Аверс и Реверс

Он проснулся от тишины. Сначала Деймон не понял, где находится. Это было не то полусонное состояние, в котором он провел последние тринадцать дней — когда тело двигалось само, а разум висел где-то между явью и забытьем. Это было что-то другое. Глубокая, черная, абсолютная тишина, какой не бывает в походах, в лагерях, в замках, где всегда кто-то ходит, говорит, гремит оружием. Тишина, которую нарушало только собственное дыхание — ровное, спокойное, чужое. Он открыл глаза. Высокий потолок из светлого камня, расписанный бледно-голубыми и золотыми узорами — виноградные лозы, птицы, солнца. Большие окна, задернутые легкими занавесками, сквозь которые пробивался утренний свет, мягкий, молочный, не режущий глаза. Воздух был теплым и пах цветами — жимолостью, розами, чем-то еще, что он не мог определить, но что делало каждый вдох похожим на глоток прохладной воды после долгой жажды. Летний Замок, — вспомнил он. — Я в Летнем Замке. Память вернулась рывками — боль, дорога, Джена у ворот, ее слезы, объятия Матариса. А потом — провал. Он помнил, как его вели в покои, помнил теплую воду, которой его обтирали, помнил, как Джена кормила его с ложки, потому что руки не слушались. А потом — ничего. Только темнота и звон. Бесконечный набатный звон в голове, который не прекращался даже во сне. Он приподнялся на локтях, и мир качнулся. Голова загудела — не так сильно, как в первые дни, но достаточно, чтобы он замер, дожидаясь, пока темные пятна перед глазами растают. Кровать была огромной, мягкой, укрытой легким одеялом из шерсти и шелка. На соседнем стуле лежал его плащ — серый, походный, с чужой вышивкой. Рядом стояли сапоги, потертые, в дорожной пыли. Кто-то уже успел разобрать его вещи, разложить по местам, сделать так, чтобы комната выглядела обжитой. Джена, — понял он. — Она постаралась. Женщина сидела в кресле у окна. Не спала — смотрела на него, прищурившись от утреннего света, и в ее руках была чашка с отваром, уже остывшим, потому что она держала ее слишком долго, забыв отпить. — Ты проснулся, — сказала она. Голос был спокойным, но в глазах — тех самых, серо-голубых с золотистыми крапинками — Деймон видел все. Бессонную ночь. Страх, который не прошел, даже когда он заснул живым и дышащим. Желание подойти, прикоснуться, убедиться, что он реален. — Проснулся, — ответил он. Голос был хриплым, сухим — ночь без воды дала о себе знать. — Который час? — Утро. Ты проспал почти сутки. Мы уже начали волноваться. Мы. Деймон бросил быстрый взгляд по сторонам. В комнате больше никого не было, но слово "мы" предполагало, что кто-то еще делил с ней это ожидание. — Мейстер приехал, — сказала Джена, словно прочитав его мысли. — Из Красного Замка. Отец прислал его. Он ждет, когда ты будешь готов его принять. Деймон кивнул. Голова отозвалась болью, но он не подал виду. — Зови. *** Мейстер оказался стариком. Не таким, как тот, суетливый и испуганный, который суетился вокруг него в Эшфорде. Этот был другим — седым, костлявым, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, и руками, которые не дрожали, когда он раскладывал на столе свои инструменты. Серебро. Скобы. Пластины. Все то, что должно было скрепить череп Бейлора, чтобы он не рассыпался на куски при следующем ударе. — Ваше высочество, — мейстер говорил негромко, спокойно, с той особенной интонацией, которую врачи используют, когда сообщают плохие новости, стараясь не напугать пациента раньше времени. — Рана серьезная. Череп треснут в двух местах. Костные осколки давят на мозг. Если ничего не сделать, вы можете потерять зрение, память, способность двигаться. Или просто умереть во сне. Деймон слушал. Он не боялся смерти — он уже умирал, и это оказалось не так страшно, как он думал. Но он не хотел умирать сейчас. Не в этом теле. Не тогда, когда он еще ничего не сделал, не понял, не нашел ответов. — Что ты предлагаешь? — спросил он. — Серебряную пластину. Скобы, чтобы скрепить кости. Операция займет несколько часов. Это больно. Даже с маковым молоком. Но если мы не сделаем этого, ваше высочество, вы долго не протянете. Деймон усмехнулся. Коротко, холодно, не по-бейлоровски. — Делай. Мейстер поднял брови — он не привык, чтобы принцы соглашались так быстро, не задавая лишних вопросов, не требуя гарантий, не торгуясь за каждый час жизни. Но Деймон не был Бейлором. Он был воином- принцем, который знал: когда ранен — лечись. Когда меч притупился — точи. Когда нужно терпеть — терпи. — Я хочу, чтобы Джена подождала за дверью, — сказал он, поворачиваясь к жене. Она стояла у изголовья, бледная, сжав губы в тонкую линию. — Не нужно, чтобы ты это видела. — Бейлор, я... — Не нужно, — повторил он. Голос стал жестче, хотя он не хотел этого. Просто усталость и боль делали его раздражительным, а женские слезы — а он знал, что она будет плакать — были последним, что ему сейчас требовалось. — Подожди за дверью. Мейкар будет там. И Валарр. Ты не одна. Джена хотела возразить — он видел это по тому, как дрогнули ее губы, как расширились глаза. Но она сдержалась. Кивнула. Подошла, на секунду прижалась губами к его лбу — туда, где не было повязки, — и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась. Деймон остался один с мейстером и его серебром. *** Операция была адом. Мейстер не солгал — маковое молоко притупляло боль, но не убирало ее полностью. Деймон чувствовал, как его голову разрезают, как пальцы старика проникают внутрь, отодвигая осколки, которые впивались в мозг. Он чувствовал, как серебряная пластина ложится на кость, холодная, чужая, как ее прикручивают скобами, сращивая то, что было разбито. Он не кричал. Он не был из тех, кто кричит. Но он сквернословил. Проклятия сыпались из него потоком — на всеобщем, на валирийском, на тех языках Вольных Городов, которые он выучил за годы изгнаний и скитаний. Он проклинал Эйриона, который начал эту бойню. Он проклинал Мейкара, чья булава разнесла его череп. Он проклинал Бейлора, который встал на сторону межевого рыцаря, не подумав о последствиях. Он проклинал себя — за то, что застрял в этом теле, в этом времени, в этой жизни, которая была ему чужой. Мейстер молчал. Только изредка просил слуг подать то одно, то другое — иглу, нить, серебряные прутья, чтобы согнуть их под нужным углом. Его руки не дрожали, хотя Деймон проклинал все, что было свято, и то, что не было. Когда все кончилось — когда последняя скоба встала на место, последний шов был наложен, и мейстер наложил свежую повязку, пропитанную чем-то горьким и пахнущим травами, — Деймон лежал на кровати, мокрый от пота, бледный как полотно, но живой. — Готово, ваше высочество, — сказал мейстер. В его голосе впервые прозвучало уважение. — Вы держались... достойно. — Иди к черту, — ответил Деймон беззлобно. — И пришли мою жену. *** Джена влетела в комнату, едва дверь открылась. Она была не одна — Мейкар и Валарр вошли следом, оба бледные, оба с одинаковым выражением на лицах: страх, который они пытались скрыть, и надежда, которую боялись показать. Слуги, суетившиеся у стола с инструментами, шарахнулись в стороны, освобождая дорогу. — Бейлор! — Джена упала на колени у кровати, схватила его руку, прижала к своей щеке. Глаза ее были сухими — она выплакала все слезы за ночь, и сейчас в них горело что-то другое, что-то похожее на гнев. — Ты идиот. Ты проклятый идиот. Ты мог умереть. Ты мог... — Не умер же, — перебил Деймон. Голос его был слабым, но в нем все еще звенел металл. — Не дождетесь. Мейкар шагнул вперед. Его лицо, обычно жесткое и непроницаемое, сейчас было открытым, как рана. Он смотрел на брата, и в его взгляде была такая мука, что Деймону стало почти неловко. — Я думал... — начал Мейкар и замолчал. Сглотнул. Начал снова: — Когда мейстер сказал, что нужно вскрыть череп... я думал, что потеряю тебя. Во второй раз. — Не потерял, — сказал Деймон. Он хотел добавить что-то язвительное — "жаль", "в следующий раз постарайся", — но язык не повернулся. Мейкар выглядел так, будто его самого только что оперировали без макового молока. — Валарр, — позвал Деймон. — Иди сюда. Молодой принц приблизился. Он был бледен, но держался прямо — Бейлор воспитал его хорошо. Деймон смотрел на него и видел Джейса. — Ты теперь старший, — сказал Деймон. — Пока я болею, ты отвечаешь за мать и брата. За всех. Понял? Валарр кивнул. Его разноцветные глаза блеснули — гордостью, страхом, любовью. — Понял, отец. Деймон перевел взгляд на Джену. Она все еще держала его руку, прижимая к щеке, и смотрела на него так, будто он был единственным человеком в комнате. Может быть, так оно и было. — Не смотри на меня так, — сказал он. — Я не собираюсь умирать. Слишком много дел. Она покачала головой, и в уголках ее глаз снова блеснули слезы. — Ты изменился, — сказала она тихо. — Ты стал... жестче. Холоднее. Я не знаю, радоваться этому или бояться. Деймон посмотрел на нее. На рыжие волосы, упавшие на лицо. На веснушки, рассыпанные по переносице. На глаза — серо-голубые, с золотыми крапинками, в которых отражался свет утреннего солнца. Ты не Рея, — подумал он. — Ты не Алисента. Ты просто женщина, которая любит своего мужа. И я — не твой муж. Но, может быть, однажды... Он не закончил мысль. Слишком больно. Слишком далеко. Слишком неправильно. — Иди сюда, — сказал он вместо этого и, когда она наклонилась, прижался губами к ее лбу. Коротко. Почти сухо. Но этого хватило, чтобы она выдохнула — шумно, дрожаще, как будто отпустила что-то, что держала в груди все эти дни. — Тебе нужно отдыхать, — сказала она, отстраняясь. — Мы все уйдем. Ты должен спать. Деймон покачал головой. — Сначала поесть. И вина. Много вина. Джена улыбнулась — первый раз за все утро — и кивнула. — Я распоряжусь. Она вышла, увлекая за собой Валарра и Мейкара. Дверь закрылась, и Деймон остался один. Он лежал на мягкой постели, под шелковым одеялом, в комнате, которая пахла цветами, и чувствовал, как серебряная пластина под кожей пульсирует в такт сердцу. Чужая. Холодная. Но живая. Он закрыл глаза, и перед ними встал образ Джены — ее заплаканное лицо, ее дрожащие губы, ее руки, которые не отпускали его даже во сне. Интересно, — подумал он. — А что бы сделал Бейлор? Но ответа не было. И, может быть, это было к лучшему.