7 Nights

Холодный лунный свет прорезал густую тьму камеры в Восточном донжоне, когда через узкую решетку влетела крупная багряная птица. Взмах крыльев — и вместо пернатого хищника в пыль донжона тяжело приземлилась женщина. Вай привалилась спиной к влажной каменной стене, тяжело дыша. Её тело еще била остаточная дрожь трансформации, но настоящая боль пульсировала на левой щеке. Удар Кейтлин всё еще горел под кожей, словно императрица выжгла там свое личное клеймо. — Ну, что на этот раз? — раздался резкий, скрипучий голос из самого темного угла. Джинкс вышла на свет. Её косы волочились по грязной соломе, цепи на запястьях тихо звякнули. Она прищурилась, изучая сестру, и вдруг замерла. Её лицо вытянулось, а зрачки расширились до предела, становясь похожими на две бездонные лужи чернильного безумия. — О... — выдохнула Джинкс, и в её голосе послышалось опасное, предвещающее шторм дребезжание. — Она это сделала. Наша сапфировая пава подняла на тебя руку? Джинкс метнулась к сестре, её тонкие пальцы, пахнущие мелом и порохом, коснулись багрового следа на скуле Вай. Она вскрикнула, отшатнувшись, будто сама получила удар. — Кто она такая?! Я вырву ей сердце, Вай! Я превращу этот золотой термитник в пепельницу! Прямо сейчас! Только свистни, и я… — Паудер, стой! — Вай перехватила её запястья, силой удерживая на месте. Цепи натянулись. — Перестань. Успокойся. — Успокоиться?! — Джинкс взвизгнула, её начало мелко трясти от ярости. — Она тебя бьёт, как рабыню! За что?! Что ты там такое вытворила, что эта ледяная статуя сорвалась с петель? Вай опустила взгляд. Вспышка памяти: индиговый шелк так близко, запах лаванды и тот жадный, отчаянный пожар в глазах императрицы за мгновение до удара. Она нехотя отпустила руки сестры и коснулась своего лица, едва заметно усмехнувшись. — Наверное, заслужила. Я… я перешла черту. Хотела вскрыть её защиту, заглянуть туда, куда ей страшно заглядывать самой. Джинкс подозрительно прищурилась, наклонив голову набок. Она обошла Вай кругом, словно присматриваясь к какой-то новой, странной болезни. — Она тебе нравится. О, бездна, я же видела это в твоих глазах еще в ту ночь! Что ты в ней нашла, Вай? Она же сухая корка. Сплошной снобизм и пафос. Почему она не просто палач, в твоих глазах? Почему ты снова лезешь в пекло? Вай долго молчала. Перед глазами стояла Кейтлин в том павильоне над пропастью. Гордая, одинокая и до смерти напуганная собственной близостью с кем-то живым. — Её жестокость, — тихо произнесла Вай, глядя в стену. — Она не настоящая, понимаешь? Она как… доспех, который ей приказали носить с детства. За этим хлестким голосом и ледяным взором — пустота, от которой хочется кричать. Я хочу знать, какая она на самом деле, если убрать из уравнения Силко и её министров. Я хочу знать, почему её единственный друг — это тигр, который не умеет врать. Это поединок, Паудер. Только на этот раз не кулаками, а умами. Вай обернулась к сестре, и Джинкс впервые увидела в её глазах не только решимость, но и настоящую, не прикрытую бравадой тревогу. — Но если честно… мне страшно. По-настоящему страшно. Не за себя, мелкая. За тебя. Я боюсь перегнуть палку настолько, что она забудет про наше пари и просто… уничтожит тебя, чтобы стереть напоминание о своей «слабости» со мной. Каждый мой выпад в её сторону — это риск твоей головой. И этот груз… он тяжелее, чем весь этот грёбаный дворец. Джинкс вдруг замолчала. Её ярость на миг утихла, сменяясь странным, расчетливым спокойствием. Она потянула сестру за жилетку, ведя в самый дальний угол камеры, к стене, заваленной кучами старой соломы. — Эй… птичка-невеличка, — шепнула Джинкс, присаживаясь на корточки и разгребая солому. — Не бойся за меня. Смотри. В нише между камнями, которую не могли заметить стражники, лежал сверток, бережно завернутый в кусок грязного полотна. Внутри Вай увидела жутковатую мешанину: выскобленную из швов камня серу, угольную пыль и тонкие, мастерски скрученные медные проволоки, украденные у одного из ремонтных рабочих в коридоре. Всё это дополняли странные, маслянистые шарики, наковырянные из воска светильников. — Мой "План Б", — Джинкс осклабилась в жуткой, гордой улыбке. — Это не просто бомбочки. Это настоящее шоу. Если через три ночи ты не придешь ко мне с ключами… Я подарю им такой фейерверк, что Шур-Истан улетит прямо на луну. Буквально. У них под донжоном старые шахты, Вай. Если я хлопну тут… тряхнет всё, от башен до императорского хаммама. Джинкс выпрямилась, её лицо стало абсолютно серьезным, почти жутковатым. — Понимаешь? У тебя есть время играть в свои игры с королевой. Но если я пойму, что тебя затягивает в этот её лавандовый кисель… или если она еще раз поднимет на тебя руку… — Джинкс угрожающе сощурила один глаз. — Я покажу им всем, на что способны дети Зауна. Поторопись, сестра. Часики тикают. Тик-так. Тик-так… Вай смотрела на арсенал сестры, и холодок прошел по её спине. Угроза была реальной. Она знала — Паудер не шутит. Если Вай не справится с Императрицей дипломатией и сердцем в эти оставшиеся ночи, весь этот мир захлебнется в огне её безумной сестры. Рассвет уже начал красить решетку окна в серые тона. Время истекало. — Ложись спать, Паудер. И не трогай "План Б", пока я не скажу, — Вай снова начала окутываться красным туманом. — Завтра будет Третья ночь. И либо я найду дорогу к её душе, либо мы обе станем легендами Ишары. Огненными. Вспыхнув багряными искрами, сокол вырвался в рассветное небо, оставляя за собой лишь запах озона и звенящую тишину камеры.

***

Кошмар всегда начинался одинаково. Запахом палёного кедра и густой, тягучей тишиной, которая бывает только за секунду до бури. В этом сне Кейтлин снова было семь лет. Она бежала по бесконечным, залитым лунным светом коридорам Ишары, и её босые ступни шлёпали по обсидиановым плитам, оставляя за собой липкие, влажные следы. Ей казалось, что если она успеет добежать до тяжёлых резных дверей отцовского кабинета, всё изменится. Тень не догонит. Мечи не обнажатся. Но двери всегда оказывались заперты. В отражении позолоченной бронзы Кейтлин видела не маленькую принцессу, а испуганного зверька. Затем раздавался крик — обрывистый, захлебывающийся — и под дверью начинала медленно растекаться тёмная, почти чёрная река отцовской крови. Она касалась её ступней, холодная как лёд, и из этой крови поднимались маски. Лица её советников, министров, лордов Совета — у всех вместо глаз были пустые глазницы, полные песка. Они шептали: «Слабая. Одна. Сдавайся». Кейтлин вскрикнула, резко садясь в постели. Она тяжело и часто дышала, хватая ртом душный воздух своих покоев. Простыни из тончайшего белого шелка сбились в узлы, обмотавшись вокруг её бёдер, точно путы. Пот холодным ручейком стекал между лопаток. Несколько секунд она просто сидела, впившись пальцами в мягкий матрас, ожидая, пока сердце перестанет колотиться о рёбра, как пойманная птица. Рядом раздался низкий, вибрирующий звук — глубокий вздох, переходящий в утробное урчание. Тяжёлая туша Энфора сдвинулась. Тигр, дремавший у изножья её огромного ложа, грациозно поднялся. В темноте его глаза горели двумя углями киновари. Он не издал ни звука, просто подошёл и положил свою массивную голову на край матраса, прямо рядом с её дрожащей ладонью. Кейтлин со вздохом зарылась пальцами в его густой мех. Ощущение тепла и мерного биения жизни под пальцами медленно возвращало её в реальность. Тигр мягко зафырчал, обдав её ладонь горячим дыханием, и лизнул её пальцы своим шершавым языком. В этом простом животном жесте было больше искренности, чем во всём Шур-Истане. — Только ты и я, Энфор, — прошептала она, закрывая глаза. — Только ты не хочешь занять это кресло под мной. Она знала: рассвет уже близок. А значит, ей снова нужно надевать на лицо непроницаемую маску из льда и сапфиров. Золотой Зал Совета к полудню напоминал раскалённую печь, где плавились не металлы, а людские амбиции. Кейтлин восседала во главе длинного стола из белого мрамора. На ней были тяжёлые одеяния, соответствующие официальному приёму: высокий стоячий воротник, усыпанный мелким жемчугом, и многослойные юбки. Лицо вновь скрывала вуаль, но пальцы её правой руки — той самой, которой она вчера нанесла удар, — слегка подергивались, спрятанные под столом. Советники давили на неё со всех сторон. — Торговые пути в северных оазисах перекрыты разбойниками, Ваше Величество, — нудно тянул Лорд Медарда, перебирая золотые четки. — Народ ропщет. Им нужно золото и защита, а не театральные представления с заморскими ведьмами. — Наши союзники с Запада выражают обеспокоенность вашей безопасностью, — добавил другой старик, чей тюрбан был настолько тяжёл, что казалось, он вот-вот сломает шею владельцу. — Проникновение в Золотые Врата — это неслыханная брешь в защите. Ваша охрана... Джейс Талис... возможно, он слишком увлечён идеализацией вашего образа, чтобы видеть реальную угрозу. Кейтлин слушала их, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Все эти речи сводились к одному: она — слабая женщина на троне, которая играет в игрушки, пока империя якобы трещит по швам. Это была ложь. Доходы казны росли, границы были крепки, а разбойники были лишь поводом, чтобы выманить у неё новые полномочия для гвардии. Силко, сидевший по левую руку от неё, долго молчал, сложив пальцы домиком. Его единственный глаз внимательно следил за Кейтлин, изучая малейшую перемену в её позе. Когда он наконец заговорил, голоса советников мгновенно стихли. — Лорды правы лишь в одном, — мягко, почти ласково произнес Визирь. Его голос обволакивал, точно яд, растворенный в меду. — Стабильность государства держится на преемственности. Трон Ишары не может опираться на одну колонну вечно. Народу нужен символ... или, скажем так, консолидация сил. Вашей светлости пора задуматься о наследнике. Или о сильном муже, чья рука разделит с вами бремя этого золотого венца. Кейтлин медленно повернула к нему голову. Она видела в глазах Силко не заботу о государстве. Там было ледяное, расчетливое нетерпение. Он хотел приставить к ней свою марионетку. Женить её на послушном аристократе, превратив Императрицу в красивую куклу для приемов, в то время как истинные бразды правления окончательно перейдут в его изуродованные шрамами руки. — Вы считаете мою руку недостаточно твердой, Визирь? — голос Кейтлин прозвенел над столом, словно сталь о сталь. — Лорд Медарда, разбойники в северных оазисах будут уничтожены до конца месяца. Я уже отдала приказ выслать туда два дополнительных конных полка под вашим личным руководством. Поскольку вы так обеспокоены, я уверена, вы захотите проконтролировать успех операции на месте. Лицо Медарды вытянулось и побледнело. Сослать столичного лорда в пыль северных пустынь было изящной формой наказания. — Что же касается брака... — Кейтлин встала, и шорох её тяжелых одеяний прозвучал как шум обвала. — Совет будет созван тогда, когда я сочту нужным. Пока что моё государство укрепляется не брачными союзами, а страхом тех, кто считает, что может на меня давить. Силко, я ценю ваши советы. Но не забывайте: именно я — та колонна, что удерживает этот купол. Она вышла из зала Совета, не оборачиваясь. Она слышала за спиной ропот и тихий, скрипучий голос Силко, успокаивающий разгневанных мужчин, но ей было всё равно. Она чувствовала себя так, будто побывала в логове скорпионов. Каждый их взгляд, каждое слово было пропитано желанием поглотить её, использовать, превратить в функцию. «Никому нельзя доверять», — эта мысль пульсировала в висках, пока она шла к своим покоям. — «Никому. Ни Джейсу с его ослепляющим обожанием, ни Силко с его амбициями... ни этим жадным старикам». Кейтлин остановилась у балкона, глядя на панораму Ишары. Вечер уже опускался на город, окрашивая дома в медные тона. Впереди — третья ночь. В памяти снова возникло лицо Вай — грубое, освещённое багровой магией. Почему-то только сейчас, среди всей этой лжи и интриг Двора, присутствие дикарки казалось ей единственным реальным событием за последний год. Вай не хотела её короны. Она не плела заговоры за спиной. Она била в лицо и говорила правду, от которой звенело в ушах. Она вспомнила, как её рука коснулась крови Вай. Вспомнила тот первобытный пожар в глазах чародейки в павильоне Скорпиона. — Она видела меня, — шепнула Кейтлин, касаясь губами кончиков своих холодных пальцев. — Она смотрела на женщину под шелком... а не на корону. Кейтлин взволнованно выдохнула. Предчувствие третьей ночи отозвалось в теле странной, томительной тревогой. Ей казалось, что она вступает в игру, где ставки гораздо выше, чем просто жизнь какой-то пленницы. Энфор, шедший рядом, внезапно остановился и уставился в сторону северной башни — туда, где находились апартаменты для "гостей". Тигр издал странный звук, средний между фырканьем и рыком, словно чувствуя приближение чего-то важного.

***

Вечер окутал Шур-Истан тяжёлым пурпуром и золотом. Когда жара окончательно отступила, город под балконом Ишары расцвёл миллионами огней, превратившись в россыпь драгоценных камней на бархатной скатерти пустыни. С высоты висячих садов панорама была захватывающей: тонкие шпили мечетей, шумные базары, чей гул доносился лишь едва уловимым эхом, и бесконечная нить реки, в которой отражались первые крупные звёзды. На главном обзорном балконе дворца, защищённом от ветров тяжёлыми индиговыми занавесями из тончайшего шёлка, сегодня не было арены или бассейнов. Здесь царила тишина. Мягкое пламя в ажурных медных светильниках подрагивало, бросая пляшущие тени на расставленные повсюду вазоны с благоухающими туберозами. Воздух был пропитан запахом кедра и терпким дымом кальяна, стоявшего неподалеку. Кейтлин восседала на невысоком резном кресле, чьи спинка и подлокотники были инкрустированы слоновой костью. На ней не было парадных слоёв ткани — лишь лёгкое платье из струящегося серебристого шёлка, но её спина была прямой, а подбородок задран с привычным высокомерием. Вуаль сегодня была почти прозрачной, едва прикрывая губы. На небольшом столике между ней и пустым креслом напротив уже стояла доска. Шахматы из чёрного оникса и молочно-белого кварца, выполненные мастерами Запада, застыли в ожидании начала партии. Позади трона, в тени колонн, расположился Энфор. Тигр был напряжён, его хвост лениво похлопывал по мрамору, а уши ловили каждый звук из коридоров. Он был личным камертоном Кейтлин: его спокойствие значило больше, чем заверения всех гвардейцев Джейса, стоявших за пределами балкона. Тяжёлые двери бесшумно разошлись. Вай вошла не так, как в прошлые разы. Не было вызывающей поступи или агрессивного свечения магии. Сегодня на ней была тёмно-синяя бархатная жилетка, надетая прямо на загорелое тело, и широкие, удобные шаровары, перехваченные кожаным поясом. На лице не было ни следа той язвительной ухмылки, которой она одаривала Императрицу ранее. Она остановилась в паре шагов от столика. Кейтлин инстинктивно сжала подлокотники, готовясь к новому раунду дерзости. Но Вай сделала нечто, чего никто не ожидал. Она медленно, плавно подошла не к Кейтлин, а к Энфору. Гвардейцы в тени вздрогнули, Джейс схватился за рукоять меча, но Вай не выказала и тени страха. Она опустилась на одно колено перед хищником, и прежде чем кто-то успел крикнуть, протянула свою широкую, покрытую татуировками ладонь к массивному уху зверя. Кейтлин застыла, у неё буквально перехватило дыхание. Она ожидала, что Энфор разорвёт эту руку в мгновение ока. Но белый тигр... он лишь коротко принюхался, коснувшись носом запястья Вай, пахнущего вчерашним огнём и сталью, а затем, издав тихое, почти дружелюбное ворчание, сам подставил голову. Вай медленно и очень осторожно почесала его за ухом, там, где мех был самым мягким. Энфор прикрыл свои янтарные глаза и издал звук, похожий на глубокий вибрирующий рокот удовлетворения. Вай посмотрела на Кейтлин сквозь тигра. Её взгляд был мягким и удивительно серьёзным. У Императрицы на мгновение пропал дар речи. Она видела, как этот зверь калечил послов, как он ненавидел чужаков, и видеть, как он — её единственная верная тень — ластится к Заунской бунтарке, было почти невыносимо. И в то же время... это рушило её последнюю линию обороны. — Что это за выступление, чародейка? — голос Кейтлин прозвучал немного выше обычного, выдавая её смятение. Она указала на стол. — Шахматы? Ты пришла играть в игру мудрецов Ишары? Ты вообще знаешь, как ходят фигуры, или планируешь снова сжечь доску? Вай плавно поднялась на ноги, оставив довольного тигра в покое, и села в кресло напротив. Её движения были лишены суетливости. Она посмотрела на Кейтлин без тени вчерашнего вызова — только бесконечная, утомительная честность. — Прежде чем мы начнём, Императрица... — Вай слегка наклонила голову, и лунный свет подчеркнул шрам на её скуле, оставленный кольцом Кейтлин. — Я хочу извиниться. Кейтлин на мгновение перестала дышать. Она ожидала оскорблений, требований или новой пошлости. Но извинение? От неё? — Извиниться? За что именно? Список твоих грехов перед моим Двором длиннее, чем дорога через пустыню. — За вчерашнюю резкость, — спокойно ответила Вай, глядя прямо в сапфировые глаза напротив. — Я слишком сильно давила. Мне хотелось вырвать твою маску, Кейтлин, но я выбрала не те методы. Моя страна — грубая и злая, мы привыкли брать своё боем. Но сегодня... сегодня я пришла не воевать. Кейтлин сбило с толку это внезапное признание. Её подготовили к защите от шторма, но Вай была тёплым ночным ветром. Она чувствовала, как внутри всё, что она выстраивала за сегодняшний тяжёлый день в Совете — все барьеры против Силко и его интриг — начинает медленно подтаивать от этого простого «Кейтлин», произнесённого тихим голосом без издёвки. — Ты… ты хочешь показать, что умеешь слушать? — императрица попыталась вернуть себе властный тон, но пальцы всё ещё мелко дрожали, теребя серебристую ткань на бедре. — Именно. И поэтому — игра, — Вай положила руку на стол, пододвигая чёрного ферзя вперёд. — Правила просты. Каждый раз, когда один из нас берёт значимую фигуру оппонента, он имеет право задать вопрос. Прямой и честный вопрос, на который нельзя соврать или отшутиться. В этой Ишаре слишком много слов, которые ничего не значат, Алмаз. Давай на один вечер побудем теми, кто мы есть на самом деле. Вай на мгновение замолкла, и её голос стал ещё тише, почти доверительнее: — Тот, кто выиграет всю партию, сможет загадать одно любое желание. Не связанное с освобождением Паудер — это останется на совести Семи Ночей. Любое другое. Желание, которое я или ты будем обязаны исполнить. Кейтлин посмотрела на шахматную доску. Фигуры отражали свет факелов, становясь похожими на воинов двух разных миров. Впервые за долгое время она не чувствовала скуки. Впервые за этот вечер ей не хотелось бежать обратно в свои покои. — Честность — дорогой товар, Вай, — Кейтлин наконец прикоснулась к своему белому коню, делая ответный ход. Её вуаль слегка качнулась от дыхания. — И у меня мало оснований верить, что чародейка Зауна вообще знает, что это такое. Но... после того, что я пережила сегодня в Совете... — Она сделала паузу, её взгляд смягчился. — Возможно, твоя честность — это единственное, на что я готова потратить это время. Она взглянула на Вай, и на секунду им обеим показалось, что балкон дворца оторвался от земли, оставляя весь Шур-Истан с его интригами и ненавистью где-то далеко внизу. — Ходи, чародейка. Давай посмотрим, какие вопросы ты хранишь под своей опалённой маскировкой. Игра началась. На балкон Ишары опустилась интимная, напряжённая тишина, прерываемая лишь стуком резного камня о доску и мерным, успокаивающим дыханием тигра, который уже выбрал себе фаворита на эту ночь. Воздух казался наэлектризованным, пропитанным ароматом кедра и тем неощутимым жаром, который исходит от двух людей, чьи мысли движутся в такт одной и той же смертельно опасной игре. Кейтлин сделала резкий, атакующий выпад белым конем. Её длинные пальцы едва коснулись доски, но движение было наполнено идеальной дисциплиной. Фигура замерла в клетке, вытесняя черную ладью Вай. — Ваша ладья, — негромко произнесла Кейтлин. Она не смотрела на доску. Её сапфировый взгляд был прикован к лицу чародейки, подсвеченному мягким пламенем факелов. — Первый вопрос за мной. Вай откинулась на спинку кресла, сложив руки на груди. Тень от её ресниц падала на шрам, придавая ей вид отдыхающего хищника. — Спрашивай, — коротко бросила она. — Уговор есть уговор. — Твоя сестра, — Кейтлин подалась вперед, и блеск её лазуритовых подвесок отозвался бликом в глазах Вай. — Заунские хроники полны безумцев, но Джинкс… она опасна даже для тебя. Она чуть не сожгла меня заживо, она оскорбила всё, что дорого моему народу. И всё же ты пришла сюда, зная, что я могу приказать отрубить тебе голову, едва ты переступишь порог. Зачем? Ради того, кто приносит только хаос? Вай долго молчала, глядя на то, как Энфор во сне поводит хвостом. Когда она заговорила, в её голосе не было привычного вызова. Только какая-то древняя, укоренившаяся усталость. — Семья — это не то, что ты выбираешь из списка достоинств, императрица, — Вай горько усмехнулась. — Мы с Паудер… мы остались одни, когда над нашими головами еще летали стальные чайки Зауна. Мы ели одну корку хлеба и спали спина к спине, когда туман выжигал нам легкие. Ты видишь в ней «опасную девчонку», а я вижу ребенка, который плакал в темноте, когда его родители не вернулись домой. Любить кого-то безупречного — легко. Попробуй любить того, чья душа разорвана в клочья. Она — мой единственный якорь. Если я дам ей утонуть, я и сама перестану быть человеком. У нас в Зауне говорят: «Кровь гуще воды, но порох в крови делает её горькой». Я готова сжечь этот дворец ради неё. И готова сдохнуть, чтобы она жила. Кейтлин на мгновение застыла. Образ маленькой девочки, рыдающей в темноте Зауна, странным образом перекликнулся с её собственным ночным кошмаром. Она вдруг увидела перед собой не чародейку-террористку, а ту, кто несет на плечах чужое безумие как тяжкий крест. — Твой ход, — тихо произнесла Императрица, пряча руки в складках шелка, чтобы скрыть дрожь. Вай передвинула черного ферзя. Фигура скользнула по доске, точно клинок, и сбила белого офицера Кейтлин. — Моя очередь, — Вай наклонилась над столом, так близко, что Кейтлин почувствовала исходящий от неё жар масла и океанской соли. — Скажи мне… почему ты носишь эту вуаль? И я не про тряпку на твоем лице. Почему ты отгородилась от мира стенами, тигром и сотней лизоблюдов в парче? В этом огромном замке ты выглядишь как человек, который боится собственной тени. Тебе столько людей целуют руки… так почему ты никому не веришь? Чего ты боишься? Вопрос ударил Кейтлин сильнее, чем вчерашняя магия. Она почувствовала, как её лицо вспыхнуло под вуалью. Вай попала в самую середину её паранойи. — Я не боюсь, — холодно ответила Кейтлин, хотя её пальцы вцепились в подлокотники. — Я просто… знаю цену человеческой искренности в Шур-Истане. Она стоит ровно столько, сколько золото в моём сундуке. Каждый, кто входит сюда — от советника до слуги — хочет кусок моей империи. Если я сниму броню, если я позволю им увидеть… себя… они убьют меня, Вай. Так же, как они убили моего отца. Мой покой стоит этой дистанции. Мой тигр — единственный, чьи глаза не врут, когда он смотрит на меня. Величие — это самая одинокая комната на свете. А маски… они хотя бы не позволяют тебе увидеть их разочарование. Вай хмыкнула, и в этом звуке слышалось странное сочувствие. Она поняла, что у этой ледяной императрицы общего с ней гораздо больше, чем она думала: обе жили в постоянной войне, просто на одной были обноски и шрамы, а на другой — золото и шелк. Кейтлин, решив сменить тему, сделала новый ход. Жёсткий. Она забрала у Вай коня. — Третий вопрос, — произнесла она, восстанавливая дыхание. — Твои руки… твои шрамы. Это ведь не только война. Те тонкие белые линии на запястьях и на коже плеч… Тебя не всегда учили сражаться магии. Тебя учили… терпеть? Что было до того, как ты стала чародейкой Заморья? Откуда в тебе этот гнев, Вай? Кто его в тебе выжег? Вай медленно опустила голову, глядя на свои намасленные ладони. На фоне темного бархата жилетки её бледная кожа казалась мертвенно-белой. Она распрямила пальцы, и старые шрамы от кандалов, натянувшись, проступили явственней. — Карьеры Бездны, — коротко ответила она. Голос стал плоским и безэмоциональным. — Место за горизонтом, куда отправляют отбросов. Там не смотрят на магию, султана. Там смотрят на то, сколько ты можешь накопать черного железа за день. Меня купили как рабочую силу в десять лет. Три года я видела солнце только сквозь решетки транспорта. Кандалы врезались в мясо так глубоко, что даже спустя десять лет я чувствую их вес. Там не было «дикарки» — была шестерка под номером. Магия пришла позже, когда гнев во мне стал настолько сильным, что металл на руках начал плавиться сам по себе. Те, кто пытались сломать меня, — сгорели первыми. Шрамы напоминают мне о том, что нет в мире такой тюрьмы, из которой нельзя вырваться… если только ты сама не решишь стать своей же надсмотрщицей. Кейтлин почувствовала, как по позвоночнику пробежали колючие мурашки. Эта женщина — порождение не просто стихии, а боли, превращенной в абсолютное оружие. Теперь ей стало ясно, почему Вай так безразлична к роскоши дворца. Она знала дно, рядом с которым всё золото Шур-Истана — лишь пустая мишура. Игра близилась к завершению. Доска была почти пуста, как и их барьеры друг перед другом. Атмосфера накалилась настолько, что даже факелы, казалось, начали гореть ровным сиреневым пламенем их общего напряжения. Вай сделала свой последний ход. Это была не просто шахматная стратегия, это был гамбит уличного бойца. Её пальцы решительно передвинули тяжелую ониксовую королеву в центр. Щелчок о доску прозвучал как выстрел. Последняя значимая фигура Кейтлин — белый ферзь — была сброшена в пыль балкона. Шах и мат. — Твоя королева пала, — шепнула Вай. Она не победоносно улыбнулась. Она просто смотрела Кейтлин прямо в глаза — без масок, без страха, на этот раз совершенно нагой в своей честности. Подул теплый ночной ветер, колыхнув занавеси и обдав обеих женщин сладковатым запахом распускающихся гранатов и озона. — Игра окончена, Кейтлин, — заунский акцент в её голосе стал более явным, гортанным. — И у меня осталось последнее желание. Ты ведь исполнишь его? Кейтлин сидела, приросши к креслу. Она понимала, что проиграла не просто партию. Она проиграла дистанцию, которую выстраивала годы. Желание… в Ишаре «желание» победителя часто было роковым. Силко всегда говорил: никогда не давай врагу право просить, ибо он заберет твою душу. Но сейчас… глядя на Вай, Кейтлин чувствовала, что впервые в своей жизни ей совсем не хочется закрываться. — У тебя есть моё императорское слово, — едва слышно произнесла она, ощущая, как капля пота скатывается по её виску. — Проси, Вай. И будь… осторожна с тем, что пожелаешь. В павильоне Ишары замерло время. Энфор открыл свои глаза, наблюдая за двумя женщинами в центре вселенной. Решающий вопрос — и решающее желание — повисли в воздухе. Вай медленно поднялась со своего кресла. Она не сводила взгляда с Кейтлин, и в этом взгляде больше не было ни капли той ядовитой издёвки, что сквозила в первую ночь. Было нечто другое — тяжёлое, почти осязаемое признание. Ощущение того, что между ними только что протянулась невидимая раскалённая струна, и любая случайная фраза может оборвать её навсегда. Императрица застыла, её пальцы впились в подлокотники. Воздух в павильоне стал плотным, как гранатовый сироп. Тихий шелест ночных цикад внизу казался оглушительным. Кейтлин ждала приказа, ждала чего-угодно, гарантировать жизнь самой чародейке, но Вай молчала. Заунчанка медленно обошла шахматный столик, сокращая последние метры дистанции. Её шаги по мягким ворсистым коврам были бесшумны, словно поступь крупной кошки. Запах её тела — раскалённое масло, горькая соль океана и тот самый едва уловимый аромат жжёного металла — заполнил личное пространство императрицы, вытесняя благородный ладан. Вай остановилась вплотную к ногам Кейтлин. Императрица непроизвольно запрокинула голову вверх, чтобы встретиться с ней взглядом. Теперь, когда между ними не было шахматной доски, а стража была заперта снаружи шёлковыми пологами, весь авторитет Ишары казался бумажной преградой. — Золото — это для Силко, — Вай заговорила совсем тихо, её голос вибрировал у самого лица Кейтлин. — Месть — это для моей сестры. А у меня... у меня в жизни слишком много было железных цепей и горечи, Кейтлин. Сегодня я хочу только одно желание. Твоё. По-настоящему. Грубые, испещрённые мозолями пальцы Вай потянулись к лицу императрицы. Они двигались так медленно, что Кейтлин видела каждую линию жизни на ладони своей «дикарки». Одно мгновение — и горячие кончики пальцев чужестранки коснулись прохладной кромки звёздной вуали под её глазами. Вай бережно, почти трепетно, приподняла невесомую ткань, открывая миру то, что годами скрывали стены дворца Ишары. Кейтлин мелко вздрогнула и прикрыла глаза. Она не отодвинулась. Она позволила чародейке снять шифон, обнажая бледную, алебастровую кожу щек и чуть подрагивающие губы. Без вуали Кейтлин казалась беззащитной и вместе с тем — ослепительно прекрасной в своей уязвимости. — Это моё желание, — шепнула Вай, наклоняясь так низко, что их дыхание смешалось в одно прерывистое облако. Первое касание было едва уловимым, почти пробным. Вай просто прикоснулась своими губами к углу её рта, словно пробуя саму текстуру тишины Шур-Истана. Кейтлин выдохнула, и этот звук сорвался в невольный, надломленный всхлип, когда другая рука чародейки взяла ее за плечо. Затем Вай начала действовать. Она не стала сразу требовать подчинения. Вместо этого её язык медленно, с дразнящей неторопливостью, скользнул по линии верхней губы Кейтлин. Это было движение такой первобытной и интимной нежности, что у императрицы подкосились колени, даже несмотря на то, что она сидела. Рот Кейтлин непроизвольно приоткрылся. Это не был приказ — это была капитуляция. Вай моментально этим воспользовалась, углубляя контакт. Поцелуй стал томным, затяжным. Он был густым, как аромат ночного жасмина за окном. Это не была битва за господство, как в прошлые ночи; это было изучение двух изголодавшихся душ, которые наконец нашли то, чего их лишили. Язык Вай проник внутрь, тёплый и требовательный. Кейтлин чувствовала фантомный привкус граната и какой-то дикой, заунской свободы. Она поймала себя на том, что её собственные руки, секунду назад беспомощно лежавшие на коленях, теперь медленно поднимаются, ища опору в крепких, надёжных плечах этой чародейки. Постепенно характер поцелуя начал меняться. Ритм сорвался. Кейтлин, та, что всю жизнь контролировала каждое своё движение, вдруг потеряла почву под ногами. Жажда обладания — не Ишарой, а этим единственным человеком — вскипела в ней огнём. Она потянулась навстречу, её пальцы зарылись в жесткие алые волосы Вай на затылке. Кейтлин сама перехватила инициативу. Она нежно посасывала язык Вай своими влажными, раскрасневшимися губами, медленно, с тягучей жадностью, пробуя ее на вкус так, словно та была её личной, единственной ценностью в этом мире. Вай издала низкий, гортанный стон где-то в глубине горла, и этот звук заставил Кейтлин почувствовать себя могущественной — на этот раз по-настоящему. Теперь это была страсть, вырвавшаяся из оков этикета. Они впивались друг в друга, поцелуи становились рваными, жадными. Вай крепко обхватила лицо Кейтлин ладонями, а та, ощутив небывалый прилив смелости, начала сама дразнить свою победительницу. Она то отрывалась от её губ на долю секунды, заставляя Вай преследовать себя в поиске контакта, то возвращалась с новым, почти яростным напором. Кейтлин покусывала нижнюю губу Вай, выпивая ответный вздох, а затем вновь завлекала её в глубокое, удушающее исследование рта, полностью стирая границы между слугой и императрицей. Тишина павильона заполнилась звуком их тяжёлого дыхания и нежным шорохом соприкасающихся тел. Вай вжалась в кушетку между ног Кейтлин, её колено коснулось бедра императрицы сквозь слои шёлка. Это была искра, грозившая поджечь всё вокруг. Кейтлин горела. Под лавандовыми маслами её тела проснулась хищница, которая ощущалась как дикая стихия. Наконец, когда воздух в лёгких стал подходить к концу, Вай медленно отстранилась. Нить слюны на миг блеснула в свете луны, связывая их губы, прежде чем окончательно разорваться. Обе смотрели друг на друга в полном шоке от случившегося. У Кейтлин вуаль так и осталась откинутой. — Это было... моё желание, — хрипло, едва переводя дух, повторила Вай. Она медленно отпустила подбородок императрицы и сделала шаг назад. На этот раз она не ухмылялась. Она выглядела ошарашенной, как человек, который пытался добыть огонь и случайно сжег целый лес. Кейтлин сидела, прижимая кончики пальцев к своим всё ещё пылающим губам. Она молчала, и её смущение было настолько глубоким и честным, что заставило даже спящего Энфора поднять голову. — Твоё время... на сегодня вышло, Вай, — голос Кейтлин был неузнаваемым. Хриплым, томным и полностью лишённым властной твердости. Она медленно опустила свою вуаль обратно, но в этот раз её глаза за шифоном улыбались чародейке в ответ. Вай развернулась, чтобы идти к выходу. Её шаг был неровным, сердце грозило проломить рёбра. Каждое нервное окончание её тела кричало о том, что ей нельзя уходить обратно в холодный подвал. Но правила были правилами. У самого выхода она на мгновение замерла. Обернувшись, Вай поймала последний взор Кейтлин — та всё ещё провожала её взглядом, забыв про шахматы. «Я проиграла», — подумала Вай, шагая через шелк в коридоры к страже Джейса. — «Она не ледяная глыба... она океан, в котором я тону по собственной воле». А Кейтлин, оставшись в пустом павильоне под звёздами, медленно погладила дремлющего тигра по голове, чувствуя на своём языке терпкий и неповторимый вкус Зауна.