, поэтому он только отворачивается обратно и принимается зачем-то перекладывать бумаги, хотя и сам понимает, что делает это просто от раздражения. За эти полтора года одиночество альфу сожрало так, как он сам не признавал даже мысленно. Потому что квартира без Тэхёна — не квартира, а коробка. Потому что тишина без Сонмина — не отдых, а какая-то больная издёвка. Потому что он за всё это время ни разу даже не подумал по-настоящему найти кого-то другого, притащить в кровать случайного омегу, утонуть в чужом запахе на одну ночь, разрядиться хоть как-то. От одного представления становилось мерзко, тянуло блевать. Ему нужен был только его вредный, красивый омега, который сейчас стоит у раковины и делает вид, что Чонгука в его кухне не существует. — Мы поужинали, — говорит Чонгук наконец, уже зная, что, если продолжит молчать, Тэхён вспомнит о своей задаче выставить его вон. — Лапшу с бульоном ели, картошку. Сонмин сначала нос воротил, а потом у меня же и доедал из тарелки. Сок пил. Йогурт съел. Булочку ещё днём. — Понятно, ты его откормил. Он сильно устал, чем занимались? — отзывается Тэхён, всё так же не глядя на него. — В парке были. Пузыри пускали. Рыбок смотрели. Машинку ему купил синюю, она у него под боком сейчас. — Я видел. Как он себя вёл? — Не капризничал особо. Только один раз обиделся на голубя. У Тэхёна уголок губ дёргается в лёгкой усмешке. — Голубя? — переспрашивает он уже тише. — Голубь оказался не ручной и не оценил великой любви, — сухо поясняет Чонгук. — Сонмин был оскорблён. Тэхён фыркает носом, почти беззвучно, и ставит чайник. — А ты? — спрашивает альфа спустя секунду. Тэхён оборачивается непонимающе. — Что я? Есть в его реакции что-то такое, совсем маленькое, почти незаметное: растерянность, сбой, как будто вопрос выбил его из заранее выстроенной линии обороны. Чонгук смотрит внимательнее. — Ты чем ужинал? — спрашивает он просто. Этого оказывается достаточно. Тэ на миг замирает, взгляд у омеги скользит мимо него, не задерживаясь, пальцы поправляют край полотенца на столе без всякой необходимости, карамель становится глуше. Ничем, думает Чонгук почти сразу. — Отвали, — бросает Тэхён слишком быстро. — Это не твоё дело. Чонгук выпрямляется медленно, взгляд у него тяжелеет. — Ты не ел? — спрашивает он уже без привычной мягкости, потому что внутри мгновенно поднимается тревога, перемешанная с виной, от которой под рёбрами начинает жечь. — Я сказал: не твоё дело. — Тэхён. — Что? — рявкает тот уже тише, чтобы не разбудить ребёнка, но от этого не менее остро. — Сейчас начнёшь ещё и с едой меня контролировать? Мало тебе всего остального? — Я не контролирую. — Конечно. Ты просто стоишь у меня на кухне в десять вечера и спрашиваешь, что я ел, потому что тебе внезапно стало не всё равно? И ведь действительно внезапно. Раньше он был идиотом, который думал, будто, если забота у него выражается делами, деньгами, решениями и закрытыми вопросами, то этого достаточно. Будто не надо отдельно замечать, ел ли Тэхён, спал ли, что у него с головой, почему он худеет, почему кутается в эти свои кардиганы, почему запах стал тише, почему глаза иногда устают так, будто он не просто работает, а выживает. Чонгук смотрит на него и ощущает, как чувство вины вновь поднимается тяжёлой, липкой волной, почти до горла. Потому что всё это — следствие. Тэхён, возможно, правда не ел, стоит такой красивый, тонкий, закрытый, с напряжённой шеей, с упрямо поднятым подбородком, и Чонгук вдруг слишком ясно видит не просто его вредность, а загон. Стыд за тело и контроль, пища, которую проще пропустить, чем потом чувствовать себя ещё хуже. — Настолько плохо? — спрашивает он очень тихо. Тэхён сначала даже не понимает, о чём он, лицо у него меняется резко, сразу. — Не лезь туда, куда тебя не звали, — выдыхает омега сквозь зубы. — Серьёзно. Просто не лезь. — Ты не поел. — Да какая тебе разница? Тэхён сам ненавидит этот вопрос, он звучит оборонительно и глупо, омега и сам понимает, как это выглядит, и ему проще огрызнуться, чем выдержать хоть чьё-то беспокойство по этому поводу. Чонгук проводит ладонью по лицу медленно, грубо, будто хочет соскрести с себя собственную тупость последних полутора лет. — Разница такая, что я нихуя не видел, — говорит он глухо. — Или видел и не понимал, на что смотрю. Тэхён на этих словах только горько, коротко усмехается. — Какая неожиданность. — Не надо. — Что не надо? — он вскидывает на него глаза. — Не надо напоминать тебе, что ты всё это благополучно проебал? Не надо делать вид, что сейчас резко прозрел? Очень вовремя, Чонгук. Прямо ахуенно вовремя. Тэ месяцами жрал себя изнутри, пропускал еду, смотрел в зеркало так, как нормальные люди на себя не смотрят, кутался в одежду, пытался исчезнуть внутри собственного тела, а Чонгук либо не замечал, либо замечал не то. — Блять, — выдыхает Чонгук, опуская взгляд. — Я… настолько был уверен, что всё делаю правильно, что даже не понял, до чего тебя довёл, малыш. Тэхён молчит. Просто молчит, глядя на него только с усталостью, раздражением и чем-то совсем больным в глазах. Чайник щёлкает, закипев. — Я не слабый, — говорит Тэхён спустя паузу, очень тихо и очень ровно. — И не беспомощный. Я работаю, воспитываю ребёнка и сам со всем справляюсь. — Я знаю. — Тогда не смотри на меня так, будто я сейчас рассыплюсь. — Я не думаю, что ты слабый, — говорит он тихо. — Я думаю, что ты слишком долго всё тащил один. И я, как последний мудак, дал тебе это делать. У Тэхёна дёргаются ресницы, он отворачивается первым. — Иди домой, Чонгук, — выдыхает уже тише, без прежнего рыка. — Хватит на сегодня. От этого больно, потому что поздно и мало. — Я завтра напишу, — говорит он на выходе из кухни. Тэхён устало прикрывает глаза на секунду, сил спорить уже нет. — Делай что хочешь. Чонгук стоит ещё мгновение, глядя на его профиль. Альфе хочется его согреть, накормить и собрать по кускам всё то, что он сам когда-то недоглядел. Получится ли, если всё уже настолько глубоко?