7 Nights

Прохлада камня сменилась обволакивающим, влажным удушьем, стоило тяжелым створкам закрыться за спиной конвоя Джейса. Вай едва успела оглядеться, как ее грубо втолкнули внутрь просторного помещения. Воздух здесь был густым, тягучим, пропитанным парами кипяченой воды, ароматом лотоса и терпким, почти дурманящим запахом сандалового дерева. Личные купальни Дома Кирамман больше походили на самостоятельный подземный дворец, чем на обычные бани. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь цветные витражные окна высоко под куполом, преломляясь и рассыпаясь на поверхности многочисленных теплых бассейнов мозаикой из гранатовых, изумрудных и сапфировых бликов. Резные медные жаровни курились ароматным дымом по углам, а пологи из тончайшего белого шелка слегка колыхались от искусственно поддерживаемых сквозняков, скрывая в нишах усыпанные бархатом тахты. Роскошь этого места давила. Вай напряженно сглотнула, тяжело дыша. Последний час её нервы были натянуты туже корабельного троса: от столкновения с белоснежным саблезубым кошмаром, чей вес до сих пор фантомно давил на ее мышцы, до этого унизительного «дарения жизни» на семь коротких ночей из уст высокомерной выдры в прозрачной фате. Злоба вскипала в ней первородной, рыжей магмой, обжигая внутренности. Она была на чужой территории, загнанная в угол ради глупой, но бесконечно любимой сестренки, гниющей сейчас в подвале. Вай застыла посреди влажного зала, когда из-за шелковых ширм неслышно, точно призраки, вынырнули пять изящных женских фигур. Рабыни-купальщицы. Все в полупрозрачных одеяниях, юные, со спокойными, опущенными глазами. Ни в одной не читалось ни страха, ни брезгливости к покрытой запекшейся кровью, потом и сажей чужестранке. Одна из девушек с кувшином приблизилась вплотную и протянула унизанную мелкими колечками руку к изодранным бинтам на груди чародейки. — Назад! — рыкнула Вай, инстинктивно дернув плечом и ощетинившись, как дворовый пес, к которому тянутся с палкой. Медное свечение предупреждающе сверкнуло на кончиках её грубых, татуированных пальцев. — Тронете меня — переломаю кисти. Где выход в ваши бараки? Но девушка не испугалась. Напротив, ее тонкие, влажные губы тронула почти материнская, мягкая полуулыбка. — Простите дерзость, госпожа из-за моря, — её голос журчал тихо, умиротворяюще, так контрастируя с командным лаем дворцовых гвардейцев. — Светлейшая Императрица приказала очистить ваше тело и дух к вечернему представлению. Закон Ишары суров, но священный час очищения не смеет прерывать даже смерть. Воды согреты для вас. Доверьтесь нам. Слова повисли во влажном, душном паре. «Доверьтесь», — пронеслось в голове Вай с желчной иронией. Ей, дитя улиц и ядовитого тумана, предлагали доверие там, где за неловкий чих рубят головы. Но она была здесь пленницей пари, а запах горячей воды после двухдневной конной и корабельной скачки внезапно, предательски-сладко ударил в нос. Её плечи болезненно заныли. Ушиб под ребрами после столкновения с генералом Талисом отзывался пульсирующей тупой болью. Грязь и пот стягивали кожу плотной зудящей коркой. Вай тяжело, рвано выдохнула, чувствуя, как медь татуировок медленно гаснет, подчиняясь контролю разума. Если ей суждено танцевать на острие этого безумия целую неделю, ей нужно экономить каждую толику своей силы. А главное... показать покорность — пусть и фальшивую. Иначе Императрица захлопнет капкан досрочно. Она не стала сопротивляться, когда маленькие, на удивление прохладные женские пальчики легли на грубую завязку ее бинтов. Как только первый слой пропитанной потом ткани с тихим шуршанием упал на теплые мраморные плиты, Вай глухо скрипнула зубами. Ощущения были… странными. Чужеродными. Она ожидала скрытого презрения или пренебрежения, которым сквозило в глазах генерала, но руки служанок касались ее так бережно, словно она тоже была выточена из хрусталя. Заунской чародейке, чья жизнь строилась на мордобитиях, стычками с другми магами и бесконечных магических войнах родины, такая откровенная, покорная ласка была в новинку. Когда девушки помогли ей избавиться от багровых шаровар и мягко направили её к ближайшему широкому бассейну с перламутровым молочным дном, тело инстинктивно съежилось. Теплая, почти горячая вода приняла её в свои успокаивающие объятия. Вверх потянулся душистый пар. Губка из натуральных водорослей, щедро пропитанная лавандовым мылом, мягко скользила по перекатывающимся от напряжения мускулам ее напряженной, исчерченной шрамами спины. — Ты не умеешь расслабляться, госпожа стихий? — промурлыкала вторая девушка с густыми черными кудрями, мягко массируя ей основание шеи и вымывая из ало-розовых волос налипшую гарь боя. — За последние три дня расслабиться я успела только, когда мне прижали саблю к горлу, — процедила Вай сквозь зубы, положив мощные, изукрашенные татуировками руки на гладкий край бортика. Вода слегка щипала открытые царапины, но это было ничто по сравнению с наслаждением, разливающимся по ноющим мышцам. Тяжелая заунская напряженность нехотя, миллиметр за миллиметром, начала растворяться в этой истоме. Прислужницы знали свое дело виртуозно. В четыре руки они омыли её, очистив кожу так, что поблекшие, спрятавшиеся под пылью Заунские росписи засияли своей истинной матово-коричневой чистотой на бледной коже. Когда она выбралась на бортик, они обернули ее бедра в сухой шелк и подвели к тахте для натираний. В воздухе тяжело завис аромат разогретого миндального и гранатового масел. Теплые, податливые девичьи руки с уверенным нажимом скользили по грубым лопаткам чародейки, растирая масла и снимая спазмы с мышц спины, усердно разгоняя застоявшуюся после столкновения с врагами кровь. Именно тогда грань заботы дрогнула, сменившись на откровенный флирт. Податливые женские пальцы девушки-массажистки вдруг стали смелее. Они начали скользить не по протоколам расслабления, а дразнящими, мягкими переборами, они обвели жесткий рельеф спины чародейки, легко спустившись вдоль позвоночника к пояснице. Ощутив на секунду горячее дыхание над своим ухом, Вай открыла глаза. Вторая прислужница, наклонившись над ней, мягко отерла ее ключицу благоухающей шелковой тканью. Ее палец задумчиво и слишком ласково провел по старому бледноватому шраму на предплечье Вай. Глаза рабыни, обычно стыдливо опущенные, теперь стреляли снизу вверх затаенной поволокой и готовностью. — Жара юга и востока сжигает силу чужестранцев... Мы умеем делиться влагой не только из кувшинов, — заговорщически-тихо прошептала та, легко, словно пушинкой, проведя кончиками ногтей от ключицы к открытой груди чародейки. — Если гостье нужно больше усердия перед ночным выступлением, чтобы разжечь ее внутренний огонь... мы здесь только для того, чтобы повиноваться желаниям тех, кто дорог Двору. От этого предложения у Вай по затылку побежали колючие мурашки. Тело, молодое, жадное, с бьющимся на адреналине пульсом и остывшей лавой, моментально ответило горячим, первобытным откликом на столь неприкрытое и чувственное предложение. Да, девчонки в Зауне были другими, жестче. Эти южанки с мягкой карамельной кожей — как приторный восточный десерт на голодный желудок. Легкое касание ниже по бедру вызвало резкий спазм предвкушения внизу живота. Но вдруг мысль — колючая, жесткая, словно промерзший камень в камине, — перечеркнула сладостный дурман жасминовых масел. Джинкс. Ее дурная мелкая сестра сейчас скребется где-то в сырости донжона. Может, ее там даже избивают императорские гвардейцы. И цена всему этому фарсу с позолоченными бассейнами — их обоюдные отрубленные головы на заборе дворца утром, если Императрица лишь зевнет во время ее представления... «Двор здесь слишком добор к тем, кто забавляет владычицу... Но они убивают даря улыбки». Вай плавно, но жестко, словно предупреждающая кобра, отвела тонкую ручку рабыни от своего тела, останавливая ласки на корню. — Побереги силы на ваши восточные песни, птичка. И скажи мне кое-что другое. Девушки с готовностью переглянулись, словно им запретили любимую игру, но не перечили, сразу превращаясь в покорных рабынь-сиделок. Массаж снова приобрел исключительно лечебный характер. — Вы умеете обращаться с таким с потрясающим талантом. Облегчая муки и... даруя, как ты сказала, влагу? Вы привыкли служить мужчинам или... женщинам? — полушёпотом поинтересовалась заморская чародейка, расслабленно откинув тяжелую стриженную голову на сгиб руки и смотря куда-то вдаль, в мутные сапфировые мозаики на стене. — Чьи тела вас так искусней всего научили мять здесь? Чьими удовольствиями живёте? Ваш "Алмаз Востока" так часто сюда заходит согреться и укрепить покой в руках столь миловидных дам? Смелая массажистка прыснула серебристым смешком, продолжая перебирать мозолистыми ладошками на ее крепких предплечьях, проникая ароматным маслом прямо в порезы от железа дворцовой стражи. — Непогрешимость Императрицы Кейтлин священна, чужестранка... она лишь вкушает то, на что многие никогда не смогут позволить и заглянуть в течение своей унылой долгой и жалкой земной доли. Разум Вай удовлетворенно улыбнулся где-то на самом темном чердаке. Так вот, значит... эта ледяная фальшивка из сапфира — вдали от гвардейцев, политики и визиря, в этой бане... привыкла наслаждаться подобными прикосновениями? Ледяная гора оказалась подвержена земным утехам и слабости перед человеческим касанием рабынь? Ей предстояло играть. А Вай никогда не выступала по заготовленным сценариям, особенно если перед ней была замерзшая, лишенная власти загадка, пытающаяся властвовать всем остальным. Она понимала, что эта женщина, спрятанная за миллиметровым шифоном, на деле нуждалась в пробитии своего проклятого кокона Шур-Истана куда отчаяннее, чем Вай предлагали в горячих купелях. Ей нужен был не столько ее покорное магическое шоу — сколько огонь. «Что ж... сегодня ночью я сожгу в вас всё это». Её грудные бинты вновь оказались на месте и стянуты чуть потуже. Час священного омовения Ишары для пленниц Двора окончился так же незаметно, как и наступил; тишину разбила появившаяся под арочной дверью жесткая солдатская обувь дворцовых караульных. Очередная ночная глава пари набирала оборот, и от теплого лотоса ее снова волочили к гнили подвала до того времени, как факелы Дворцовых Арен соберут бомонд.

***

Контраст между влажной, благоухающей негой купален и суровым холодом тюремного подвала ударил под дых, едва за Вай захлопнулась окованная железом дверь. Здесь не было золотых фонтанов. Лишь аскетичные, чисто выскобленные каменные стены, не пропускавшие ни единого звука снаружи. Единственное узкое окно, забранное толстой решеткой, располагалось почти у самого потолка, и сквозь него уже начали просачиваться сиреневые сумерки. Воздух был сухим и пыльным, пахнущим старым камнем и железом. У дальней стены стояла простая скамья и низкий стол с кувшином воды. Чисто. Сухо. Но это всё еще была клетка. Вай устало опустилась на пол в центре комнаты, подтянув колени к подбородку. Она чувствовала, как на коже еще сохраняется маслянистая пленка, а мышцы, разогретые массажем, медленно остывают в этой тишине. Благость хаммама выветривалась из головы, оставляя место для холодной, трезвой сосредоточенности. Она была на войне. И бани были лишь временным перемирием. Тихий скрежет засова заставил её вскинуть голову. Визирь Силко вошел бесшумно. Пурпурный шелк его одеяний не шуршал по камням; он словно скользил над полом, принося с собой запах горькой полыни. Его единственный живой глаз — желтоватый, цепкий и холодный, как у рептилии — скользнул по фигуре чародейки с нескрываемым пренебрежением. — Пахнешь драгоценным маслом Ишары, — голос Силко звучал как шелест песка в песочных часах. — Редкое расточительство для подыхающей крысы, ты не находишь? Вай медленно распрямилась, не вставая с пола. Она не собиралась оказывать этому пауку ни малейшего почтения. — Ваша Жемчужина распорядилась смыть с меня заунскую гарь. Считай это предпродажной подготовкой. Так что давай к делу, Визирь. Ты здесь не для того, чтобы обсуждать мой парфюм. Силко подошел ближе, заложив руки за спину. Его уродливый, обожженный профиль в тусклом свете сумерек казался застывшей маской из старой кожи. — Ты права. Спектакль начнется через два часа. Совет Шести Семей уже занимает свои места на трибунах амфитеатра. Им не терпится увидеть ту самую «дикарку», которая в одиночку прорвалась сквозь Золотые Врата. Им нужно зрелище. — Будет им зрелище, — оскалилась Вай, чувствуя, как медь под её кожей начинает едва заметно зудеть. — Но учти, я не фокусник из вашего балагана. Если мне придется прыгать через обручи, я их сначала подожгу. — Твоё хвастовство так же дешево, как и твоё происхождение, — холодно парировал Силко. — Запомни одну простую вещь: для Императрицы ты — либо инструмент для укрепления её власти, либо позорное пятно, которое нужно смыть. Если сегодня аристократы в ложах зевнут или, не дай боги, сочтут твой «танец» недостойным уровня Кирамманов... — Он сделал паузу, его единственный глаз сощурился. — Приказ о казни твоей синеволосой девчонки уже подписан. Он лежит на моем столе. Достаточно одного кивка Кейтлин после окончания представления — и твоя сестра захлебнется собственной кровью в яме до того, как ты успеешь сойти с арены. Кулаки Вай сжались так, что костяшки побелели, а на полу под её ладонями поползли змейки жара. Гнев был ослепляющим, но она заставила себя выдохнуть. Логика. Сейчас нужна логика. Силко специально провоцирует её, чтобы посмотреть на стабильность её магии. Он боится непредсказуемости. — Что ты хочешь от меня? — процедила она. — Выбор за тобой. По обычаю Семи Ночей, в первую ночь чародей выбирает оружие и стиль своего выступления. Что это будет? Воздушные иллюзии? Плетение вод? Только не говори мне, что ты планируешь просто махать кулаками перед лучшим светом Ишары. Императрица ненавидит грязь. Вай усмехнулась — теперь уже по-настоящему. Искренне и хищно. — Грязи будет ровно столько, сколько нужно, старик. Передай оружейникам: мне нужна тяжелая боевая глефа. И пусть древко будет кованым, из вашего знаменитого черного железа. Никакого дерева. Оно сгорит за пять секунд. Силко удивленно изогнул бровь: — Глефа? Танец со сталью? Это... рискованно. Чтобы поразить Кейтлин в её нынешнем расположении духа, твои движения должны быть безупречны. Если ты хотя бы раз оступишься или твоё железо зазвенит о камни фальшиво — это будет скучно. — Не волнуйся о моем чувстве ритма, — Вай поднялась с пола, наконец сравняв их в росте, и сделала шаг навстречу Визирю, от которого пахнуло накопленным за день жаром. — Моё представление называется «Песнь разбитого камня». Посоветуй Императрице не закрывать глаза. Было бы обидно пропустить начало своего поражения. Силко долго смотрел на неё, пытаясь разглядеть страх или фальшь, но увидел только холодную ярость человека, которому нечего терять. — Да будет так, — Визирь развернулся к выходу. — Но предупреждаю в последний раз. На арене сегодня будет не только твоя глефа. В Ишаре ценят не только изящество, но и способность... усмирять. И помни про сестру. Каждое твоё падение сегодня — это лишний шрам на её спине. Когда тяжелый засов щелкнул во второй раз, Вай снова осталась одна. Сиреневый свет в окне сменился глубоким индиго. Звезды Шур-Истана — колючие, холодные — начали зажигаться в небе. Она знала: гнев — это отличный розжиг, но плохой источник тепла. Ей нужно выплеснуть его сейчас, до того, как её выведут под свет факелов. Вай опустилась в центр камеры, скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх. В комнате повисла абсолютная тишина. Она закрыла глаза и начала медленно, размеренно дышать. С каждым вдохом она визуализировала свои внутренние каналы, заполненные бурлящей багровой субстанцией. Гнев Зауна. Магия вулканических архипелагов. В тишине подвала стало жарко. Медные татуировки на её руках начали разгораться ровным, глубоким свечением, подсвечивая стены комнаты мягким оранжевым пульсом. Она мысленно направляла эту силу к каждой поврежденной клетке мышц, заживляя синяки, накопленные за день, наполняя волокна кинетической мощью. Голова должна быть ясной. Сердце — твердым. Ей нужно было стать идеальным клинком к той секунде, когда Кейтлин Кирамман снова взглянет на неё с высоты своего трона. «Семь ночей», — повторила Вай, словно мантру, в такт биению своего пылающего сердца. — «Держись, мелкая. Я заставлю эту султану сожрать её гордость вместе с вуалью».

***

Тишина подземелья была нарушена шелестом шелка. Четверо безмолвных служанок вошли в камеру, неся на серебряных подносах ритуальное облачение — едва ли дюжину лоскутов ткани, предназначенных не для того, чтобы скрыть тело, а чтобы подчеркнуть каждое его движение, превращая живого человека в произведение искусства. Вай стояла неподвижно, пока холодные пальцы обертывали её бедра низкой набедренной повязкой из плотного алого шелка. Ткань распадалась длинными лентами, которые оплетали её мускулистые бедра, подчеркивая каждый рельеф и татуировку. Грудь была стянута узкой полосой темной ткани, расшитой золотой нитью — минималистичный аналог доспеха, едва прикрывающий плоть, но не сковывающий дыхание. Последним штрихом стало масло. Служанки втирали его в плечи, спину и пресс чародейки, пока её кожа не засияла под светом масляных ламп, словно отполированная бронза. В этом облачении Вай выглядела одновременно уязвимой и пугающе опасной; заунский «зверек» в шелках хищницы. — Пора, — бросил за дверью хриплый голос стражника. Конвой из двенадцати гвардейцев Полумесяца ждал снаружи. Джейс Талис возглавлял шествие, не сводя с Вай напряженного, полного недоверия взгляда. Гул шагов по мраморным галереям отражался от высоких сводов, а за каждым поворотом запах пыли сменялся ароматом кедрового дыма и дорогих благовоний, доносившихся с арены. Золотые ворота амфитеатра медленно разошлись с низким стоном металла. Вай ослепил свет сотен факелов. Огромная круглая чаша амфитеатра была забита элитой Шур-Истана: здесь сидели советники в парче, лорды в драгоценных тюрбанах и знатные дамы в каскадах жемчуга. Тысячи глаз впились в полуобнаженную чародейку, когда она вышла на песок арены. Ропот прошел по трибунам — они ждали дикарку, но увидели ожившее воплощение стихии. Высоко над ареной, в ложе, защищенной позолоченными решетками, возвышался трон. Кейтлин Кирамман сидела абсолютно неподвижно. Её поза была воплощением имперской стати. Поток синего шелка плавно стекал к её ногам, вуаль скрывала всё, кроме глаз. Но именно в них Вай искала опору. Глаза Императрицы напоминали два куска отполированного сапфирового льда. В них не было ни поддержки, ни одобрения — лишь ледяное ожидание финала. Силко вышел на край ложи, его голос, усиленный акустикой стен, раскатился над песком: — Смертные и боги Ишары! Первая ночь испытания. Заунская боевая чародейка представит нам... «Песнь разбитого камня». Двое рабов вынесли глефу. Тяжелое оружие из вороненого черного железа глухо звякнуло, когда Вай перехватила его ладонью. Оружие идеально легло в руку, словно было её продолжением. Раздался первый удар барабана — низкий, утробный звук, от которого завибрировали камни арены. Следом вступили струнные: рваный, агрессивный ритм, заставляющий кровь пульсировать быстрее. Музыка была дикой, первобытной, чуждой этому рафинированному дворцу. Вай медленно крутанула глефу вокруг своей оси. Металл поймал отблески факелов. На арене больше не было пленницы — там стояла хищница, готовая к своему первому и, возможно, последнему танцу перед холодным взором своей госпожи. Она взглянула вверх, поймала льдистый взгляд Кейтлин и хищно усмехнулась. Первый удар тяжелого медного гонга прорезал воздух амфитеатра, точно замах палача. В ту же секунду ритм барабанов — гулкий, утробный, отдающийся в самих костях — погнал кровь по жилам зрителей. Музыканты, скрытые в нишах под императорской ложей, ударили по струнам сазов, рождая ломаную, дикую мелодию, в которой слышался свист ветра в каньонах и рокот далекого шторма. Вай замерла в центре круга, низко опустив голову. Факелы на стенах метались от сквозняка, отбрасывая на её лоснящуюся от масла кожу рваные тени. На долю секунды она закрыла глаза, концентрируясь. Нужно было забыть про ломящее тело, про холодный камень подвала и ядовитые речи Силко. Сейчас существовали только она, эта музыка и — та, что сидела выше всех. Она резко вскинула голову. Взгляд Вай вонзился в императорскую ложу. Кейтлин Кирамман сидела, подавшись чуть вперед, опираясь локтями о позолоченный парапет. Её синие шелка казались черными в неверном свете огней. Она выглядела безучастной, почти скучающей, но Вай видела, как плотно сжаты её пальцы на рукояти сложенного веера. Вай крутанула тяжелую железную глефу. Оружие весом в добрых десять килограммов в её руках казалось веточкой тростника. Первое движение было медленным, почти тягучим. Вай скользила по песку, её тело изгибалось в такт рваному ритму, алые ленты набедренной повязки летели следом за ней, точно всполохи крови. Это был не танец в привычном понимании изнеженных вельмож — это была демонстрация хищной грации. Каждое па, каждый выпад и поворот обнажали работу её мышц: под тонким слоем масла перекатывались тугие жгуты волокон, татуировки на плечах и спине начали наливаться тусклым медным жаром. Музыка сорвалась на безумный темп. Вай сделала сальто назад, в воздухе перехватив глефу за самый край древка. Стоило её ногам коснуться арены, как по черному железу побежали первые искры. Она крутанула оружие вокруг шеи, затем под коленями, и вдруг — вспышка. Заунское пламя, рожденное из её гнева и воли, лизнуло лезвие глефы. Огненный ореол охватил сталь, и танец превратился в слепящее световое шоу. Вай двигалась с немыслимой скоростью: она вертелась волчком, создавая вокруг себя живой кокон из огня и искр. Жар долетал до первых рядов, заставляя вельмож испуганно отпрянуть. Она заигрывала с толпой, делая резкие, пугающие выпады в сторону трибун, заставляя стражу Джейса хвататься за мечи, но в самый последний момент уходила в пируэт. Но всё её внимание, каждый поворот головы и дерзкий взмах ресниц предназначались лишь одной женщине. Вай дразнила её, провоцировала, словно говоря: «Смотри, Жемчужина. Смотри, на что способна дикарка, которую ты заперла в клетку». Кейтлин оставалась нечитаемой. За своей вуалью она казалась каменным изваянием, сапфировым сфинксом. Она не хлопала, не улыбалась. Лишь её ледяной взгляд неуклонно следовал за каждым прыжком алой чародейки. В какой-то момент Вай, закончив серию головокружительных акробатических прыжков, замерла прямо под ложей. Огненное лезвие глефы чертило на песке пылающий круг. Она тяжело дышала, капли пота скатывались по лицу, а её взгляд — вызывающий, горящий — упирался прямо в скрытое лицо Кейтлин. Толпа взревела от восторга. Шоу было идеальным. Но вдруг Силко, сидевший по правую руку от Императрицы, склонился к её уху. Его губы шевелились, зрачок единственного глаза злорадно блеснул. Кейтлин едва заметно кивнула. Это было почти незаметное движение подбородка, но оно изменило всё. Музыка резко оборвалась на высокой ноте. Визирь поднялся, его голос, усиленный магией сводов, прогремел над притихшей ареной: — Повелительница Шур-Истана тронута... Но Алмаз Востока желает знать, насколько остро ваше лезвие в деле, а не только в игре. Слишком много красоты притупляет чувства. Нам нужна... сталь. Противоположные кованые ворота с лязгом распахнулись. Из темноты на свет факелов вышли четверо. Это не были танцоры. Это были профессиональные гладиаторы-мясники Ишары, закованные в тяжелую броню, пахнущую свежей кожей и оружейным маслом. В их руках были тяжелые щиты, зазубренные мечи и массивная палица. Они были намазаны жиром, чтобы их нельзя было схватить, а на шлемах качались конские хвосты — знак тех, кто не знает пощады. Вай застыла, медленно выпрямляясь. Её ухмылка погасла, сменяясь жестким оскалом. Четверо против одной. Четверо в стали — против женщины в лоскутках шелка. Это был не честный бой. Это была бойня для забавы скучающей богини. Вай мельком взглянула на Кейтлин. Та теперь не просто смотрела — она сжала ладони на парапете так, что костяшки побелели. Было ли в её взгляде беспокойство или лишь жажда увидеть кровь? Вай не знала. Она лишь знала, что за её спиной, там в донжоне, Паудер платит за каждую её ошибку. Первый гладиатор — гигант с палицей — бросился вперед с ревом. Танец кончился. Началась война. Вай увернулась от сокрушительного удара, от которого песок взлетел фонтаном. Глефа в её руках взвыла, окутываясь не просто огнем, а ослепительно-белым багровым свечением заунской магмы. Она нанесла удар древком в колено противника, заставляя его покачнуться, но тут же почувствовала резкую боль в левом предплечье. Второй боец, со щитом, достал её скользящим ударом меча. Кровь. Горячая, густая кровь смешалась с маслом на её коже. Вай зарычала. Гнев, который она так старательно усмиряла во время медитации, сорвался с цепи. Она перестала быть грациозной танцовщицей. Теперь это была бешеная кошка. Она крутилась между ними, используя малый вес и скорость. Каждый блок стоил ей невероятных усилий — тяжесть гладиаторов была колоссальной. Удары мечей высекали искры из её железной глефы. Вай прыгала на щиты, отталкивалась от их шлемов, её татуировки светились так ярко, что на миг ослепляли противников. Бой был нечестным и грязным. Гладиаторы работали слаженно, загоняя её в угол. Один из них задел её по бедру, рассекая ткань лент и кожу. Вай пошатнулась, припав на одно колено. Трибуны замерли. В тишине был слышен только её хриплый вдох. Силко в ложе довольно улыбался. Джейс положил руку на эфес меча. Но Вай медленно подняла голову. Кровь текла по её лбу, заливая один глаз, но второй горел таким первобытным пламенем, что даже бывалые убийцы в песке на секунду замялись. Она не просто ударила. Она взорвалась. Вложив всю оставшуюся магическую энергию в один рывок, Вай превратилась в багровое пятно. Мощный кинетический удар от её ладони в щит первого гладиатора разнес его дерево в щепки вместе с костями держащей его руки. Перехватив глефу за центр, она описала огненную дугу, подрезая сухожилия второму и вбивая раскаленный обух в забрало третьего. Последний, гигант с палицей, попытался обрушить оружие на её голову, но Вай перехватила удар на железо глефы и, резко провернув её, сломала древко врага, впечатывая свой кулак, объятый живым огнем, прямо в его нагрудник. Бронза доспеха прогнулась с металлическим скрежетом. Гладиатор вылетел за пределы круга, рухнув без движения. Тишина в амфитеатре стала абсолютной. Слышно было только, как догорают факелы. Вай стояла в центре, опираясь на свою глефу. Она едва держалась на ногах. Её тело, наполовину залитое кровью — своей и чужой — блестело в неверном свете. Глефа меланхолично остывала, дымясь в её руках. Глубокий порез на предплечье пульсировал, капая рубиновыми точками на белый песок. Кейтлин медленно поднялась со своего трона. Она не смотрела на поверженных воинов. Её глаза, полные какой-то новой, пугающей глубины, были прикованы к Вай. Визирь Силко, чуть дрогнув в голосе, провозгласил: — Первая ночь... окончена! Победа! Трибуны взорвались таким воплем, какого Ишара давно не слышала. Но для Вай этот шум был словно сквозь вату. Она видела только то, как Императрица выходит из своей ложи и медленно, с достоинством, по личным ступеням спускается на арену. К ней. В песок. В кровь. Её синий шлейф тащился за ней, собирая грязь арены, но Кейтлин было плевать. Она подошла вплотную. Между ними пахло потом, калёным железом и смертью. Императрица протянула свою тонкую, ослепительно белую ладонь, украшенную золотыми кольцами. Она не побрезговала — её пальцы коснулись свежей раны на предплечье Вай. Кейтлин провела по порезу, ощущая пульсацию живого тела. Подняв палец, она взглянула на капельку крови, а затем едва уловим движением облизнула его, пряча жест вуалью, словно проверяя подлинность этой боли. — У вас в Зауне... удивительно горькая кровь, — ледяным, но лишенным былого высокомерия тоном произнесла Кейтлин. Она подняла глаза на Вай, стоящую всего в сантиметре от неё. — Дозволяю тебе прожить ещё один день, чужестранка. Не разочаруй меня завтра. Иди. Кейтлин начала отворачиваться, её вуаль качнулась, обдав Вай запахом холодного жасмина. Вай, шатаясь от изнеможения, вдруг подалась вперед. Так, чтобы никто не услышал. Её хриплый, опаленный магией голос прозвучал прямо над ухом Императрицы, в зоне абсолютной запретной близости: — Хватит строить из себя кусок алмаза, императрица... Ты можешь врать своему двору. Но я чувствую, как дрожали твои пальцы на моей коже. И это не страх за мою жизнь. Тебе понравилось, как я их рвала... этот сладкий запах твоего вожделения сейчас перебивает всё твои ароматы благовоний. Скажи, какого это... чувствовать, что за этой вуалью ты сейчас горишь ярче, чем моё оружие? Кейтлин на мгновение застыла. На долю секунды в её сапфировых глазах вспыхнул такой пожар, какого не ожидал никто. Она не ответила. Лишь резче обычного развернулась, взметнув ворох индигового шелка, и поспешила к своей страже. Вай рухнула на одно колено. Она видела лишь её удаляющуюся спину. Она знала — она нанесла удар сильнее, чем по гладиаторам. Игра началась.

***

Звук трибун стих, сменившись тяжелым, ритмичным топотом гвардейских сапог по камню. Вай едва переставляла ноги. Колени подкашивались, а мир перед глазами расплывался в мутном мареве из золотых огней факелов. Двое стражников подхватили её под мышки — не из милосердия, а чтобы не задерживать процессию. Кровь из пореза на предплечье все еще капала, оставляя за ними редкую дорожку рубиновых пятен на холодном мраморе дворца. «Смотри. Не смей отключаться», — приказала она себе, кусая губу до новой боли. Пока её вели обратно в недра Ишары, Вай жадно впитывала детали. Они миновали центральный вестибюль, но на развилке повернули не сразу к подвалам. На мгновение сквозь высокие арочные окна она увидела массивную тень Левого крыла дворца — Восточного донжона. Высокая башня без единого огня, окутанная колючей лозой, стояла особняком. Воздух там казался плотнее, словно заряженный статическим электричеством. «Там», — забилось в голове. — «Она там. В самом холодном месте этого проклятого рая». Когда за ней захлопнулась железная дверь подвала, Вай сползла по стене. Сил не было даже доползти до скамьи. Тишина камеры после рева амфитеатра казалась оглушительной, почти физически весомой. Она взглянула на свое предплечье. Рана была глубокой. Вай глубоко вздохнула, призывая остатки магического жара. Медные линии на ладони тускло мерцали. Стиснув зубы, она прижала ладонь к ране. Шипение плоти и запах паленого мяса заполнили комнату. Вай содрогнулась от беззвучного крика, зажмурив глаза, пока жар её собственной магии не запек рану, останавливая кровотечение грубым, неровным шрамом. — Ну вот... одной меткой больше, — прохрипела она в пустоту. Луна Шур-Истана поднялась высоко, отбрасывая бледный квадрат света через решетку под потолком. Время пришло. Вай поднялась, её тело била мелкая дрожь. Она закрыла глаза, концентрируясь на ощущении свободы и высоты. Её кости начали мелко вибрировать, плоть окутало облако багрового пара, пахнущего озоном. Трансформация не была безболезненной — это был хруст и перестройка самой сути. Через мгновение на полу вместо избитой женщины сидел крупный, хищный сокол с багряным оперением, чьи глаза сохранили человеческую ярость. Взмах мощных крыльев — и птица бесшумно выпорхнула в узкое окно, устремляясь в ночное небо Ишары. Полет был коротким. Вай парила над спящими садами, обходя стороной магические светильники стражи. Башня Восточного донжона приближалась. Она безошибочно нашла нужное окно — маленькое, заросшее сорняками отверстие в самом низу, у основания фундамента. Птица камнем упала вниз и протиснулась между прутьев. Внутри пахло сыростью, плесенью и тонким, едва уловимым запахом пороха — верный признак того, что Паудер даже за решеткой умудрилась что-то изобрести. — Эй, птичка-невеличка... ты прилетела меня сожрать или просто посмотреть, как я рисую на стенах? Вай приняла человеческий облик прямо в прыжке. Колени глухо ударились о солому, когда она приземлилась в центр тесной камеры. — Если ты снова начнешь рисовать, я сама тебя казню, — выдохнула Вай, поднимаясь. Из тени, звеня цепями, выскочила синеволосая фигурка. Джинкс выглядела ужасно: испачканное лицо, спутавшиеся до пола косы, бешено вращающиеся зрачки. Но стоило ей увидеть сестру, как она с разбегу врезалась в неё, едва не сбив с ног. — Вай! Сестренка! — Джинкс вцепилась в её плечи, обнюхивая и ощупывая её, как маленькая обезьянка. — Фу-у, ты воняешь цветочками и... кровью? — Хватит, Паудер! — Вай резко тряхнула её, обрывая смех. В её голосе звенел металл и накопившаяся за день ядовитая усталость. — Хватит кривляться. Посмотри на меня. Посмотри, в каком виде я здесь стою! Джинкс замолкла, испуганно моргая и разглядывая алые шелковые ленты, расшитый лиф и свежий, горячий шрам на предплечье Вай. — Ты хоть понимаешь, во что ты нас втянула?! — прошипела Вай, и в полумраке её татуировки вспыхнули злым рыжим светом. — Какого черта ты вообще попёрлась в этот дворец? Ты приехала как фокусница, а закончила тем, что едва не сожгла лицо их чертовой богине! Что это было? Тебе было скучно в Зауне? Тебе не хватало приключений на твой костлявый зад? Джинкс насупилась, задирая подбородок. Её пальцы начали нервно теребить звенья цепи на запястье. — Они обещали золото, Вай! И я хотела увидеть её... эту хваленую Алмазную Деву. Хотела посмотреть, потечет ли её идеальный грим, если я бабахну рядом... — Она не Дева, она — ходячая гильотина! — Вай ударила кулаком в стену, от чего с потолка посыпалась крошка. — И из-за твоего дурацкого "бабахну" я теперь должна стоять перед ней почти голая и танцевать на песке под ножами её цепных псов! Я заключила пари, Паудер. Семь ночей. Семь грёбаных шоу, где каждый раз я должна прыгать выше головы, чтобы нас обеих не пустили на фарш к утру. Мне приходится торчать в этом дворце и улыбаться этой выдре в шелках, разгребая твой дерьмовый фейерверк! Джинкс сжалась, её губы задрожали, а в глазах на мгновение промелькнула настоящая, детская вина, которая тут же сменилась привычным психозом. — Ну, по крайней мере, тебе идет красный... И ты теперь пахнешь не серой, а... жасмином? — Замолчи, — Вай устало закрыла глаза, потирая переносицу. Гнев начал сменяться глухой пустотой. — Мне нужно время. Она дала нам шанс, но это игра со смертью. Я буду лезть вон из кожи, пока ты здесь сидишь. Слышишь? Не вздумай ничего поджигать. Не смей смотреть на стражу косо. Пока я не найду выход из их морских ворот, мы будем делать ровно то, что говорит эта женщина в вуали. Я одна тащу нас из этой ямы, Паудер. Опять. Так что сиди тихо и надейся, что моё пламя не погаснет раньше восьмого дня. Джинкс отошла в угол, её глаза подозрительно прищурились, когда она снова осмотрела намасленные мышцы сестры и этот странный, тягучий блеск в её взгляде. — "Делать ровно то, что она говорит"? — Джинкс ехидно оскалилась, её голос стал вкрадчивым и неприятным. — Знаешь... зная тебя и твой вкус на "госпожей"... Смотри не влюбись в неё, сестренка. Смотри, как бы ты не забыла, за чью свободу ты танцуешь, когда она позовет тебя в свои покои подкрашивать свои синие губки. Она — гнилой Алмаз, Вай. И она тебя сожрет. Вай отвела взгляд. Сапфировые глаза Кейтлин и запах её холодной лаванды снова фантомно ударили по рецепторам. Она снова чувствовала то пугающее, электрическое напряжение, что возникло между ними на арене. — Никто ни в кого не влюбляется, — Вай начала трансформироваться обратно, её голос стал гортанным клекотом. — Это просто способ выжить. Терпи. И надейся, что на седьмую ночь я еще буду помнить своё имя. Багровый ястреб со свистом вырвался из решетки, устремляясь прочь от темницы к золоченым башням, где в своих покоях Императрица всё еще не могла уснуть, чувствуя вкус горькой заунской крови на своем языке.