Аверс и Реверс

Девять дней в седле. Девять дней ада. Деймон больше не считал, сколько раз его вырвало. Сначала он пытался запоминать — семь, да, в первый день было семь, но потом счет потерял смысл. Его трясло, как в лихорадке, хотя жара не было. Голова раскалывалась так, что каждое движение коня отзывалось в черепе новой вспышкой боли. Перед глазами плыло, воздух казался то слишком горячим, то ледяным, и только чудовищным усилием воли он держался в седле, когда любой другой человек давно бы рухнул. Но Деймон не падал. Деймон не позволял себе падать. Каждое утро, когда лагерь просыпался, он уже сидел на коне — серый, как полотно, с темными кругами под глазами и пересохшими губами, но прямой. Каждый вечер, когда колонна останавливалась на ночлег, он сползал с седла сам, никому не позволяя прикоснуться к себе, и уходил в шатер, где падал на походную кровать и лежал, глядя в потолок, пока боль не становилась хотя бы терпимой. Мейкар сходил с ума. Деймон видел это краем глаза — как его брат, суровый, жесткий, несгибаемый Мейкар, превратился в наседку. Он маячил рядом постоянно: то слева, то справа, то чуть позади, всегда на расстоянии вытянутой руки, всегда готовый подхватить, если Бейлор начнет заваливаться в седле. Он подъезжал на привалах с кубком воды, с куском хлеба, с тревожным взглядом, который не мог спрятать за маской невозмутимости. Он спал в соседней палатке и, кажется, просыпался каждый раз, когда Деймон ворочался на своей постели. — Брат, — говорил Мейкар на третий день, когда Деймона вырвало прямо с коня, и он едва удержался в седле, вцепившись в луку побелевшими пальцами. — Брат, ради всех богов, дай мне помочь тебе. Хотя бы спешиться. Хотя бы… — Отойди, — Деймон выплюнул эти слова вместе с желчью, обжигающей горло. — Я сказал — я еду сам. Мейкар отъехал. Но недалеко. И взгляд его, полный боли и вины, остался. На пятый день Деймон поймал себя на мысли, что почти привык к этому присутствию. Почти. Мейкар был убийцей — Деймон не забывал об этом ни на секунду. Но Мейкар был также братом, который готов был разбиться в лепешку, лишь бы искупить свою вину. И это… это Деймон понимал. Он сам был таким. Он убил своего племянника — нет, не убил, зарубил в честном бою, но Эймонд был сыном Алисенты, а значит, врагом. Но если бы он по ошибке убил Визериса? Если бы его рука нанесла удар, от которого его брат, его кровь, его единственный настоящий родственник в этом мире, рухнул бы замертво? Он не знал. И не хотел знать. Валарр был другим. Валарр не лез с советами, не пытался помочь, не смотрел с той удушающей жалостью, от которой Деймона тошнило сильнее, чем от боли. Молодой принц просто был рядом. Ехал чуть сзади и справа — место оруженосца, защитника, тени. Его разноцветные глаза — такие же, как у Бейлора — постоянно были устремлены на отца. Он не говорил ничего, потому что знал: отец не примет помощи. Но он был готов. Всегда готов. И в этом молчаливом присутствии было что-то такое, что Деймон не мог назвать — но что грело его вопреки всему. Джейс, — подумал он на шестой день, когда Валарр молча подал ему флягу с водой, не дожидаясь просьбы. — Джейс был таким же. Таким же ответственным. Таким же преданным. Таким же… хорошим. Мысль о Джекейрисе, погибшем в битве при Глотке, пронзила его как удар копья. Деймон не был там. Он был в Харренхолле, когда Вермакс упал в воду, пронзенный арбалетными болтами. Он не успел. Не смог. Не защитил. Дейрон Таргариен, старший сын Мейкара, прозванный Пьяницей, ехал в повозке и молчал. Деймон заметил его не сразу — на второй день, когда колонна остановилась на привал, и из крытой повозки, нагруженной припасами и мягкими перинами, выбрался тощий молодой человек с шапкой спутанных русых волос и кожей нездорового желтоватого оттенка. Он хромал — у него была сломана нога, и он опирался на костыль, но даже через боль было видно: этот парень смотрит на мир так, будто видит что-то, чего не видят другие. Вторая Хелейна, — подумал Деймон, и мысль эта была горькой и точной. Хелейна. Его племянница. Жена Эйгона Узурпатора. Мать детей, убитых по его приказу — нет, не по его приказу, он приказал отомстить за Люцериса, но разве он мог знать, что Кровь и Сыр убьют мальчика на глазах у матери? Он не хотел этого. Он не хотел, чтобы Хелейна сошла с ума. Но это случилось. Из-за меня. Деймон отогнал воспоминание. Слишком больно. Слишком свежо, даже спустя годы. Хелейна была невиновна. Она была просто женщиной, которая любила своих детей, и которую война превратила в тень. И этот парень — Дейрон Пьяница — был такой же тенью. Он не участвовал в Суде Семерых — нет, он сдался почти сразу, испугавшись боли и крови. Он пил, потому что боялся реальности. Он видел вещие сны, потому что его разум был слишком тонок для этого жестокого мира. И он смотрит на меня, —заметил Деймон на третий день, когда их взгляды встретились на короткое мгновение. — Смотрит так, будто знает что-то, чего не знаю я. Дейрон действительно смотрел. Неотрывно, исподлобья, как побитая собака, которая не может понять, что за человек заступил на место ее прежнего хозяина. Он видел, как Бейлор — его дядя, который всегда был мягким и терпеливым, — превратился в кого-то другого. В кого-то с металлическим голосом и ледяным взглядом. В кого-то, кто ехал на коне с проломленной головой и не жаловался, когда его рвало кровью и желчью. Он что-то понимает, — подумал Деймон с холодной тревогой. — Не знает, но чувствует. Такие, как он — сломанные, тонкие, видящие сны — они всегда чувствуют. Он избегал Дейрона. Не потому, что боялся — Деймон не боялся никого и ничего. А потому, что не хотел давать лишних поводов для подозрений. Пьяница, которого никто не воспринимал всерьез, мог случайно обронить слово, которое посеет семя сомнения в чужом уме. А Деймону сейчас меньше всего нужны были сомнения. Эйрион — Яркое Пламя — ехал в другой повозке. И не высовывался. Деймон видел его только раз — мельком, когда принца пересаживали из одной повозки в другую после очередной остановки. Эйрион был красив. Серебристо-золотые волосы, бледная кожа, густо-лиловые глаза. То, как Таргариены должны выглядеть. Как выглядел он сам когда-то, до того, как стал Бейлором. Но в этих глазах было что-то неправильное. Что-то пустое и одновременно горячее, как пламя, которое вот-вот вырвется наружу и сожжет все вокруг. Безумный, — понял Деймон. — Безумный, как те, о ком поют песни. Как Мейгор. Как те, кто слышит голоса и верит, что они — драконы в человеческом обличье. Он вспомнил рассказы Бейлора — обрывки чужих воспоминаний, всплывающие в сознании, как трупы из болота. Эйрион ломал пальцы кукольнице. Эйрион бросал котят в колодец. Эйрион приходил по ночам к маленькому Эггу и тыкал ножом между ног, обещая сделать из него "сестричку". И при этом он был само благородство в присутствии отца. Монстр, — подумал Деймон. — Монстр в красивой оболочке. Таких надо убивать при рождении, чтобы не мучились ни они, ни окружающие. Он сжал поводья так, что перчатки затрещали по швам. В его время он бы уже нашел способ избавиться от такого "племянника". Упал с лошади. Утонул в реке. Порезался бритвой во время бритья. Столько способов отправить человека в могилу, не запачкав рук. Но сейчас он не мог. Потому что Бейлор не был убийцей. Бейлор был милосердным. Бейлор прощал. Проклятье, — выругался про себя Деймон. — Проклятье этому телу с его дурацкой моралью. На деятый день Мейкар настоял на длительной остановке. — Бейлор, ты не железный, — сказал он, спешиваясь и подходя к брату. В его голосе звучала мольба, которую он сам, вероятно, не замечал. — Ты три дня почти не спал. Ты ничего не ешь. Если мы продолжим в том же темпе, ты не доедешь до Летнего Замка. Ты упадешь с коня, и тогда я… Он замолчал, не договорив. Деймон знал, что он хотел сказать: "И тогда я никогда себе этого не прощу". — Сколько времени нам еще ехать? — спросил Деймон. Голос его был сухим, как старая кость. — Четыре дня. Может, пять, если погода испортится. — Четыре дня, — повторил Деймон. — Хорошо. Останавливаемся на ночь. Но завтра я еду дальше. И послезавтра. И после. Я не собираюсь валяться в этой проклятой повозке, как какой-нибудь… Он хотел сказать "как Эйрион", но сдержался. Слишком опасно. Слишком близко к правде. Мейкар кивнул. Его лицо было напряженным, но в глазах мелькнуло облегчение — маленькая победа, на которую он не надеялся. Они разбили лагерь у небольшой речушки, в тени старых дубов. Слуги разожгли костры, расстелили одеяла, достали припасы. Деймон сидел у огня, завернувшись в плащ, и смотрел на пламя. Огонь был живым. Он танцевал, переливался, бросал тени на лица людей, которые его окружали. Деймон любил огонь. Огонь не лгал. Огонь не предавал. Огонь был ближе к драконам, чем все эти люди с их интригами и слабостями. — Ваше высочество, — голос Дейрона вырвал его из задумчивости. Деймон поднял голову. Молодой человек стоял в нескольких шагах от костра, опираясь на костыль. Его русые волосы спутались от ветра, лицо было бледным, глаза — темными, с каким-то странным, нездешним блеском. — Чего тебе? — спросил Деймон. Не грубо — так, как Бейлор спросил бы у племянника, которого не очень жаловал, но не мог игнорировать. — Вы изменились, — сказал Дейрон. Просто. Без обиняков. Без попытки смягчить слова. — Я не знаю, помните ли вы, каким были до удара. Но я помню. Я помню, как вы смотрели на людей. Как говорили с ними. Вы были… мягче. А теперь… Он замолчал, подбирая слова. — А теперь? — Деймон смотрел на него в упор. В его разноцветных глазах — светло-фиолетовом и карем — отражался огонь костра. Глаза горели. Не так, как у Эйриона — безумным огнем. А так, как горит сталь на солнце. — А теперь вы похожи на меч, — сказал Дейрон. — На меч, который только что вынули из ножен. И который не знает, куда его вложат. Деймон усмехнулся. Коротко, холодно, не по-бейлоровски. — Может быть, я просто устал, — сказал он. — Может быть, когда человек чуть не умирает, он меняется. Это не преступление, племянник. Дейрон покачал головой. — Я видел сон, — сказал он. — За день до того, как вы очнулись. Мне снилось, что черный дракон упал в озеро. А когда вынырнул, из воды поднялся не он. Поднялся красный. В лагере стало тихо. Даже костер, казалось, притих, не смея трещать. — Сны — это просто сны, — сказал Деймон, хотя внутри у него все похолодело. — Выпей вина, племянник. Тебе станет легче. Он отвернулся к огню, давая понять, что разговор окончен. Дейрон постоял еще несколько мгновений, потом вздохнул и, прихрамывая, побрел к своей повозке. Деймон смотрел на пламя, и в его голове стучала одна мысль: Этот парень опасен. Не оружием — своим даром. Он видит то, чего не должно быть. И если он увидит слишком много, мне придется… Он не договорил даже в мыслях. Потому что не знал, что он сделает. Убьет племянника, как убивал врагов? Или позволит всему идти своим чередом и надеяться, что никто не поверит пьяному пророку? Он посмотрел на свои руки — руки Бейлора. Сильные, крепкие, покрытые шрамами старых ран. Руки, которые никогда не убивали безоружных. Он поднял глаза к небу. Звезды были яркими, холодными, далекими. И казалось, что ни одной знакомой. Он словно не знал этих звезд. Они не были теми, на которые он смотрел из Харренхолла или с Драконьего Камня. Он был в чужом мире, под чужим небом, в чужом теле. «Но я жив», —сказал он себе. — Я жив. А значит, я буду бороться. Завтра — снова в седло. Еще три дня этого ада. А потом — Летний Замок. И новая жизнь. Которая, он был уверен, будет не легче старой. *** Летний Замок встретил их солнцем. После тринадцати дней дороги — дождей, ветра, холода и бесконечной тряски, которая превратила тело Бейлора в один сплошной синяк, — это было почти неправдоподобно. Небо над замком было чистым, голубым, как крыло дракона, и солнце лилось с него щедро, по-южному, заставляя светлый камень стен сиять, словно их только что вымыли. Сады, спускающиеся с холмов, еще хранили зелень, и ветер доносил запах последних цветов — роз, жимолости, чего-то пряного, дорнийского. Деймон прищурился, вглядываясь в открывающуюся перед ним картину, и впервые за много дней что-то дрогнуло у него в груди. Не боль — нет, боль никуда не ушла, она сидела в затылке тяжелым, пульсирующим комом, и каждый шаг коня отдавался в черепе новой вспышкой. Но что-то другое. Какое-то странное, полузабытое чувство, которое он не мог назвать. Спокойствие, — понял он наконец. — Это место дышит спокойствием. Летний Замок не был крепостью. Не в том смысле, в котором Деймон привык понимать крепости. Его стены были невысокими, башни — изящными, почти хрупкими, с большими окнами, впускавшими внутрь свет. Это был дворец. Резиденция для отдыха, для жизни, для тех редких мгновений, когда короли и принцы позволяли себе забыть о войне и интригах. Дейрон Добрый построил его для своей дорнийской жены, и в каждом камне здесь чувствовалась любовь — тихая, негромкая, но такая прочная, что даже время не могло ее разрушить. Моя мать любила это место, — всплыло в памяти чужое воспоминание, теплое и чуть грустное. — Она говорила, что здесь воздух пахнет домом. Деймон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он не хотел сейчас чужих воспоминаний. Не хотел чувствовать то, что чувствовал Бейлор. Но тело не слушалось — оно жило своей жизнью, дышало своим дыханием, и сердце в его груди билось чаще, потому что где-то там, за этими стенами, ждала женщина. Джена. Он увидел ее, когда они проезжали под аркой ворот. Она стояла на ступенях главного входа — высокая, стройная, в платье темно-синего цвета, которое делало ее рыжие волосы похожими на пламя. Волосы были распущены — густые, волнистые, они падали на плечи и сверкали на солнце медью и золотом. Ее лицо было бледным — бледнее, чем помнилось Бейлору, — и на нем читалась такая мука, что Деймон на мгновение забыл, как дышать. Она искала его взглядом. Ее серо-голубые глаза с золотистыми крапинками метались по колонне — по всадникам, по повозкам, по слугам, по суете, которая всегда сопровождает прибытие большого отряда. Она искала повозку. Ту, в которой, как ей сказали, должен был лежать ее муж — раненый, почти мертвый, с проломленным черепом. Она готовилась к худшему. Она готовилась увидеть его на носилках, бледного, как полотно, с закрытыми глазами, еле дышащего. Она не готовилась увидеть его верхом. Деймон видел тот момент, когда ее взгляд нашел его. Сначала — непонимание. Она смотрела на всадника в сером плаще, с повязкой на голове, с лицом, осунувшимся и серым от усталости, но не узнавала. Потом — шок. Ее глаза распахнулись так широко, что стали похожи на два озера, губы приоткрылись, и она сделала шаг вперед — неловкий, почти падающий, как будто земля ушла у нее из-под ног. — Бейлор, — прошептала она. Деймон не слышал слов — слишком далеко, — но прочитал их по губам. — Бейлор, что ты делаешь? Она бросилась к нему. Не пошла — побежала, подхватив юбки, не обращая внимания на слуг, которые шарахались в стороны, на лордов, которые замерли с открытыми ртами, на собственного сына, который остался стоять на ступенях, бледный и потрясенный. Она бежала к нему, и в ее глазах не было ничего, кроме страха и любви — той самой любви, которой Деймон боялся больше всего на свете. Седьмое пекло, — выругался он про себя. — Седьмое пекло, только не это. Он не был готов. Он думал, что у него будет время — день, два, неделя, — чтобы привыкнуть к мысли, что у него есть жена. Чтобы выработать линию поведения. Чтобы придумать, как смотреть на нее, как говорить с ней, как притворяться, что он помнит их общую жизнь, их общие ночи, их общих детей. Он не думал, что она бросится к нему вот так — на глазах у всех, срывая голос, забыв о приличиях. Он спешился. Движение вышло резким, и голова взорвалась болью. Перед глазами поплыли черные точки, ноги подкосились, и он на мгновение повис на луке седла, вцепившись в нее побелевшими пальцами. Мейкар, который ехал рядом, дернулся, чтобы поддержать, но Деймон оттолкнул его — не глядя, не думая, просто на рефлексе, потому что Деймон Таргариен не принимал помощи ни от кого. — Бейлор! — Джена уже была рядом. Ее руки — теплые, живые, пахнущие лавандой — легли ему на плечи, на грудь, на лицо. Она касалась его везде, будто проверяла, настоящий ли он, не призрак ли, не видение, порожденное горем и бессонницей. — Ты жив. Ты жив. Ты... Она заплакала. Слезы текли по ее щекам — некрасиво, безудержно, размазывая по лицу дорожную пыль и следы бессонных ночей. Она не вытирала их. Она просто смотрела на него и плакала, и в ее взгляде было столько облегчения, что у Деймона защемило в груди. Это не моя жена, — напомнил он себе. — Я не ее муж. Я чужак. Я вор. Я украл тело человека, которого она любит. Но тело Бейлора не слушало доводов рассудка. Оно помнило ее. Оно знало, как пахнут ее волосы, как дрожат ее ресницы, как бьется ее сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы. Оно тянулось к ней, и Деймон не мог это контролировать. — Тише, — сказал он. Голос его был хриплым — тринадцать дней в седле, тринадцать дней рвоты и боли сделали свое дело, — но в нем не было той жесткости, с которой он разговаривал с Мейкаром. Он не знал, откуда взялась эта мягкость. Может быть, от Бейлора. Может быть, от усталости. Может быть, от чего-то еще, чего он не понимал. — Я здесь. Я жив. Я... — он запнулся, потому что не знал, как Бейлор называл свою жену. Любимая? Дорогая? Милая? Все эти слова были чужими на его языке. — Джена. Я здесь. Он поднял руку и коснулся ее щеки. Пальцы дрожали — от слабости, от боли, от напряжения. Но прикосновение вышло осторожным, почти нежным. Джена перехватила его руку, прижалась к ней щекой и закрыла глаза. — Я так боялась, — прошептала она. — Когда пришло письмо... когда я узнала... я думала, что умру. Я думала, что не переживу этого, Бейлор. Ты — моя жизнь. Ты и мальчики. Если бы ты... Она не договорила. Слова застряли в горле, задушенные рыданиями. Деймон смотрел на нее сверху вниз и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, в той части, которая принадлежала не ему, разливается тепло. Бейлор любил эту женщину. Любил так, как Деймон никогда не любил никого — беззаветно, целиком, без оглядки на политику и выгоду. И сейчас, когда она плакала у него на груди, это тепло грозило затопить его, заставить забыть, кто он на самом деле. «Нет», —сказал он себе, собирая волю в кулак. — Я — Деймон. Я не Бейлор. Она — не моя жена. Это — не моя жизнь. Но рука, лежащая на ее затылке, не слушалась. Она гладила рыжие волосы — мягкие, шелковистые, пахнущие солнцем и цветами, — и Деймон не мог заставить ее остановиться. — Матарис, — сказала Джена, отстраняясь и вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Матарис, иди сюда. Иди к отцу. Мальчик, стоявший на ступенях, сделал шаг вперед. Потом второй. Потом побежал — неловко, по-детски, спотыкаясь на ровном месте, потому что его ноги не слушались от волнения. Ему было пятнадцать. Он был копией Джены — те же рыжие волосы, те же серо-голубые глаза с золотистыми крапинками, то же овальное лицо с мягкими скулами. От Бейлора в нем была только кровь, невидимая, но ощутимая в том, как он держался — прямо, с достоинством, даже когда внутри все дрожало. — Отец, — сказал Матарис, останавливаясь в шаге от Деймона. Его голос дрогнул, но он сдержался — не заплакал, как мать, не бросился на шею, как ребенок. Он уже был почти мужчиной, и он знал, что мужчины не плачут при всех. — Вы... вы выглядите усталым. Деймон посмотрел на него, и внутри снова что-то дрогнуло. Не боль. Не тепло. Что-то другое — уважение, смешанное с печалью. Пятнадцать лет. В его время пятнадцатилетние мальчики уже сражались и умирали. Джекейрису было пятнадцать, когда он полетел на Север заключать договор Льда и Пламени. Люцерису было четырнадцать, когда Эймонд убил его над Штормовым Пределом. Этот мальчик не видел войны, — подумал Деймон. — Устал, — согласился он. — Тринадцать дней в седле с пробитой головой — это не прогулка в парке, сын. Он хотел сказать что-то еще — ободряющее, отеческое, — но не успел. Матарис шагнул вперед и обнял его. Осторожно, боясь причинить боль, но крепко, по-настоящему, так, как обнимают отца, которого почти потеряли. Деймон замер. Его никто не обнимал. Никогда. Визерис — нет. Отец — нет. Рейнира обнимала его, когда они были одни, но это были объятия любовников, не детей. Дети — Бейла, Рейна, Эйгон, Визерис — обнимали его, когда были маленькими, но он быстро отучал их от этой привычки. Объятия делают слабыми. Объятия — это уязвимость. А он не мог позволить себе быть уязвимым. Но он обнял мальчика в ответ, потому что именно это бы сделал Бейлор. Неловко, неумело — он не помнил, когда в последний раз обнимал кого-то, кто не был его любовницей. Но Матарис не заметил неловкости. Он просто прижался крепче, и Деймон почувствовал, как дрожит его тело — от облегчения, от страха, от любви. — Все хорошо, — сказал Деймон тихо, так, чтобы слышал только сын. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Он поднял глаза и встретился взглядом с Дженой. Она стояла в двух шагах, все еще вытирая слезы. — Тебе нужно отдохнуть, — сказала Джена, беря себя в руки. В ее голосе появились командные нотки — хозяйка замка, жена принца, мать наследников. — Я приготовила покои. Мейстер ждет, чтобы осмотреть твою рану. Я распоряжусь, чтобы подали горячую воду и еду. Ты, наверное, голоден? Она говорила быстро, деловито, перечисляя дела, которые нужно сделать, — возможно для того, чтобы не разреветься снова. Деймон слушал и молчал. Он не знал, что ответить. Бейлор, наверное, улыбнулся бы и сказал что-то вроде «какая ты у меня заботливая» или «без тебя бы я пропал». Но Деймон не мог произнести эти слова. Они застревали в горле, как рыбные кости. — Да, — сказал он наконец. — Я голоден. И устал. И мне нужно, чтобы кто-то снял с меня этот проклятый доспех. Валарр, который все это время стоял в стороне, тихо усмехнулся. Деймон покосился на него — и едва заметно кивнул. Молодой принц понял. Он подошел к матери, обнял ее за плечи и что-то шепнул на ухо. Джена кивнула, вытерла глаза в последний раз и улыбнулась — слабо, но искренне. — Пойдем, — сказала она, протягивая руку Деймону. — Пойдем в дом, Бейлор. Ты заслужил отдых. Деймон взял ее руку. Пальцы были теплыми, сухими, с тонкими кольцами на безымянном и указательном пальцах. Он сжал их — осторожно, чтобы не выдать чужую силу, — и позволил вести себя в замок. За его спиной Мейкар спешивался, отдавал распоряжения слугам, проверял, чтобы припасы выгрузили, а лошадей расседлали. За его спиной Валарр обнимал младшего брата, и тот наконец-то дал волю слезам, уткнувшись лицом в плечо старшего. За его спиной Дейрон Пьяница выбирался из повозки, опираясь на костыль, и смотрел вслед дяде с выражением, которое трудно было прочитать. Деймон не оборачивался. Он шел вперед, в этот светлый, солнечный замок, который пах цветами и покоем, и чувствовал, как тяжесть тринадцати дней медленно сползает с его плеч. Я справился, — подумал он. — Я доехал. Я не упал. Я не умер. Я справился. Но впереди было еще столько всего, от чего голова шла кругом сильнее, чем от раны. Джена. Сыновья. Брат-убийца, который будет жить под одной крышей. Племянник-безумец, который ломает пальцы кукольникам. Сломанный мальчик, который видит пророческие сны. И этот замок — чужой, но такой красивый, что сердце сжималось от тоски по дому, которого у него больше не было. Добро пожаловать в новую жизнь, — сказал он себе. — Добро пожаловать в ад, который выглядит как рай. Он перешагнул порог Летнего Замка, и дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым стуком. Игра начинается.