А что было после? (And What Happened After)

Не поют ныне песен об Эльдар в Средиземье после того, как окончилась Третья Эпоха и последние из великих ушли за Море. Но всем плаваниям, кроме одного, приходит конец, и белый корабль, покинувший Гавани, пристал к берегу за пределами искаженного мира. Много песен сложили в последующие дни народы Благословенного Края о возвращении последних Изгнанников и о дивной ноше, что их корабль доставил к берегу. Много песен звучало и в день самого возвращения, ибо молва о прибытии корабля разнеслась по всей земле, и эльфы собрались, чтобы встретить его. Они пели, глядя, как белые паруса появляются вдали, и мореходы слышали их чистые голоса сквозь шум моря. Затем корабль вытащили на белый песок, и путешественники сошли на берег. Многие из великих среди них плакали, ступив на родную землю, о которой они слышали, но которую им не доводилось видеть, и приветствуя друзей и родичей, с которыми в последний раз расставались в битве и горькой печали. В толпе, собравшейся на берегу в ожидании встречи, была Келебриан, жена Элронда, а с нею — отец Галадриэли и ее могучие братья. Велики были радость, и изумление, и печаль при их воссоединении. Фродо и Бильбо стояли чуть поодаль, вместе с Гэндальфом, не желая вмешиваться в столь великие встречи. Но вскоре от собравшихся отделился один, облаченный в синие одежды, державшийся как властелин. В глазах его, казалось, смешались свет Амана и тени Средиземья, и мудрость веков запечатлелась на его лице. Он приблизился к путникам, стоявшим у корабля, и, к их изумлению, низко поклонился Гэндальфу. — Олорин! — воскликнул он. — В благословенный час ты возвращаешься к нам. Мрачными были все вести, что приносили наши родичи, бежавшие из Средиземья, и мы скорбели, ибо казалось нам, что все труды наши погибнут и окажутся напрасными, а наша родная земля останется открытой раной в Эа, искалеченная и темная. Но я вижу по твоему лицу, что это не так, и я нарекаю тебя Каланьяр, ведь ты приносишь нам благую весть об исчезновении Тени. Голос Эльфийского Короля звучал серьезно, но Гэндальф разразился громким смехом. — Мир действительно переменился, — сказал он, — если меня нарекают носителем добрых вестей! Но ты, разумеется, прав. Я приношу добрые вести, и даже более того. Я привожу к тебе моих друзей. И Бильбо с Фродо поклонились с великой торжественностью, все еще не проронив ни слова.             — Вот как. Велика должна быть дружба, что приводит смертного в Бессмертные Земли, и ради тебя они будут приняты с почетом. Владеют ли твои друзья нашей речью? — тихо добавил Король, обращаясь к Гэндальфу; хотя он приветствовал путников учтиво, вид двух хоббитов исполнил его изумлением. — Владеем, — ответил Фродо на том же наречии, — но я прошу снисхождения, ибо говорю я на нем несовершенно, как изучающий, а не как тот, для кого слова эти — живая мысль. Бильбо удивленно моргнул, обдумывая его слова. — Складно сказано, племянник! Как бы нескромно это ни звучало, — добавил он. Затем, повернувшись к королю, произнес: — Благодарим вас любезно за этот прием в ваших землях, Владыка Нолофинвэ. Я Бильбо Бэггинс из Шира, а это мой племянник Фродо. Да будут ваши дни преисполнены благословением Валар! — И ваши, — ответил Король, улыбнувшись. — Но этот край мне не принадлежит, хотя его народ, по большей части, мой. Не желаете ли подняться в город? Мы позаботимся, чтобы вы были устроены по достоинству, в соответствии с вашим положением и вашей... природой. И он кивнул своим собратьям, которые начали выносить груз с корабля. — Ну же, — укоризненно произнес Гэндальф. — Ты в полном праве говорить как на духу. Ты хочешь узнать, кто же мои друзья, и пытаешься придумать, как спросить об этом, не смутив их окончательно. Я скажу тебе. Они — хоббиты. Они смертные и маленькие, а еще нелепые, и их будут чтить не меньше, чем величайших из вас. А, зная их, они наверняка голодны, так что давай найдем им какой-нибудь обед без промедления! — Разумеется. Доставьте их в мой дом, и мы разделим трапезу, и ты поведаешь мне всю вашу историю и деяния, что привели тебя, и последних из моего народа, и твоих смертных спутников за пределы Арды. Враг ее пал, но как? И что стало с миром, который мы так давно покинули? Гэндальф рассмеялся. — О, для сказаний еще будет много времени, и, если я хоть начну, мои друзья никогда не дождутся своего обеда. Но вести — добрые! Темная башня пала, вернулся Король людей, а пора Изгнания завершилась. — На берегу позади них продолжалось воссоединение путников с давно оставленной родней, и до них доносились их радостные голоса. — Темна была ваша история, — сказал Гэндальф, — но не ее конец. Тень уходит, раны исцеляются, и все возвращаются домой. — Не все, — ответил Король Нолдор, и Гэндальф склонил голову. Они отвернулись от берега и направились к городу. — Как ты понял, кто он? — тихо спросил Фродо, когда они с Бильбо последовали за ними. — Я догадался, но у меня не хватило духу рискнуть ошибиться. — Не читал ты моих книг с тем вниманием, какого они заслуживают! — ответил Бильбо. — Разумеется, я узнал герб. Ты не заметил — на его знаке отличия? Я сам нарисовал его, когда делал иллюстрации к своим «Переводам». Они вместе поднялись в город с белыми стенами, и так впервые за всю долгую историю мира двое хоббитов ступили на Бессмертные Земли. А с приходом ночи был устроен великий пир, и пение возобновилось, и голоса изгнанников слились вновь с голосами их родичей. Бесчисленные дни и ночи пересказывались истории о могучих веках минувшего, и добрая весть о Белом Корабле прибавилась к сказаниям. Казалось, время великих деяний окончилось, и наступило время долгой памяти.

* * *

Двое хоббитов обосновались там, где их впервые приняли, — в Тирионе Нолдор. Бильбо поселился в белой башне, обращенной к воде, и снискал высокий почет (а также немалое недоумение) со стороны народа Благословенного Края. Эльфы из города и окрестностей часто наведывались к ним — сперва из любопытства, а затем и по дружбе, наслаждаясь их рассказами. Они, казалось, столь же охотно внимали детским байкам о проделках Туков или лекциям по траволечению, сколь и повестям о приключениях и великих деяниях, а Бильбо доставляло огромное удовольствие их пересказывать. Он, в свою очередь, близко сошелся с Хранителями Знаний и с великим интересом расспрашивал Румиля о тонкостях орфографии. Эльфы прозвали его Эльданделле — Маленький Друг Эльфов, и дом его был полон смеха и звонких песен. Он научил их домашним кухонным рецептам Бэг Энда и, без сомнения, был тем, кто породил среди Эльдар повальное увлечение чаепитием, которое, как заметили, охватило город. Бильбо и Фродо оба питали живейший интерес к языкам своих хозяев и быстро преуспели в беглой речи и письме. Бильбо, однако, мало интересовался чудесами ремесла города Нолдор, за исключением горячей проточной воды. Он изумлялся этой диковинке при каждом удобном случае. — Разумеется, вы вольны поселиться, где пожелаете, — сказал им Гэндальф через несколько недель после их прибытия за чаем и пирожными в их покоях. — При условии, что никого и ничего, что уже там обитает, не потревожите. Эльфы ныне не так суровы к чужеземцам, расхаживающим по их землям, как бывало, но все же вежливость требует спросить позволения или дождаться приглашения, прежде чем поселиться в чьем-либо городе. Те, кто прибыл вместе с вами, начинают расходиться по этой земле. Но, если вам здесь нравится, я бы назвал Тирион славным местом для вас. Нолдор знают вас и помнят, чем вам обязаны. — Прошу, не будем о долгах, — тихо произнес Фродо. Гэндальф пристально посмотрел на него из-под бровей, которые разрослись еще пышнее. — Действительно, — сказал он. — Ты прав, как ни странно. Меж родичами и друзьями нет места ни долгу, ни заслуге. А хозяева ваши — вам друзья, и, может статься, даже родичи, если глядеть на это с самой дальней из возможных точек зрения! Встретил я вчера в медовом зале одного юного глупца, который ворчал, что в последний раз, когда Смертные ступали на эти берега, раскололся материк и изменился облик мира, и что они навлекут гнев и того, и этого, допустив, чтобы Всеобщее Наречие зазвучало в этих священных землях, и так далее. — И что же ты ответил? — с любопытством спросил Бильбо, ведь именно на этом наречии трое вели беседу. — Ответил? Я выволок его за ухо на балкон. «Гляди сюда! — сказал я ему, повернув лицом к городу. — Город ваш прекрасен, и земля ваша вообще цела лишь ценой усилий их и им подобных, и если страшишься ты навлечь чей-либо гнев, то бойся лучше моего, если не прикусишь язык!» Но, думается мне, он выражал мнение лишь глупцов. Когда разойдется весть, что вы остаетесь здесь навсегда, вас обоих еще пуще будут донимать хранители знаний, певцы, летописцы и зеваки, а также те, кто просто захочет слушать ваши речи, чтобы делать заметки. Нечто подобное здесь способно занять умы на долгие столетия. Вы будете как дома. Ну, я пошел. У меня самого есть друзья и родичи (с самой дальней точки зрения), которым я задолжал долгий визит, потому что в последний раз, когда я их видел, я был нагим и ужасно торопился. Прощайте, берегите себя. Если, когда вернусь, я не услышу, как по белым улицам Тириона разносятся застольные песни Шира, я сочту вас ни на что не годными! Он уже почти вышел из дома, но задержался в дверях. — А впрочем, Фродо, тебе лучше пойти со мной до Валимара. Целители устроили там свои чертоги, и, думаю, есть немалая надежда, что они смогут облегчить те старые раны, что ты получил от Короля-Чародея и от яда мерзкой внучки Унголиант. — Но я не хочу уезжать, не… — Фродо повернулся к Бильбо, но старый хоббит махнул рукой. — Нет-нет, ступай! Я здесь вполне освоился. Народ Короля позаботился о том, чтобы я ни в чем не нуждался, если вообще возможно нуждаться в этом краю. Тебе и правда стоит показаться лекарям. — Что ж, хорошо! Тогда увидимся, когда я вернусь, — сказал Фродо, направляясь к шкафу, где хранил свои дорожные вещи. — Гэндальф? Нужно ли мне взять с собой что-то конкретное? Или что мне следует знать, прежде чем мы отправимся? — О, разумеется, ничего особенного брать не нужно, — сказал Гэндальф, — но будь осторожен! Их искусство поистине велико, однако они не привыкли иметь дело со смертными, и их снадобья могут оказаться для тебя чересчур сильными. Я поговорю с ними или попрошу, чтобы кто-то поговорил, но и сам не теряй головы. Исцеление — дело непростое, но приступать к нему нужно без промедления. Бильбо смотрел им вслед из окна. — Ну вот, снова Гэндальф надоумил кого-то пускаться в путь! — сказал он сам себе. — Надеюсь, этот будет куда более приятным, чем предыдущие! Впрочем, мои странствия, пожалуй, окончены или почти окончены, и это к лучшему.

* * *

Как и предрекал Гэндальф, поток посетителей не иссякал, и Бильбо никогда не жаловался на недостаток общества. Эльф, сидевший за его кухонным столом, явно принадлежал к числу старейших — в глазах его таилась древняя мудрость мира, а лицо было открытым и благодушным. Он оживленно беседовал с Бильбо об истории Шира, проявляя почти хоббитскую страсть к родословным, и потому Бильбо чувствовал некоторую неловкость из-за того, что не мог припомнить его имени. «Что ж, если на то пошло, я, пожалуй, могу просто дать ему имя, — подумал он. — Имена здесь, кажется, никогда не бывают лишним даром». — И как вам живется в Бессмертных Землях? — спросил его гость. — Много лет прошло с тех пор, как я встречал кого-либо, вроде вас, и, конечно, я никогда не ожидал увидеть вам подобных в Амане. Некоторые из наших мудрецов полагали, что смертные непременно должны увянуть и погибнуть в чистом свете этой непорочной страны. Вы чувствуете, что увядаете? Вы выглядите увядающим, но вашему народу это в целом свойственно. — Совсем напротив! Я был уже почти на исходе, когда мы прибыли — я и мой племянник, — но после нашего плавания я почувствовал, что мой разум прояснился, а на сердце стало легче. Не верится мне, что Гэндальф привел бы нас сюда, если бы полагал, что в этих землях нам останется лишь поскорее умереть с миром. Не то чтобы в спокойной смерти было что-то дурное, сами понимаете, для кого-то моего возраста, но я уверен, что он надеялся, по крайней мере, на исцеление для моего племянника. — Ваш племянник — это тот, кто нес Кольцо Саурона? Вы вдвоем принесли на эти берега больше смерти, чем видали здесь за многие долгие века! — Что ж, Кольца при нем больше нет, — заметил Бильбо. — Вы, кажется, разбираетесь в подобных вещах, так, может, вы знаете. Была ли какая-то веская причина, по которой мы не могли принести Кольцо сюда? Здесь обитает столько великих. Прошу простить мне мою дерзость, но те, кто здесь живет, низвергли Врага Древних Дней, не так ли? Его гость, казалось, был потрясен одним только этим предположением. — Валар никогда не допустили бы, чтобы эта чистая земля оказалась осквернена присутствием подобной вещи! Они приложили великие труды, чтобы сохранить непорочность этого места: высоту гор, глубины моря и силы, что они призвали, чтобы исказить мир и отделить его, сохранив хоть что-то благое, чего зло никогда не могло бы коснуться. Бильбо не вполне удовлетворился этим ответом и, размышляя, разлил еще чаю. — Послушайте, — сказал он наконец. — В непорочности есть сила, спорить не стану. Но не знаю, стал бы я утверждать, что это то же самое, что и благость. Вот взять, например, Дунадана — того, что ныне Король Гондора, будь он благословен! — он не раз делился с нами горькими мыслями о том, что Шир пребывал в безопасности, сохраняя наши сады, пирушки и мелкие дрязги, лишь благодаря суровому и неблагодарному труду тех, о ком мы никогда не удосуживались спросить, не то что поблагодарить. Не вижу, чем это отличается от вашей позиции. Его гость едва не поперхнулся чаем. — Вы серьезно хотите сказать, что Благословенный Край обязан своим благословением вам? — О нет, не мне лично, упаси небо! Хотя кое-чем он, безусловно, обязан юному Фродо, но я сомневаюсь, что он сам сказал бы об этом хоть слово. Но вы говорите, что Валар хранят благость вещей. Они не единственные, через кого эта благость сохраняется, хоть они, осмелюсь заметить, и самые могущественные. — Он снова задумался. — Конечно, если вернуться к моему народу в родном Шире, едва ли мы что-то знали о вас, я имею в виду об Эльдар, и уж тем более о Владыках. Интересно, знали ли они про нас? — Разумеется, знали. Разве вы не рассказывали мне только что о ваших встречах с Орлами, слугами Манвэ? — Хм. Пожалуй, вы правы. Но все же странно, что никто не заступается за нас перед властителями мира. Орлы, бесспорно, внушают благоговение, но они не самые удобные — да и не самые надежные — посредники! — Никто за вас не заступается? А как же ваш Гэндальф? Он был существом силы, превосходящей ваше понимание и даже мое, и, хотя мне еще не довелось услышать от него всю его историю — кажется, он отбыл в большой спешке, — разве не он взял на себя заботу о Средиземье? Должно быть, он возлюбил ваш народ; он умер ради вас, исполняя свое предназначение. — Это он мне рассказывал! И звучало это как дело чрезвычайно неприятное. Что ж, выходит, голоса Владык достигают нас, даже если мы их не узнаем. Но достигает ли их наш голос? — Он пожал плечами. — Впрочем, эти материи слишком высоки для меня, но мне кажется, что это соображение кто-то должен высказать. Еще чаю?

* * *

Так проводил Бильбо свои дни, а иногда и ночи, в беседах с теми, о ком раньше лишь читал в легендах, которые переводил в мире и покое в стенах дома Элронда в Ривенделле. Он находил столько же радости в разговорах с ними, сколько прежде — в писательских трудах о них, хотя их мысли порой оказывались ничуть не легче для понимания в личной беседе, чем на письме. Стояла тихая, озаренная луной ночь. Перевалило далеко за полночь. Бильбо, который теперь нуждался во сне и больше, и меньше прежнего, сидел, укутавшись в одеяло, на балконе, наблюдал за игрой света на воде и ни о чем особенном не думал. Он услышал тихие шаги на лестнице, затем щелчок засова и шелест тяжелой портьеры, которую отодвинули в сторону. Вглядываясь в темноту комнаты, он различил Фродо, опускавшего свой мешок на пол и старавшегося не шуметь. Племянник поймал его взгляд и, увидев, что он не спит, поспешил к нему. — Ты уже вернулся! — воскликнул Бильбо. — Уже? Мне казалось, меня не было несколько месяцев! Но если хочешь, чтобы я ушел снова… — Не говори глупостей! Просто если бы я знал, что ты придешь, я бы поставил чайник. — Я сам поставлю… нет, не вставай! — Фродо начал рыться на полках из белого камня в кладовой и вскоре собрал тарелку с разной снедью, что вполне сошла за полуночный перекус. Он подложил углей в печь-улей, поставил греться чайник, затем придвинул кресло на балкон поближе к дяде и водрузил поднос между ними. — Уже вернулся! — повторил Бильбо, пристально вглядываясь в него, словно пытаясь разобрать, исчезла ли тень с лица его племянника. В любом случае понять это было невозможно. В серебряном лунном свете, в полумраке, все казалось плоским, словно иллюстрация в книге Синдар. — Целители сказали, что ты готов к путешествиям? — Готов к путешествиям? Да я сейчас едва ли гожусь на что-то иное. В доме раздался чистый, звучный аккорд. — Чайник! — воскликнул Фродо, вскакивая, когда к нему добавились тревожные обертоны. — Это что-то новое. Работа Нолдор, полагаю? — Да, один славный молодой кузнец, забыл, как его зовут. Ох, батюшки, они тут, кажется, все кузнецы, правда? Очень по-гномьи для эльфов, как думаешь? В общем, я читал им свою книгу, и ему, видимо, очень понравилась фраза про поющий чайник. Ты же знаешь, здешние только шипят. Он принес мне этот, и я очень испугался, когда впервые услышал, как он запел. Только эльфы способны превратить свист в хор. Фродо принес чай в маленьком чайничке из камня, а затем вернулся за чашками и блюдцами. — Они ничего не сделали с твоей бедной рукой, как я погляжу, — заметил Бильбо, разливая чай. — Очень жаль! — Что? Ничуть, она меня нисколько не беспокоит. Не знаю, что они могли бы с ней сделать, да и не уверен, что хотел бы этого, даже если бы могли. Звучит странно, — добавил он, — но для меня это было почти облегчением. Там. Дома. Когда… когда Шир снова расцвел, и все вернулось на круги своя: соседи в саду, дети на лужайках, книги в кабинетах, приветливая дорога под светом солнца… это напоминало мне, что все на самом деле случилось. Конечно, это было мучительно, но все же лучше, чем знать, что это было, но не иметь возможности… доказать? Неважно. Я говорю ерунду. — Нет, кажется, я понимаю, о чем ты, или, по крайней мере, могу догадаться. Но продолжай. Что делали Целители? Что произошло после того, как вы с Гэндальфом ушли? — Итак, мы отправились вглубь этих земель, двигаясь вдоль реки, чтобы пересечь горы в расщелине. А потом по пути к нам присоединился Элронд. — Старина Элронд! Как он поживает? И где он? Я его здесь не видел. — Потому что он строит чертог — ну, он говорит, что чертог, но выглядит это как небольшой город — на склонах Калакирьи, где талые воды обрушиваются вниз великим водопадом. У него сейчас сотни помощников: все они сплетают ветви, добывают камень и вырубают террасы. Они прибыли со всех концов Средиземья, и слушать их очень интересно. Мы считаем это место домом эльфов, и, полагаю, так оно и есть, но многие из них видели его не больше нашего и едва ли знают о нем больше. В общем, они стекаются к Элронду, и он счастлив, как никогда прежде. Гэндальф убедил его на время оставить работу на друзей и пойти с нами. Он хотел, чтобы Элронд поговорил с целителями. Думаю, он всерьез опасался, что без его совета они могут по чистой случайности сломать меня. «Эльфийская медицина сильна, — сказал он, — а смертным много не надо, чтобы расстаться с телом. Не знаю, как я тогда буду объяснять это твоему дяде». Бильбо рассмеялся. — Что ж, мудро с его стороны. Элронд умеет заботиться о смертных; он их знает. Он и сам едва не стал одним из них, как ты знаешь. — Мы пошли дальше и, как только миновали горы, увидели по ту сторону город Валимар. Это там колокола — те, что иногда слышны на закате, если оттуда дует ветер. Город прекрасен, Бильбо. Я не видел ничего подобного нигде и не слышал, чтобы о таком рассказывали. Жаль, что ты не можешь его увидеть. — Для этого у меня есть ты, чтобы рассказывать! Если я что и заслужил своим малым участием в великих делах этой эпохи, так это право побыть немного Бэггинсом и послушать рассказы других о чудесах, наслаждаясь чаем и уютом. — И он с удовлетворением сделал большой глоток из своей чашки. — Хорошо! Это город, подобный песне. Я не хочу сказать, что он похож на город из песни, а скорее, что сама песня стала местом, куда можно войти и жить внутри. Ты замечаешь это повсюду. Колонны и стены, сады и статуи, и фонтаны — все это… все звучит в унисон, все перекликается между собой. И поймешь ли ты меня, если я скажу, что город, кажется, держится единым согласием? Словно за бесчисленные века, поддавшись сладкому искушению, сами камни обрели жизнь — или им помогли ее обрести — и радуются, поддерживая друг друга. За пределами города я слышал песни, возносящиеся с его улиц, и теперь мне думается, не сами ли улицы их пели. Мне говорили, что по ним ступают Владыки, и это, возможно, все объясняет. Я сам никого из них не видел. Впрочем, мы не задержались в городе. Мы прошли через него и вышли к Западным Вратам. Чертоги Целителей раскинулись по склонам на дальней стороне высокого зеленого холма, и я вдруг понял, где мы находимся. Фродо умолк, давая Бильбо время сообразить. — Значит, они решили поселить своих Целителей на… Не может быть! — Очевидно, может! — ответил Фродо. — Не знаю, задумано ли это как вызов или как напоминание о пределах того, что возможно исцелить. — Это же Эльфы, — заметил Бильбо. — Вероятно, и то, и другое. Но ты… ну… видел? Фродо отставил опустевшую чашку. — Я видел деревья, что стояли на вершине Эзеллохара, — сожженные, отравленные, мертвые. Но это больше не место гибели, как ни странно, уже нет. Ты чувствуешь там тяжесть пролитых слез — они очистили это место, хоть и не смогли исцелить. Один из целителей сказал мне, что туда посылают тех, кто не способен плакать, в надежде, что чужие слезы принесут им благодать. Целители — удивительный народ, и Чертоги — удивительное место. Порой это зрелище трудно выносить. Столько великого народа, тяжко израненного душой и телом. Все их раны — от медленных ядов или от увечий, которые изменяют тело и заживают, но не исцеляются. Некоторые из них вообще не говорят. Самых тяжелых отправляют дальше, в так называемые Сады; полагаю, они имеют в виду Лориэн. Не знаю, что с ними там происходит, кроме того, что там они могут спать без сновидений. Он помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил с некоторой неохотой: — Многие из них были в плену во время войны — у Саурона или его приспешников. И это сразу заметно, когда ты смотришь на них. Словно это ужасный язык, который вы оба знаете, но предпочли бы не знать. Я не задумывался, как их много, а следовало. Ты знаешь, что в конце… там… я видел все. Я видел падающие башни. Я видел разрушенные темницы и освобожденных узников. Свободных! И... Я боялся, Бильбо, я так боялся, что они узнают меня. И, конечно, они узнали. Бильбо нащупал в темноте руку Фродо и сжал ее в ладонях. Спустя мгновение, Фродо заговорил снова уже более легким тоном: — Но в чертогах они занимаются только самыми тяжкими недугами; думаю, в большинстве здешних домов есть свои целители, способные справиться с обычными житейскими невзгодами! Я встретил там целителей из народа, что ходил по лесам Затонувших Земель задолго до того, как они… ну, утонули, — и, кажется, они знают о пауках все, что только можно о них знать. Ваньяр, похоже, там главные. По крайней мере, их больше, чем кого-либо другого; какого-то настоящего управления там нет. Власть над болезнью важнее, чем власть над людьми. Но там есть целители из всех эльфийских родов, какие я только могу назвать, и даже из тех, каких не могу. Из всех Эпох тоже. Я узнал, что воинов, желающих вернуться, убеждают провести некоторое время, трудясь у целителей, прежде чем они отправятся к своей родне и своим владыкам. Я видел среди них тех, кто смиренно растирал травы и чистил горшки, хотя место им во главе армий. Да, среди целителей есть и Вернувшиеся. Не все, конечно, и вряд ли даже половина, но их, похоже, высоко ценят за их советы и невозмутимое спокойствие. У них суровые лица — по глазам видно, что они побывали в Чертогах, — но, по-моему, они самые светлые духом среди остальных. Элронд сразу же почувствовал себя, как рыба в воде, и я высидел несколько поистине бесконечных лекций, которые он читал другим целителям о правильном вызревании трав и о пользе песенной дистилляции экстрактов корней по сравнению с паровой при лечении смертных, прежде чем понял, что от меня вовсе не требуется слушать и я могу бродить, где пожелаю.              Ты знаешь, как здесь все устроено. Долгое время не происходило ровным счетом ничего, хотя я и не был против. Я, наверное, трижды рассказал им свою историю от начала до конца, и они задавали мне множество бесцеремонных вопросов о том, кто такие хоббиты и что они из себя представляют. Они посадили меня в свою справочную библиотеку добавлять заметки о Шире в их труды о Средиземье, и я уже начал думать, что до скончания времен буду делать примечания к истории Второй Эпохи. А потом случилось все и сразу. Элронд явился за мной глубокой ночью. «Вставайте, мистер Бэггинс! — сказал он. — Мы пришли к согласию, насколько это возможно, и сегодня ночью Целители будут петь». Он провел меня в самый центр чертогов, в круглый внутренний двор. Казалось, что там уже собралась половина всех местных целителей; они сидели по краям и выглядели очень торжественно. Сидя там, я вдруг осознал, что в ту ночь не слышал обычных вечерних песен. Мы молча ждали, пока не взошла Луйниль, и тогда Целители разом поднялись и запели. Мы слышали здесь много прекрасного пения с тех пор, как прибыли, но это не было похоже ни на одно. Слова были настолько странными, что я не понимал, о чем они поют. Началось с чего-то о нашествии и защите, о битве и войне, о царствах, разросшихся и павших, а затем — без малейшей смены тона — превратилось в то, что я могу назвать только танцем, а потом, кажется, речь зашла о редактировании книг и восстановлении знаний — знаю, это звучит нелепо, — а после я и вовсе потерял нить. Мне казалось, я слышу пение не только ушами, если ты понимаешь. Оно гудело в моих костях и звучало в моей крови. Мне внезапно почудилось, что меня могут разобрать на части и превратить во что-то другое: в лист или в корень, в морскую волну или в горсть праха. Мне захотелось убежать. Весь двор был полон движущихся теней, и целители… на них было страшно смотреть. Не скажу, что они как-то изменились, но это ощущалось, как отражение солнечного луча в зеркале, когда он попадает прямо в глаза. Только это был не свет, а… В общем, выхода не оставалось, и я стиснул зубы, уставился на звезды и попытался держаться. Это тоже не помогло. Звезды заметались и закружились, словно время ускорилось; они казались то слишком далекими, то слишком близкими, а потом мне почудилось, что они — часть меня, или, может быть, я — часть их, и я должен был удерживать их все в этом вихре на немыслимых глубинах. У меня получалось, но едва-едва, и все не переставало ускоряться. Это продолжалось и продолжалось. Должно быть, всю ночь, потому что следующее, что я отчетливо помню, — как меня несла по длинной колоннаде одна из целительниц, женщина, и шла она очень быстро. Кажется, ее звали Эленвэ; одна из старших эльфов и тоже из Вернувшихся. Начинался рассвет. «Поставьте меня! — сказал я. — Я могу идти. Все в порядке». «Хорошо! — воскликнула она, опуская меня на землю и беря за плечи, словно поздравляя с чем-то. — Открой глаза и не закрывай их! Говори и не умолкай!» Я думал, что могу идти, но ноги у меня так дрожали, что я едва стоял. Целительница помогла мне добраться до скамьи и дала что-то из одной из бутылочек, висевших у нее на поясе; это обожгло губы, но охладило и смягчило горло. Я спросил ее, что произошло. «Мы выпели из тебя пустоту. По крайней мере, так это называют мои родичи; другие выразились бы иначе. Но так мы понимаем раны, оставленные Тьмой, — как пустоту, засевшую в плоти, которая со временем будет медленно поглощать ее. Как ты себя чувствуешь?» «Теперь я знаю, каково часам, когда их разбирают, чистят и собирают заново!» — сказал я. Я не мог понять, лучше мне или хуже, голова ужасно кружилась. Все, чего мне хотелось, — это спать. «Ты устал?» — спросила меня Целительница. «Да, — сказал я, а потом: — Нет. Нет, не устал. Мне так показалось, но теперь я думаю, что готов пройти отсюда до самого Тириона за одну ночь без передышки, как только смогу твердо стоять на ногах». «Тогда не спи, — сказала она. — Сейчас не время для сна». Что она имела в виду, я не знаю; в половине случаев эльфы говорят одно, а подразумевают, что ты должен извлечь из этого три или четыре смысла. — Ну и ну! — сонно протянул Бильбо. — Вот это была настоящая эльфийская магия, если хочешь знать! — Только они бы так не сказали. Подумай о тех ваньяр, кого ты знаешь. Они кажутся нам… наделенными магией, но, думаю, это лишь потому, что они так долго живут здесь в ладу с миром. Когда они говорят миру, каким ему быть, он слушается. Им нужно лишь найти правильный способ попросить. Итак, я сидел с ней на скамье, стараясь прийти в себя, и смотрел, как медленно светлеет небо над Западным Краем. Я спросил ее, много ли таких лечений обычно требуется, потому что подумал — хоть и не сказал вслух, — что теперь, когда я понял, что они из себя представляют, я не уверен, что смогу снова набраться смелости пройти через это. «Для тебя? Сомневаюсь. Это, конечно, возможно, но, полагаю, Элронд не просто так назвал твой народ выносливым. Нет, — сказала она, — суть старых ран в том, что сама рана — наименьшая из бед. Тело и дух помнят ее очертания еще долгое время после ее заживления. Трудно принять свою силу, когда давно научился справляться со своей слабостью, и мы часто наносим себе новые раны, потому что привыкли быть израненными». «Получается, исцеления не существует!» — вырвалось у меня, потому что меня еще потряхивало, а все это пугающе походило на те сомнения, что не покидали меня с той самой минуты, как я очнулся в когтях Орла. «Не говори глупостей! — сказала она — вот так, на Всеобщем Наречии, с самым нелепым ваньярским акцентом. Должно быть, она выучила это выражение от Элронда или, может, от Гэндальфа. — Исцеление — это не то, что ты сделал, а то, что ты делаешь». Видя, что я пытаюсь осмыслить эту фразу, она попробовала снова: «Это не то, что ты совершаешь, а то, каким становишься. Это не то, чего можно достичь, а то, что можно лишь практиковать. Самое печальное противоречие заключается в том, что чем мы терпеливее в страдании, тем больше времени потребуется нам на исцеление, — сказала она, — но пока тело или дух желает исцелиться, нам есть с чем работать. Не засыпай!» Наставление Целительницы вернуло его к настоящему, и он повернулся к своему собеседнику, чья ладонь все еще накрывала его руку. — Бильбо? — спросил он. — Ты спишь? Старый хоббит не ответил, задремав в своем кресле. Фродо улыбнулся, бережно положил руку дяди к нему на колени, подоткнул одеяло, после чего откинулся на спинку своего кресла и заговорил тише: — Она говорила со мной снова на следующий день — после того, как они понаблюдали за мной и убедились, что я не собираюсь внезапно лопнуть от влияния Песни или что-то в этом роде. «Я не прогоняю тебя! — сказала она. — Ты всегда здесь желанный гость: когда захочешь, на сколько захочешь и зачем захочешь. Боль может вернуться, хотя я не думаю, что она вернется, но, полагаю, здесь ты нашел все, что мог найти. Для исцеления тела и духа мы можем дать отдых и восстановление. Но для раны, нанесенной воле — самой волей, есть лишь прощение, к которому нельзя принудить и которое нельзя даровать извне». Я почувствовал тяжкий груз от своей… неблагодарности? — и решил, что обязан сказать ей то, что было у меня на сердце. Я вертел эту мысль и так, и эдак, пытаясь подобрать такие слова для правды, чтобы их можно было произнести вслух. Она ждала; они привыкли к таким вещам. Наконец я произнес то, что считал слишком болезненным, чтобы говорить кому бы то ни было: «Я не хочу исцеляться». «Вот видишь, — сказала она. — Разве это так страшно признать? Если бы ты хотел исцелиться, ты бы не нуждался в исцелении». «Что же мне делать?» — спросил я. «Я не знаю, — ответила она. — Но не думаю, что стоит отчаиваться. Ты поймешь, в чем нуждаешься, когда увидишь такую же нужду в ком-то другом».

* * *

Наутро Фродо больше не заговаривал об этом и остался на некоторое время с дядей в Тирионе, наслаждаясь обществом его гостей и помогая ему с его бесконечными и безнадежно разрозненными переводческими трудами. Бильбо редко выходил из дома, а когда выходил, держался прямо и опирался лишь на простую трость, которую Фродо прихватил для него в их путешествие за Море. Однако Фродо часто бывал один и бродил по лесам и полям Амана. Он редко с кем-то встречался и еще реже — с кем-то говорил, и лишь нерассеянная тень, что, казалось, тяготела над ним, омрачала свет истекающих дней Бильбо. Спустя некоторое время — как долго, трудно счесть, ибо старые и молодые, эльфы и смертные по-разному считают дни, а годы Благословенного Края не чета годам Средиземья, — Бильбо разослал изящно выписанные приглашения нескольким избранным друзьям, извещая их, что устраивает прощальное собрание в своих покоях и будет почтен их присутствием. Ветер, дующий с рек от устья моря, был холодный, и в настенных садах Тириона распускались вдоль дорожек маленькие цветы, когда его друзья собрались проводить его. Никто не спешил; Бильбо оставил им достаточно времени на дорогу. Хранители Знаний покинули свои библиотеки, Элронд пришел из чертогов, что строил на склонах Калакирьи, а из своего города за Ограждающими Горами явились его друзья-ваньяр, которые, быть может, хуже всех понимали, кто он такой и что из себя представляет, но любили его от этого не меньше. Фродо догадывался о грядущем, так что жил у него, помогая навести порядок. Портьеры в дальнем конце комнаты были задернуты, солнце клонилось к закату, готовясь скрыться за горами. Бильбо в последние дни редко поднимался с постели, и именно из постели он обратился к гостям на Всеобщем Наречии. — Друзья мои! — объявил он слабым, но ясным голосом. — Прежде всего, я хочу поблагодарить всех вас за то, что пришли! Вы найдете чай и пирожные на серванте, а в кладовой есть пироги. Не пир, конечно, в вашем представлении и даже не приличное чаепитие для полдника в моем, но я не задержу вас надолго. Жаль, что Гэндальф не смог присутствовать — то есть Олорин Каланьяр, как вы его знаете, — но это в его духе, и, полагаю, он терпеть не может прощания. А для всех вас: вы заслуживаете, чтобы вас знали лучше, не меньше, чем я желаю знать вас лучше, и я не могу выразить словами, как рад видеть вас здесь. Вы сделали старого Вора очень счастливым. При этих словах он заметил, как несколько молодых эльфов зашептались, переспрашивая друг друга насчет «вора», пытаясь понять, не ослышались ли они. — Во-вторых, я вижу, некоторые из вас хмурятся, пытаясь уследить за моей речью, и прошу прощения! Возможно, хозяину следовало бы быть более внимательным к гостям. Но это мой язык, язык, на котором я говорю почти с рождения, и я достаточно стар, чтобы позволить себе некоторые вольности. Да, стар, почтенный Румиль, хоть ты и смеешься! Ты видел, как над Средиземьем зажглись первые звезды, но я уже давно прожил свой срок, и ни один эльф из вас не может сказать о себе того же. Я приготовил было речь подлиннее — мои заметки там, если кто-то захочет взять на себя смелость в них разобраться, — но теперь, когда дело дошло до дела, я понимаю, что мне вовсе не хочется с ней возиться. В этот момент его племянник издал звук, похожий на чихание, что могло быть как сдавленным всхлипом, так и приглушенным смешком, ибо это был, возможно, первый и уж точно последний раз в жизни Бильбо, когда тот добровольно упустил возможность произнести длинную речь. Бильбо бросил на него взгляд и продолжил. — Я знаю, что это, возможно, противоречит… э-э… привычному здешнему укладу, о котором я слышал от вас: что свет уходит, и день кончается, и даже обновленный мир никогда не бывает тем, чем был прежде, — сказал он, — но я обнаружил, что пребывание здесь удивительным образом восстановило мои силы. Ваши советы, ваше пение, сам воздух и воды этой живой земли вернули свет моим глазам и, что было еще ценнее, прояснили мой разум. Я снова мог видеть — по-настоящему видеть — и слышать яснее, чем когда-либо прежде. Эта земля смягчила горечь старости, но не может отменить самого ее факта. Думаю, даже ваше искусство бессильно повернуть время вспять, и мой срок подошел к концу. Когда я отплыл из Серых Гаваней, я думал, что это будет самое далекое и последнее плавание в моей жизни. Но вы знаете, как и я, друзья мои, что это неправда. Я должен уйти, и я ухожу — за пределы кругов мира, куда мне не может проложить путь даже ваша мудрость. Прощайте. К этому времени даже те из собравшихся, кто еще не догадался о цели приглашения, поняли, что происходит, и среди гостей вновь поднялся негромкий гул. Но Фродо заговорил — теперь серьезно и с заметным усилием: — Дядя… пожалуйста… я не хочу отговаривать тебя от твоего намерения. И у меня нет права просить кого-либо не уходить. Но, пока нам позволено оставаться… разве ты не видишь? Над нами нет рока, который заставлял бы нас уйти. Здесь старость может прийти без изнеможения, годы — без тяжести. А тут для тебя еще столько всего осталось. Учиться и учить… Бильбо задумчиво посмотрел на племянника. — В тебе постоянно проявляется все больше эльфийского, Фродо, мой мальчик, — сказал он. — «Дядя», надо же! Ты скоро начнешь величать меня «Мастером Унквесамно, Строителем Нор» в своих хрониках, а меня уже не будет рядом, чтобы тебе помешать! Но, дорогой мой, ты, как никто, знаешь, что я отказывался и от большего, чем это — и куда менее охотно! К тому же… — он слабо кивнул на запад, туда, где заходящее солнце озаряло пламенем склоны Таникветиля, — это ведь всего лишь там, а так быстрее, чем пешком. — Это уж точно! — сказал Фродо и рассмеялся, хотя голос его дрожал от слез. — И, если ты оставишь мне такие же хлопоты, какие оставил в прошлый раз, когда уходил, я сам отправлюсь туда и потребую извинений! Но Бильбо больше не говорил, и вскоре солнце скрылось за черными грядами Пелори. Из города внизу донеслись звуки вечерних эльфийских песен, и гости молча разошлись. Но Элронд задержался и вышел на балкон, где Фродо стоял, печально глядя на звездный свет на темной воде. — Мой брат поступил так же, — наконец сказал Элронд. — Я думал, что так это и должно быть. — Фродо не обернулся. — Кажется, что это… как-то неправильно — печалиться, ведь он жил в свое удовольствие и умер так, как хотел. Но я теперь совсем один на этой земле, и я буду ужасно скучать по этому старому чудаку. — Он глубоко вздохнул. — Ваш народ называет смерть нашим даром, и он, похоже, принял ее именно как дар. — Верно, — сказал Элронд и присел на край каменных перил, у самой стены. — Такая судьба ждала и людей Западного Края в древности и всех тех, кто покидает жизнь без сожалений, уходя за пределы мира. Но мы, сами являясь частью этого мира, знакомы с утратой иной природы. Смертные редко доживают до конца чего бы то ни было, но нам предстоит увидеть конец всех своих деяний и творений. Он устремил взгляд вдаль, к морю, где на самом краю горизонта едва угадывались огни Одинокого Острова. — Когда-то за ним лежала затонувшая земля Нуменора, — тихо сказал он. — Я плавал туда в последний раз, чтобы проститься с братом почти у самого предела Бессмертных Земель. Тогда это расставание казалось мне очень горьким, и оно мало утратило свою остроту, хотя ныне оно — лишь одно из многих расставаний. Я не завидую смертным и их дару, хотя в подобных обстоятельствах нам, быть может, труднее его принять, чем им. Они могут покинуть мир по своей воле, не будучи изгнаны из него ни старостью, ни болезнью, ни действием смерти в смертном теле. Фродо обернулся к нему. — И все же, — сказал он, — это кажется опасным умением. Думаю, лишь очень счастливые и очень добрые — или, быть может, очень трусливые — не поддались бы искушению злоупотребить им. Элронд поднялся; тяжелые складки его одежд прошуршали по камню. — Искушению злоупотребить? Думаю, большинство смертных восприняло бы это иначе. Ты покинул чертоги целителей у увядшего Эзеллохара, и они сказали мне, что твое тело здорово. Как ты сейчас? Фродо ничего не ответил. — Ты все еще в мире, но не в ладу с ним, или мне это лишь кажется. — Как я могу быть с ним в ладу? — Голос его звучал тихо и бесцветно. — Тебе ведь известно, какой удел я избрал для мира, не так ли? О, я знаю, в историях это преподносят иначе, но я осознавал, что выбираю, когда предпочел Кольцо — миру. Как можно смотреть в лицо чему-то после того, как избрал его уничтожение? — Ты спрашиваешь меня об этом, Фродо, потому что я все еще могу смотреть в твое? Фродо и не думал об этом, и на мгновение это застало его врасплох. — Прости. Я совсем не то имел в виду. — Я знаю, — сказал Элронд. — Но был бы в полном праве иметь. Ты понимал, когда отправлялся в путь, что не вернешься. — Понимал. Думаю, ты тоже. — Конечно. Это был не первый раз, Фродо, когда я видел, как кто-то берет на себя бремя, которое не может ни вынести, ни отринуть. Внизу затихали отголоски пения, зажигались вечерние огни. Жизнь в белокаменном городе Нолдор продолжалась и днем, и ночью: все с такой же радостью ходили по улицам под звездами, как и при свете солнца. Однако Элронд смотрел на город, не видя его; он вглядывался в преломления времени по ту сторону моря. — И все же, — сказал он наконец, — если милость и должна была быть явлена, я рад, что она была явлена тебе. — Была ли? Не знаю. — Ты видишь сны? — внезапно спросил Элронд. Фродо задумался. — Не самые худшие. Уже нет. Но теперь… — Его голос затих, и спустя мгновение он заговорил снова. — Мне снилось это место. Давно. Еще до того, как я окончательно поверил, что оно существует. Но в последние месяцы, когда я уже знал, что мы отплываем, я снова начал видеть этот край во сне, и этот сон так и не оставил меня в покое. Я сплю, и мне кажется, что я здесь, что я наконец достиг этих берегов после долгих скитаний. Но здесь пусто. Нет, не пусто, если говорить точнее: здесь полно жизни, но я никого не вижу. И никого не слышу. И они не слышат меня, хотя я зову и зову… Я просыпаюсь, скованный холодом, и пустота не покидает меня. Элронд пристально посмотрел на него; лицо его выражало сострадание и сдержанную печаль. — Мир не пуст, Фродо. — Нет. Не пуст. — На улицах мерцал свет, и более далеким светом были озарены воды моря. — Возможно, однажды он и не будет казаться таким. — Он поежился. — Пойдем внутрь? Становится холодно. В последующие дни Фродо был удивлен и даже тронут глубиной чувств, вызванных в городе уходом его дяди. Друзья Бильбо среди ваньяр испытывали смятение и скорбь от его кончины, ибо, хотя они знали о старости и смерти, смерть редко посещала их, а старость не посещала вовсе. Они оплакивали его, и в их печали звучало эхо скорби о свете Двух Древ, о нарушенном покое Эльдамара, о родичах, покинувших мир, и обо всем безвозвратно утраченном. Его друзья среди Нолдор и прочих родов оплакивали его смерть с привычной легкостью, хоть и не с меньшей печалью. Однако Фродо, быстро и тихо уладив необходимые похоронные и организационные дела, оставил бумаги и вещи дяди нетронутыми и снова отправился в глубь Амана, бродя по нехоженым лесам и ни с кем не разговаривая.

* * *

Быстрее ли было добраться до Чертогов Мандоса пешком — вопрос спорный. Когда Бильбо открыл глаза, которых у него больше не было, он почти не помнил, как туда попал. У него осталось лишь смутное ощущение, как после ускользающего сна, что он блуждал по темной прихожей Бэг Энда, не трудясь даже зажечь свет, ведь знал там каждый угол. Слышал ли он, как кто-то звал его по имени, кто-то хорошо знакомый, кому он был бы рад? Нет, все полностью стихло, и он оказался в безмолвных чертогах Мертвых, на краю мира. Обрести форму — или нечто подобное — помогли память и желание. Дух помнил очертания тела, и он вполне сносно справлялся, если не слишком об этом задумывался (как путник на горном перевале, если не смотрит вниз). Когда он обрел форму, обрели очертания и тенистые чертоги вокруг. Ему казалось, что он стоит внизу широкой лестницы в необъятном темном пространстве с холодным, гладким полом. Стены, насколько он мог разглядеть их в отдалении, были сложены из того же черного камня, что и пол под ногами. Большой и ровный центральный зал казался таким огромным и пустым, что едва походил на внутреннее помещение, но вдоль стен он смутно разглядел колонны и арки, ниши и балюстрады, широкие лестницы, уводящие вверх и вниз, в темноту за пределами видимого. Обустройство этого места, строгого, как крепость или храм, обладало особой мрачной красотой. Тьма не была абсолютной — от далеких, едва различимый огней высоко над головой исходил слабый свет. — Звезды! — тихо воскликнул Бильбо. Затем он подумал, что это невозможно: он не знал звезды, что озаряли небо Благословенного Края, но эти, над ним, были родными, знакомыми созвездиями летней ночи в Шире: Воин, Сеть, Пылающий Вереск. К тому же они совсем не двигались, застыв, и он наконец понял, что смотрит на куполообразный потолок великого чертога. Оторвав взгляд от свода, он обнаружил, что не один. Возможно, он начал привыкать к полумраку и, сосредоточившись, смог разглядеть, что зала была полна людей. Человеческие фигуры — мужчины, женщины, дети — непрерывно входили внутрь, поднимаясь или спускаясь по лестницам вокруг. Они, казалось, не замечали друг друга — во всяком случае, не реагировали так, словно замечали, — но и пути их не пересекались; они избегали друг друга словно по наитию. По краям залы — тени становились для его взгляда все отчетливее — собирались люди, покорно и неподвижно застывшие в ожидании. Прояснилось не только зрение, но и слух, и безмолвие чертога сменилось слабым, рассеянным гулом, словно множество бесед, что велись шепотом. Лишь раз в жизни он видел столько народу в одном месте — у подножия Одинокой Горы, перед самой битвой. Бильбо собрал все свое мужество и любопытство, спрыгнул с последней ступени лестницы, на которой стоял, и направился через огромную залу к тем, кто ждал у стен. Они, казалось, замечали его не больше, чем друг друга; большинство было погружено в созерцание. Одни стояли, прислонившись к стене, другие сидели на длинных скамьях, поставленных вдоль нее. Многие спали. Некоторые плакали. Иные были изранены. Некоторых он почти не мог рассмотреть — они выглядели размытыми и блеклыми даже среди теней. Там были представители всех рас и возрастов: старые и молодые, мужчины и женщины, а также неведомые ему народы. Среди этой тихой толпы он даже различал порой хоббитов, но не видел ни одного знакомого лица. — Мир шире, чем я предполагал, — тихо сказал он, — и удивительнее, чем казался. Кто бы мог подумать? Никто его не слышал. Он и сам себя едва слышал; его голос тонул в гуле шепота. Как и безмолвие, одиночество в этой грандиозной толпе тоже не было абсолютным. Прохаживаясь по зале, он периодически видел двоих-троих беседующих или держащихся за руки Мертвых, — они осознавали друг друга, даже если не осознавали ничего более. Хотя Бильбо проходил совсем близко от некоторых из них, его присутствие ничуть их не тревожило, но и он не мог толком разобрать, о чем они говорят между собой. Время от времени он видел, как духи выходили из своего безмолвного оцепенения. Одни поднимались медленно и неспешно, другие вскакивали, словно откликаясь на зов. Они целеустремленно пересекали огромный чертог, словно точно знали, куда идут, и проходили под одной из арок, ведущих наружу и прочь из этого места. На удивление, очень многие Мертвые покидали залу группами: возлюбленный с возлюбленной, отец с детьми, враг с врагом. Хотя он внимательно смотрел им вслед, когда они исчезали в коридорах за пределами великого чертога, он с трудом понимал, куда именно они направляются. Ему казалось, что в дальнем конце прохода они выходили через дверь, которой мгновением ранее там не было. Из теней этого места они попадали в тень более глубокую — и исчезали. Он осторожно прошел в один из коридоров. Однако, стоило ему приблизился к тому месту, где, как он видел, тень женщины с суровым видом отворила дверь и исчезла за ней, он обнаружил перед собой лишь стену из того же темного гладкого камня. Его рука на мгновение замерла у стены, затем он развернулся и пошел обратно в залу, направляясь к лестнице, с которой, должно быть, и начал свой путь. Лестница вывела его к галерее, откуда он мог сверху смотреть на великую залу и ее обитателей. Несмотря на непрерывный поток людей, проходящих через это пространство, бесконечные входы и выходы, общее впечатление было одно — незыблемый, невозмутимый покой. Мертвые передвигались без спешки и ждали без устали и сожаления, подобно каменным изваяниям. «Или книгам на полке, — подумал он. — Библиотека живых книг. Одни новые, другие древние, одни повествуют о великих событиях, другие — о пустяках, но в каждой заключен целый мир. Ну, не совсем живых книг», — поправил он себя, приблизившись к проходу под аркой на верхней галерее и на мгновение задержавшись перед тем, как отвернуться от великой залы. За арочным сводом было пусто и почти непроглядно темно. Ни зрению, ни слуху, ни ощущениям не за что было зацепиться в этой темноте. Ни дуновения — свежего или затхлого — не доносилось из пространства за ним. Он стоял на пороге, вглядываясь во тьму внутренних чертогов Мандоса. — Ну что ж! — наконец сказал он. — Я бывал в темных лесах, и под землей, и даже в иных темных уголках разума и сердца, если можно осмелиться так выразиться, но не думаю, что видел когда-либо такую тьму. Она не злая, но жуткая, и мне она не по нраву. И все же, полагаю, лучше мне идти дальше. Он повернулся, оставив залу позади, и зашагал по коридору. Нелегко двигаться в тишине сквозь тьму, чувствуя на себе чей-то взгляд, но еще тяжелее — ощущать полное отсутствие взглядов, быть столь далеко от мысли, времени и общества, что некому даже засвидетельствовать твое существование, кроме тебя самого. Эта мысль тревожила Бильбо, и он попытался выбросить ее из головы. Он запел свою старую песню. — Дорога… — начал он, но тотчас умолк: слова были поглощены безмолвием чертогов. — «Куда мне не может проложить путь даже ваша мудрость», как же! — подумал он, пробираясь на ощупь, касаясь одной рукой стены коридора. — Ну, если даже это не научит меня жертвовать красотой словца ради здравого смысла! Может, никто и вправду не может указать мне путь за пределы кругов мира, но я хотя бы мог догадаться потолковать по душам с кем-нибудь, кто уже бывал в этих Чертогах. Фродо водил знакомство с некоторыми из тех, Вернувшихся, с омраченным взором; уверен, одного из них можно было бы уговорить набросать мне карту!

* * *

Долго пробирался он во тьме, ведомый лишь стеной под рукой да неким врожденным хоббитским чутьем, что указывает путь к дому даже под землей, даже когда дом этот — чужой. Он прошел огромное расстояние, и минуло много времени, ибо в этих чертогах время текло, как вода: то стремительно и плавно, то вздымаясь и замедляясь, то разливаясь вокруг водоворотами и заводями. Наконец где-то впереди, словно сквозь трещину в стене, блеснул узкий луч бледного света, и он впервые по-настоящему остро осознал, как далеко остались для него жизнь и законы живых. Ибо смертные глаза после долгого блуждания во тьме были бы ослеплены даже самым тусклым светом, но здесь свет был спокойно принятой данностью. Когда он приблизился, то ощутил, а затем и увидел, что каменные стены сменились чем-то тяжелым и упругим, и единственное, что отделяло его от света, — это занавесь. Он отвел тяжелую ткань — она едва сдвинулась, но, чтобы пройти, больше и не требовалось, — и ступил в комнату за ней. Оказалось, что это не совсем комната: она не была замкнутой, а простиралась до пределов видимого в обе стороны от него. Длинные изогнутые стены впереди и позади были увешаны занавесами, и именно из-за одного из них он и появился. Он стоял в своего рода нише напротив высокой деревянной рамы, на которой был закреплен гобелен, изображавший гротескный и искаженный хаос форм. — Ты смотришь на изнанку. Это были первые слова, которые он отчетливо услышал в Чертогах, но не в прямом смысле услышал. Голос, как эхо, прозвучал внутри его разума; это был не звук, а будто прочитанная им самим строчка текста. Из-за ткацкого станка вышла женщина и провела длинными пальцами по тонким нитям гобелена. — Да, для тебя это изнанка, да еще и боком. Выглядит так, будто ее изрезали, правда? Нити свисают. Но так ткутся гобелены. Даже мы, те, кто их создает, не можем видеть их иначе, пока они не завершены. Но я вижу, это искусство чуждо для тебя, как и это место. Бильбо обрел голос и совладал с изумлением. — Вы меня видите? Простите, госпожа, но я сам себя едва вижу. — Я видела тебя прежде, и твое лицо мне знакомо. — Слова ее вновь звучали без звука; он не был уверен даже, на каком языке она говорит. — Да, мне хорошо знакомо твое лицо, ибо я и вплела его в нити мира. Ни один разум не ведает того, чего в нем нет, и потому Мертвые видят лишь тех, кого знают, если только у них нет глаз, способных видеть сквозь тени. А ты именно такой: Незримое коснулось тебя, и отчасти ты всегда будешь во тьме, как дома. — Что ж, насчет этого не знаю, — запротестовал Бильбо. — Смею предположить, вы намекаете на ту историю с Кольцом, которым я владел некоторое время, и не стану отрицать, что я почаще многих бывал невидимым. Меня это не смущает — теперь, во всяком случае. Думал, будет смущать, но нет. Однако я все равно пробирался ощупью в темноте целую вечность — там. Он указал за занавесь позади себя. — Для тебя в этих переходах было темно? — Темно! Я не видел ни зги и подозреваю, что и смотреть-то было не на что, даже если бы я мог! Ваши светильники — они ведь ваши, не так ли? — первые нормальные, что я увидел с тех пор, как сюда попал, и нам бы не помешало их побольше. Если позволите такое предложение. Он присмотрелся к лампам, висящим на стене меж тяжелых занавесей. Сперва они показались ему свечами в подвесных стеклянных шарах, но тусклое пламя внутри не колебалось и, казалось, не имело ничего, что могло бы питать его. — Это свет памяти, — сказала женщина, заметив его любопытство. — Или память о свете, если угодно. Быть может, когда-нибудь все Чертоги будут освещены памятью, если она окажется достаточно сильной. Быть может, они уже освещены. По правде говоря, я не вижу тьму так, как ты, ни здесь, ни где-либо еще. — Вы видите так далеко? — До краев земли. Тьма расстояния для меня — не тьма. Мы наблюдаем, как сплетается узор истории, и ткем его вновь, осознавая его и давая свой ответ. Те, кто обитает здесь, могут созерцать эти полотна, узнавать из них о великих событиях мира и, возможно, учиться видеть свою роль в высшем замысле. Не желаешь ли ты взглянуть на лицевую сторону? Он проследовал за ней к передней части большого ткацкого станка, склонил голову набок и увидел, что узор, который с изнанки казался спутанным и искаженным, стал четким. Хотя гобелен был не закончен, на нем были изображены два цветущих древа: серебряное и золотое. Сначала он предположил, что это отсылка к древней радости и печали Благословенного Края, но затем увидел, что серебряное дерево стоит у фонтана в каменном дворе, в то время как золотое, хотя и не законченное, раскинуло свои ветви над зеленым полем. —И это великое событие, госпожа? — спросил он. — Услышав ваши слова, я ожидал увидеть… ох, королей и королев, битвы и морские плавания, что-то подобное. — Если это то, чего ты ищешь, то история простирается и в ту, и в другую сторону от того места, где мы стоим, и ты можешь найти здесь столько подобных вещей, сколько вынесет смертное сердце, и даже больше. — Она указала рукой на изогнутые стены зала. — Но цветение древ может быть в великом гобелене столь же значимым событием, как и падение башен. Быть может, мы измеряем значимость не так, как вы. Повинуясь порыву, Бильбо шагнул к ней, взял ее длинную изящную руку в ладони и поклонился. — Нет, я бы измерял значимость именно так. И хотя я не знаю, где окажусь в конце дня и ждет ли меня дальше тьма, меня до глубины души тронуло и ободрило то, что кто-то, вроде вас, так считает. Она улыбнулась. — Это было учтиво с твоей стороны, но неточно: дни здесь не имеют значения. И я не вижу будущего, только настоящее. Именно поэтому мы ткем этот узор здесь, а не где-либо еще. — Она вновь коснулась станка. — Не вся наша работа совершается в этих чертогах, но иногда, чтобы ясно увидеть настоящее, нужно смотреть глазами прошлого. Когда он обратил внимание на завершенные гобелены на стенах, он увидел, что они явно выполнены в более древнем стиле. Мотив деревьев повторялся, но на этот раз на них точно были изображены Два Древа в пору Расцвета Валинора. — Здесь начинается Счет Времени, — сказала она. — По эту сторону — история; по эту — только сказание, из которого история проистекает и в которое со временем впадает вновь. Я не знаю твоего будущего, Смертный и Гость, но, кажется, понимаю твою цель, и твой путь лежит туда: дальше и дальше назад. Бильбо поклонился, поблагодарил ее и двинулся вдоль зала, увешанного гобеленами. И тут внезапно осознал мысль, что не давала ему покоя с тех пор, как он увидел неоконченный гобелен, и он поспешил обратно к станку. — Да это же… это же Праздничная Поляна! — воскликнул он, склонив голову набок и снова вглядываясь в зеленое поле, над которым возвышалось вытканное золотое древо. — Вот край Холма, а это, должно быть, Бэгшот Роу, хотя, конечно, с норами тут все напутано. Батюшки! Праздничная Поляна — здесь. Полагаю, это означает, что они срубили Праздничное Дерево, — добавил он с грустью. Фродо ничего ему об этом не говорил, но он достаточно знал о бедах, постигших Шир, чтобы догадаться. — И все же, какое славное дерево выросло на его месте. Интересно, что еще там теперь растет? Он огляделся в поисках госпожи, с которой только что говорил, но она исчезла, и через минуту, нежно погладив пальцами золотые цветы, Бильбо продолжил свой путь.

* * *

Он шел по длинному изогнутому залу; гобелены под тусклыми светильниками все больше уходили мотивами в глубины прошлого. Узоры становились странными и тревожными: земли появлялись, разрушались и снова появлялись, моря кипели и замерзали. Время от времени среди этих сцен он замечал величественные фигуры, которые казались все менее походившими на людей, чем дальше он продвигался: одни ростом с гору, другие, как океан, словно состояли лишь из воды, у некоторых было много рук или глаз. Затем узоры утратили всякое сходство с чем-либо знакомым, превратившись в идущие по спирали линии пугающей сложности и устрашающей красоты. Прежде чем он успел опомниться, зал кончился, и он вышел, спотыкаясь, во двор — большой, круглый, под открытым небом. Над ним кружились звезды в ночи, ясные и далекие. Пол был из грубого, необработанного камня, а в центре двора на черном троне восседал тот, к кому он пришел. Глаза живых увидели бы его в облике высокого мужа в сером облачении с глубоким капюшоном, но глаза мертвых, способные воспринимать реальность без посредничества фактов, здесь, в средоточии его силы, видели лицо Мандоса, подобное камню или закону гравитации, и смотреть на него было все равно что доказывать математическую теорему. Одежды его были сотканы по законам людским и природным; его окутывала тень, словно сам свет был обязан замедлиться и воздать почесть его владычеству. Он выглядел, как незыблемые пределы, как пугающая определенность, как правосудие, не знающее милосердия, как голодная тьма несущегося навстречу будущего и жестоко обнажающий свет незапятнанной памяти. Каким бы странным и ужасным ни был его облик, он был глубоко знаком Бильбо, ибо тот, содрогаясь, узнал в нем все последствия своих деяний и каждый приговор, которого когда-либо страшился. Судия Валар медленно поднял голову. Когда Бильбо встретил его зеркальные очи, он на мгновение увидел в них свое отражение, и ему показалось, что он погрузился в бездонную тьму. Внутри этой неизмеримой пустоты зиял опрокинутый мир — бесконечно малый, падающий в пропасть, ко дну своего завершения, которого не мог достичь. И внутри этого мира все увядало и находило свой конец: камень истирался в пыль, пыль становилась людьми, а люди вновь обращались в прах. Мир продолжал падать туда, где меркнет свет самих звезд, и все было ночь, и он не знал, смотрит он в прошлое или в будущее. Затем он снова увидел себя, отраженного в глазах Мандоса. Не в силах это выносить, он пал ниц. Тогда Мандос заговорил, и голос его оказался не менее ужасным, чем его взгляд. Это был холодный голос, негромкий, но непоколебимый в этом царстве теней. Если бы этот голос оглашал приговор, он был бы тяжелее мира; он мог бы пронзить время, расстояние и саму душу. — Бренное создание, — произнес Намо Мандос, — наименьший и ничтожнейший из Детей Единого, как ты попал сюда? Бильбо с невероятным усилием поднялся с пола и встал перед Судией, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Многоуважаемый… Владыка Мандос, — пропищал он. — Уж вам-то, как никому, должно быть это известно! Разумеется, я попал сюда обычным путем. — Тебе здесь не место, Смертный и Гость. Истинно говорят те, кто нарекает тебя Вором, ибо ты украл свой путь сюда. Это звучало немного обидно, и Бильбо почувствовал, как страх начал отступать. — Что ж, если уж говорить о местах, я провел там, где мне не место, больше времени, чем там, где положено. А что до кражи — вы сами видите, что я пришел сюда с пустыми руками и не собираюсь ничего выносить. Я не взламывал замков, не обманывал стражей — я даже знака «ВХОД ВОСПРЕЩЕН» или «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» не видел. Но да, я нашел сюда дорогу. Мне хотелось повидать начальство, прошу простить мою дерзость. — Мое прощение даруется нелегко, и прошением оно не добывается, — сказал Мандос. — Говори прямо, чего ты хочешь. — Хочу? О, я бы так не сказал. Ничего я, по правде, не хочу. Никаких жалоб. Только… ну, есть у меня несколько предложений. Если уж вы управляете тем, что можно назвать перевалочным пунктом, нельзя ли сделать его поудобнее и повеселее для путешественников? Я видел здесь плачущих — и от радости, и от горя, не спорю, — но ни одного смеющегося. И можно ли добавить немного света? С вашего позволения. Я хоббит, и, пусть мой народ по большей части остается незамеченным в великих делах мира, мы хотя бы знаем, как строить под землей так, чтобы сохранить и свет, и тепло, и уют. А у вас, должно быть, где-то здесь есть те великие, что помогали строить легендарные подземные города — ну, это я их называю легендарными. Раз уж они все равно здесь — и я не сомневаюсь в вашей мудрости, вы, я уверен, знаете лучше, — почему бы не сделать это место чуть более открытым? Он скорее ощутил, чем увидел взгляд, обращенный на него, — холодный, тяжелый и заинтригованный. — Эти чертоги открыты, Бильбо, — открыты небу над ними, и морю, и земле вокруг, и мирам за пределами мира, о которых я не могу говорить, даже если бы ты был способен о них услышать. Если здесь и есть стены, они возведены тобой и каждым духом, что предстает передо мной. Стены — это все то, что дух воздвигает между собой и тем, что находится вовне. Они из страха, ненависти, неутоленной боли и неисполненных желаний, горькие, как слезы, и прочные, как камень. Я не строю стены, я открываю двери. Как только у духа появляются силы пройти через дверь, она отворяется. Здесь нет различия между метафорическим и материальным, и по этой причине я и мой брат названы — и по праву названы — в честь земель, которые мы населяем, и места, где мы находимся. Я — Судия Мира, но я не твой судья, ибо ты не всецело принадлежишь этому миру. Твоя судьба и твой приговор ждут тебя в ином месте, о котором ты узнаешь, когда пройдешь сквозь дверь, что откроется перед тобой. Но хотя я и не вершу судьбу твоего духа, мне дано некоторое разумение, и я говорю тебе: ты пришел сюда не только для того, чтобы дать мне советы по строительству и украшению моих чертогов. Бильбо переступил с ноги на ногу, и память о тревоге сделала все возможное, чтобы воссоздать в духе ощущение сухости в несуществующем рту и холода в отсутствующих пальцах. — Ну, если честно, мне действительно есть что сказать. Вам и, по правде говоря, всем Владыкам, но раз уж вы тот, кто видел большинство из нас, видел всех нас, я подумал, что вы, возможно, лучше всех способны это понять. Я говорю «нас», но я не только о смертных. При всем уважении, я некоторое время прожил среди Эльфов, и я говорю от имени всех Детей … Илуватара. — Он глубоко вдохнул. — Мы многое узнали о вас, но все равно осталось столько неизведанного и в прошлом, и в невообразимых далях будущего, что, простите, и всех веков мира не хватит, чтобы это постичь. Но и вы тоже, любезный Мандос, должны узнать о нас! Если вы судите наши души, творите наш мир, рассказываете наши истории, вплетаете свои замыслы в наши малые судьбы — так узнайте нас! Не только когда нашей сказке приходит конец, не только когда мы предстаем перед вами бездомными и одинокими, но в нашей жизни, в наших домах, в нашей любви и нашей ненависти. Наши земли, наши дома, сны, которые нам снятся… Можете ли вы, будучи вечным, вообразить масштаб конечного в глазах того, чья жизнь не вечна? К слову, — добавил он, машинально потянувшись к карманам, которых у него больше не было, — быть может, вы хотели бы услышать песню, которую я об этом сочинил? Я собирался захватить ее с собой, но… впрочем, если у вас есть перо и бумага, я мог бы написать ее заново или… Он умолк, ибо по невозмутимому лику могучего Вала, который плакал лишь однажды и никогда не смеялся, пробежал неведомый свет, ярче звезд и яснее памяти — свет веселья. Мандос разомкнул уста и рассмеялся, и смех его был подобен грохоту разверзшейся земной тверди при рождении гор или реву моря, поглощающему поля и разрушающему башни. Чертоги сотряслись, Мертвые затрепетали, а в Благословенном Крае затихли песни и остановилась работа — от смеха Судии Валар. — Ну что ж! Ладно! — выдохнул Бильбо, совсем сбитый с толку, но Мандос прервал его. — Я уже знаю, что не забуду историю с этой песней до скончания Веков. Многие в этих чертогах просят о снисхождении для себя или для своей родни, многие твердят о своих обидах и жаждут мести. Но милость даруется лишь в той мере, в какой они способны ее принять. А ты пришел просить не за себя, а за нас? Воистину, любопытный же ты вор. Однако выскажись снова и честно поведай мне, нет ли чего-то, чего ты хотел бы от меня, ибо ты завладел вниманием Владыки Духов, а это то, чего многие ищут и страшатся, когда обретают. Бильбо задумался. — Ну, пожалуй, есть кое-что, что вы могли бы для меня сделать. Видите ли, речь о моем племяннике. Он славный малый — о таком, как он, можно только мечтать, и он все равно лучше, чем кто-либо заслуживает. Вы, должно быть, слышали о нем; нас ведь всего двое. Он был втянут в ту последнюю неприятную историю с моим Кольцом, понимаете. Оказался в самой гуще событий, если уж начистоту. Я думал, что уж здесь-то, как нигде, он сможет найти… ну, исцеление. Здесь всякая усталость находит покой. И он исцелен, Владыка. Раны его тела больше его не беспокоят. Но в его душе все еще горит искра далекого и ужасного пламени. Обретет ли он… Сможет ли он снова вернуться к жизни, прежде чем явится в конце пути в эти чертоги? Он снова ощутил тяжелый взгляд Мандоса и вес его голоса, падающего, словно камни сквозь воду. — Мне нечем утешить тебя, — сказал он. — Утешать и не моя задача. Ты нетерпелив, Вор. Есть в этих чертогах и те, кто никогда не обретет целостность до исцеления самого мира. Они отравлены миром; мир и скверна, которую он несет, проникли в них, и они стали его частью. Ты требуешь от меня того, что идет вопреки моим возможностям, и сам стоишь здесь вопреки своему предназначению. — «Неслыханная наглость», хотели вы сказать, — произнес Бильбо. — А теперь, пожалуй, я пойду. Смею предположить, что где-то в этом муравейнике и для меня найдется дверца. Быть может, даже круглая, чтобы я точно понял, что она моя. — И он поклонился, внезапно вновь почувствовав головокружение и слабость в коленях. — Но все равно спасибо, господин. Спасибо, что выслушали меня. — Останься! — сказал Мандос голосом, подобным грохоту смыкающихся гигантских врат. — Если желаешь. — А какой у меня выбор? — воскликнул Бильбо, пошатнувшись. — Любой, какой только существует в мире. Но ты пришел сюда высказаться, Вор, и я говорю тебе: ты был услышан, и даже сейчас твои слова уже имеют последствия. Останься, если пожелаешь, и увидишь, к чему они приведут. Он замолчал, и все стихло. Затем высоко в ночном небе раздался звук, похожий на завывание ветра. Подняв голову, Бильбо увидел над открытым внутренним двором темные фигуры, кружащие в вышине на фоне ярких звезд. Они стремительно приближались, становясь все больше и темнее. Он попятился, когда с громоподобным хлопаньем крыльев они опустились во двор, и сильный порыв ветра пронесся по безмолвным чертогам. Мандос спокойно откинулся на спинку своего трона и невозмутимо наблюдал за происходящим. Огромные птицы сложили крылья и распушили перья; их когти застучали по каменному полу, когда они расселись по двору. Их взгляд был острым, а когти — еще острее, и между ними шел, подобно облаку в лунном свете, некто в человеческом обличье. — Орлы! — тихо произнес Бильбо. — Орлы! Будь я благословлен! — Я благословил, — сказал Манвэ, — и благословляю, и буду благословлять. Владыка Дыхания Арды взглянул на него — его мягкий взор был полон силы, но не внушал ужаса. Лицо его было добрым, ни одна тень не омрачала его, а глаза, переменчивые, как само небо, наполняла чистая синева в цвет ночи над их головами. — Вы знаете меня, господин? Мне кажется, я знаю вас; должно быть, я видел вас прежде. Ваше лицо мне знакомо. Ну, то есть не лицо, простите, но… — Ты видел меня прежде. Если ты видел власть, примененную ради общего блага, а не ради личной выгоды; если ты видел, как иные в одиночку проявляют решительность, которой защищается благоденствие многих; если ты видел владык городов, гор и лесов — ты видел меня. Если ты видел ответственность, принятую из высшего доверия — а всякая ответственность воистину такова, — ты видел меня. И если ты видел, как мудрость и добрая воля, ломаясь и сокрушаясь, сами начинают нести разрушения — ты также видел меня. И я видел тебя — всегда малую фигуру в окружении великих, и всегда там, где меньше всего ожидаешь встретить тебе подобного. И я оберегал тебя; среди всех моих забот ты был мне особенно дорог. От тебя и таких, как ты, приходит спасение, которого мы не могли и не можем предвидеть. Но мы еще поговорим об этом. Сперва мы, несмотря на знания друг о друге, представимся. Меня нарекают Манвэ Сулимо, и к этому имени можно добавить и иные титулы, но я нахожусь в царстве, мне не принадлежащем. — Тут он повернулся и поклонился Мандосу, который склонил голову, не проронив ни слова. — Скажи же мне, кто ты. — О! Ну, — сказал Бильбо, чрезвычайно воодушевленный видом Орлов и учтивой речью того, кто столь долго был для него лишь именем из сказаний. — Меня зовут — или звали — Бильбо Бэггинс из Шира. Но теперь у меня имен больше, чем было пуговиц на жилете. Никогда не встречал такой страсти к именам, как у местного народа! Здесь меня называют Инголмика, и Эльданделле, и Квендиль, и Питьяпилон, и они думают, что я не знаю, что означает Лапатте, но я знаю. А ваш друг продолжает величать меня Вором, что, по-моему, весьма неучтиво. — К этим именам я добавлю еще одно, — сказал Манвэ, и в чертоге снова всколыхнулся ветер. — Я нарекаю тебя Манья — моим собственным именем, что означает Благословенный, ибо благословен ты среди Детей Эру. Я услышал твой голос с высот, и твой крик достиг меня вместе с дыханием мира… — Мой… что ж, не уверен, что я бы так это назвал. Вы имеете в виду то, что я только что говорил владыке Мандосу о том, как вы, Величайшие, то есть, Священные, нуждаетесь в нас? Что ж, это была дерзость, — сказал он, — но, если вы здесь, чтобы спросить с меня за это, я все равно от своих слов не отказываюсь. — Я рад, что ты стоишь на своем, — сказал Манвэ и улыбнулся. — Я пришел призвать тебя увидеть исполнение твоих слов. Пойдем со мной. В Ильмарине на Таникветиле ты сядешь рядом и будешь говорить со мной о путях Детей Эру, пока мир не обновится. Бильбо несколько раз моргнул, пытаясь постичь смысл только что услышанного. — Я правда не думаю, что это возможно. Если уж говорить начистоту, господин, я смертен, я мертв, и, хотя я не стал бы учить вас устройству вашего же мира, полагаю, что не ошибусь, сказав, что, когда я покину эти чертоги, я исчезну из мира насовсем. — Мы можем вернуть тебя в мир, который ты покинул, в живом теле, — ответил Верховный Правитель. — Мы делали подобное прежде, и это оказалось во благо. Ты еще не покинул пределов мира, а вызвать тебя обратно из-за них было бы выше нашей власти. Для этого не требуется перемены судьбы или переустройства мира, нужно лишь наше и твое согласия, чтобы так и было. Покуда жизнь остается смертной, ее срок для нас мало что значит. — Он заметил, что Бильбо переполнен изумлением и силится что-то произнести. — Ну же! Или ты считаешь, что нашим учителем должен стать кто-то иной? Те, кто молвит слово перед лицом Судьи Земли, должны быть осмотрительнее! Мандос не проронил ни слова, но глаза его блеснули из тьмы. — Держи ответ без страха, — сказал Манвэ, — и без стеснения. Никто не помешает тебе. Бильбо наконец обрел дар речи и начал, заикаясь и дрожа: — О благороднейший Владыка Святых, милостивый и славный, — проговорил он, — перед кем открыта всякая мысль, ясна всякая тайна и от кого не скрыть ни единого желания… — Говори же! — воскликнул Манвэ на Всеобщем Наречии. — Да вы шутите! — выпалил он. Это было более дерзко, чем мог бы позволить себе даже Бильбо, но он был слишком взволнован, а услышав, как Верховный Правитель обращается к нему на его родном языке, и вовсе потерял всякую сдержанность. Взгляд цвета ночных сумерек следил за ним спокойно и внимательно. Владыка Валар, казалось, осознал, что хоббит обращается к его коленям. Взмахнув небесно-голубыми одеждами, от которых по внутреннему двору пронеслись легкие вихри, Манвэ сел прямо на каменный пол. Все его Орлы склонили головы набок, наблюдая за ним. Теперь же, более не возвышаясь так над тем, с кем пришел поговорить, он простер руку, приглашая его продолжить речь. Бильбо все еще был встревожен и изумлен. — Вы же не хотите отправить меня обратно, — запротестовал он. — Я слишком стар для новых приключений, в моем-то возрасте! — Это не по твоей воле? Не по нраву? — Ну, нет, не то, чтобы… просто… я совершенно не гожусь для этого дела. Учить вас о нас? Говорить с вами о мире? Мои знания о мире кажутся мне весьма обширными, но я родился среди тех, для кого горы — детская сказка, и кто счел бы себя великим путешественником, если бы раз в неделю выбирался в соседний город. Я не говорю, что вы непременно разочаруетесь, но, по правде говоря, не так уж много можно о нас рассказать. Вам бы лучше побеседовать с кем-то из великих… — Произнося это, он осознал, что противоречит сам себе, и зашел с другой стороны. — Нет, обратно? После того, как я столько хлопотал, чтобы попрощаться? Заставить этих славных Бессмертных так переживать из-за меня — и просто вернуться без спросу? Хорош же я буду! А мой племянник, бедняга, у него и так забот полно с моими бумагами, чтобы я еще вернулся и указывал ему, как и что делать. Но, полагаю, вы имеете в виду, что я останусь с вами, там, на вершине мира. Сама Гора — я бы ужасно хотел ее увидеть. Нет, это замечательно — оказаться внутри песен и преданий, но это больше, чем я могу постичь. Манвэ опустил глаза, и его ясный, как само небо, взор заволокли тучи. — Я явился, — сказал он, — как я полагал, в ответ на твою просьбу, а не затем, чтобы заставлять тебя делать что-то против воли. Никто не отправит тебя куда-либо вопреки твоему собственному выбору. Позади него в сгустившейся тени Мандос чуть склонил голову на своем троне. — Нет-нет, я не говорю, что против воли. Но и не по ней. Я не знаю! Разве вы не понимаете? Я не могу принять это решение! И когда они замерли там, в Чертогах Ожидания — Судьба на своем троне среди теней, Власть, воссевшая на полу под ночным небом, и хоббит, ушедший так далеко от своего дома, — за пределами двора послышались шаги, уверенные и весомые, каких не ждешь от обитателей этого места. Уловив боковым зрением свет, Бильбо обернулся и увидел быстро идущего по двору Гэндальфа с посохом в руке. Гэндальф поклонился Мандосу, удивленно приподнял бровь, заметив Владыку Валар, сидевшего на полу со скрещенными ногами, и расплылся в широкой улыбке, обнаружив Бильбо среди Орлов. — Олорин! — Манвэ поднял голову, но не встал. — Ты пришел незваным, но ты здесь желанный гость. По правде говоря, мы не могли бы призвать лучшего советчика. — Именно от вас, Владыка, я научился кое-чему в искусстве являться, когда нужно, — ответил он. — Но теперь, когда прозвучал твой смех, Намо — что это было? — и слетелись твои Орлы, Манвэ, я не уверен, что в Амане остался хоть кто-то, кто не знает, что в Чертогах Мертвых замышляются великие дела. Смею предположить, что некоторые уже вооружаются, готовясь к Последней Битве из всех Битв. Пользуясь древней привилегией моей Госпожи, я прихожу сюда и ухожу отсюда, когда пожелаю. Что до тебя, мистер Бэггинс, я мог бы догадаться, что встречу тебя в самой гуще событий! При виде старого друга Бильбо едва не лишился чувств от облегчения, и лишь грань приличия не позволила ему броситься к нему с криком: «Как хорошо, что ты пришел!». — Владыка, — заикаясь, проговорил он. — И вы, Владыка. Могу ли я попросить всего минуточку? Я ошеломлен высокими речами и ослеплен многообещающими предложениями. Не позволите ли вы мне поговорить с моим другом? — Тебе не нужно мое дозволение, — сказал Манвэ, поднимаясь. — И не торопись. Беседуй с другом столько, сколько… Но Бильбо уже спешил к Гэндальфу. — Верховный Правитель, на пару слов, — произнес Мандос со своего трона. Манвэ подошел к нему, и они стали совещаться, обмениваясь мыслями подобно тучам, между которыми вспыхивают огни молний. Бильбо сжал руку Гэндальфа и сел рядом с ним на краю двора. — Гэндальф! Как я рад тебя видеть! Эти высоты не для меня. Я был маленьким хоббитом среди великих с тех самых пор, как ты начал вмешиваться в мою жизнь, но Священные — это уже слишком. Знаешь, как бывает с… ну, с лошадьми и другими очень большими существами, когда нужно держать ухо востро, ведь они могут раздавить тебя одним неосторожным движением? Достаточно встретиться взглядом с владыкой Мандосом, чтобы понять: одной неосторожной мыслью он может уничтожить тебя — отменить факт твоего существования, — стереть само твое имя и память о тебе из мира. — Очень правильное и точно описание, Бильбо Бэггинс! — сказал волшебник. — К твоему счастью, у Намо не было ни одной неосторожной мысли за все время существования мира. Однако, если ты умудрился прожить полторы жизни и до сих пор не набрался ума, чтобы не смотреть в глаза одному из Владык, то я не знаю, что мне с тобой делать. — Ты, наверное, знаешь, о чем они меня просили? Я не про Мандоса; он спрашивал меня только о том, что я имею в виду и чего хочу, и, кажется, я втянул себя в заварушку, ответив на эти вопросы! А вот Верховный Правитель говорит, что я могу вернуться — после всего вернуться, — чтобы служить ему в его чертогах в каком-то неопределенном качестве. Кажется, в его понимании это вроде роли наставника, хотя тебе-то лучше меня известно, насколько это нелепое предложение. Теперь, подумав, я понял, что он немного напоминает мне тебя. Совсем не такой душевный, пойми правильно, хотя, кажется, доброжелательный. — Доброжелательный? Всего лишь доброжелательный? Ты говоришь о том, чье могучее естество было обращено на благо мира на протяжении эпох, которых ты и постичь не можешь, мистер Бэггинс. — Его глаза вспыхнули, словно он готов был разразиться гневом, однако он с грустью рассмеялся. — И все же слово «доброжелательный» едва ли передает суть, ибо в этом мире никогда не бывает достаточно лишь добрых намерений. Ни для твоего народа, ни, увы, для моего. Ни мудрейшие, ни величайшие из нас не могут лишь добрыми намерениями избежать вреда, причиненного или испытанного. Милосердие — все, на что мы можем надеяться, когда терпим неудачу… Да, я слышал вашу беседу; слова далеко разносятся по этим безмолвным чертогам. Ты произнес замечательную речь перед Манвэ — «перед кем открыта всякая мысль и от кого не скрыть ни единого желания» — но, думаю, ты немного увлекся. Если бы всякая мысль и впрямь была ему открыта, горя в мире было бы куда меньше. Как бы ты ни относился к предложению, которое он тебе сделал, не думай, что его мудрость не нуждается в тебе! Я скажу тебе то же, что не так давно сказал твоему племяннику: даже мудрейшим не дано предвидеть все. Элронд, который, к слову, самый мудрый из всех, кого ты когда-либо встретишь, всегда предупреждает о пределах любой мудрости. И кто, кроме, разве что, твоего племянника, знает об этом лучше тебя? — Элронд! Вот это дельная мысль, Гэндальф, он гораздо лучше подходит для такой работы, чем я. — Элронду, возможно, однажды будет что сказать Владыкам. А может, и нет, это решать лишь ему. Но сейчас его работа и его призвание — строительство города, где разрозненные семьи Эльдар из Средиземья обретут кров и дом. Твоя работа и твое призвание — перед тобой, но только тебе выбирать, браться ли за них. Ты хочешь этого? Бильбо закрыл лицо руками. — То-то и оно. Хочу ли? Конечно, хочу! Можешь себе представить? Звезды, Гэндальф, жить там, где были сотворены звезды… Я писал об этом в своих «Переводах», но увидеть все самому, не через призму чужих слов? Приблизиться к тем тайнам, которые прежде были лишь смутно видны сквозь тьму расстояния и памяти? И знать, что я могу говорить и меня услышат? Ты не мог предложить мне ничего лучше. Приключения и беседы, Гэндальф! Я сгораю от нетерпения. Но меня одолевают сомнения. Нет, мне страшно. Я могу совершить какую-нибудь ужасную ошибку. Я могу оказаться просто чудовищно неподходящим для этой роли. Ты привел меня сюда, и я не хочу казаться неблагодарным. Я и так получил больше, чем заслуживаю, просто ступив на эту землю, и я мог бы умереть — и умер — счастливым, просто увидев ее. — Дорогой мой мистер Бэггинс, неужели ты в самом деле полагаешь, что я провел тебя через границы расколотого мира, преступив все законы богов и смертных, по суше и по морю, сквозь непостижимые выси — лишь ради твоего здоровья? Что ж, да, разумеется, и я сделал бы это снова. Но не только ради твоего блага я привел тебя сюда. Я живу в этом мире уже долгие годы, мистер Бэггинс, и если я и усвоил что о Мудрых и Великих, так это то, что общество хоббитов всегда идет им на пользу, и более всех в нем нуждаются мудрейшие и величайшие из них. — Что? — воскликнул Бильбо. — Ты хочешь сказать, что это была твоя идея? Поэтому ты не удосужился явиться на мою прощальную вечеринку? Все это время ты готовился к этому? Гэндальф снова рассмеялся. — Не больше, чем ты, со своими заготовленными речами! Ты и вправду собирался петь Мандосу? Если так, тебе придется спеть мне эту песню. Но, по правде говоря, с тех самых пор, как я увидел двух твоих юных сородичей, приставленных к королевским дворам, в моем сердце поселилась мысль, что однажды я увижу хоббита, стоящего в самом грандиозном из известных мне чертогов — на величайшем Западе. Если ты действительно завершил все свои дела в мире, никто не скажет, что ты не заслужил отдыха. Но, если тебя удерживает лишь сомнение, отбрось его и прими вместо него мою уверенность: ты будешь полезен Манвэ. Более того, ты будешь полезен миру, как и он — тебе. Бильбо сидел молча, готовясь долго обдумывать решение. Однако внезапно ему пришла в голову мысль, словно музыка, подобная песне и памяти о песне. Он увидел солнце на зеленых холмах и снег на вершинах далеких гор и вспомнил, как впервые вернулся домой и обнаружил, что все в нем осталось прежним и одновременно стало иным, и страх покинул его душу. Он вскочил на ноги и повернулся, чтобы ответить Манвэ, но умолк, увидев, что тот все еще сосредоточенно внимает Мандосу: они были погружены в важный разговор. — Я не тюремщик, разве что по великой нужде, — говорил Мандос. — Дверь открыта, но он не переступит ее порога. Предложение бесполезно, просьба — хуже бесполезного, а приказ — невозможен. Манвэ склонил голову в знак согласия. — Это непреходящая скорбь — знать, что те, кого я люблю, достигнув конца своего пути, остаются отлучены от того, кто их на этот путь наставил. — Я слышал три просьбы, произнесенные перед моим троном, — медленно произнес Мандос. — На одну ответил я, на вторую — ты, а третья лежит за пределами моей и твоей власти — вопрос о неисцеленном родиче твоего Вора. Но разве мы впервые сталкиваемся с подобным? Быть может, один станет ответом для другого, ко благу обоих. Мой совет — дать им возможность поговорить друг с другом. — Когда он наконец придет к тебе? Этот путь видится мне медленным и ненадежным. — Нет. Они отравлены миром, так что и говорить им в мире или не говорить вовсе. Голоса живых не достигают ушей Мертвых, но это обычай, а не закон, и он может быть на время отменен. Я пошлю моего брата, чтобы он преобразил земли вокруг. Он предстанет перед моими вратами живым, хотя и не сможет войти внутрь. Что случится далее — подвластно лишь Свободной Воле Эру, и об этом мне не дозволено говорить. Но есть кое-кто, кто хочет говорить с тобой, — добавил Мандос, ибо его глаза не упускали ничего в тенях этих чертогов. — Ну, Вор? Ты просил, и тебе ответили; принимаешь ли ты этот ответ? — Разумеется, принимаю, — сказал Бильбо. — Владыка Король! Я согласен, и да не придется вам пожалеть об этом! Орлы зашелестели крыльями, когда Манвэ прервал беседу с Мандосом и быстро подошел к нему и Гэндальфу. — Да, я вернусь с вами в мир живых, — сказал Бильбо, — чтобы учиться и, э-э, учить. Я непременно буду беседовать с вами о Детях Эру, пока вам не надоест о них слушать, осмелюсь сказать. Но учтите! Я не намерен занимать эту должность вечно. Я родился смертным и останусь смертным; я не откажусь от этого дара, данного мне при рождении, даже ради всех благ Благословенного Края. Так что я еще увижусь с вами, господин, — он с опаской кивнул Мандосу, — или, во всяком случае, однажды вернусь в эти чертоги, и тогда я выйду отсюда более обычным путем. За пределы мира. Но сейчас? Я к вашим услугам. Манвэ ответил на его согласие и службу вежливо и красноречиво. С этого времени, как он обещал, хоббит будет принят в придворные Верховного Правителя, чтобы жить в его великих чертогах на Священной Горе и довольствоваться его благосклонностью и защитой, покуда будет длиться его жизнь в пределах мира. — Так, и что теперь? — спросил Бильбо. — Хоть мое прошлое тело и было в лучшем состоянии, когда я оставил его, чем когда я впервые ступил на эти берега, вряд ли оно сгодится для чего-то подобного, если я в него вернусь. Пусть невидимость теперь и смущает куда меньше, чем я думал, в мире живых это, пожалуй, будет неуместно. — Облечь дух в плоть не составит труда; мы делаем это одной мыслью, хотя я понимаю, что для вас, смертных, менять облик невозможно из-за многолетней привычки. Само решение вернуться вновь вселит тебя в тело, и тело твое будет черпать образ своего бытия из памяти твоего духа. — Что ж, полагаю, в таком случае я буду помоложе. Ибо в своей памяти я навсегда останусь тем удальцом, что выскочил из дома следом за тобой, Гэндальф, в одно прекрасное весеннее утро. Тогда впервые я совершил что-то, что стоит помнить. Что ж, это будет еще одним потрясением для всех, кто имел неосторожность недавно познакомиться со мной! Заговорил Гэндальф: — О, они привыкнут. И ты привыкнешь; это пойдет тебе на пользу. Смерть — поучительный опыт, мистер Бэггинс, уж поверь мне. Хотя не представляю, что ты будешь делать теперь, когда больше не сможешь отмахиваться от обязанностей, ссылаясь на старость и усталость. Манвэ рассмеялся, и его смех прозвучал, как шелест весеннего ветра в ветвях деревьев. — Кто бы говорил, Олорин! Ты жаловался на свой преклонный возраст, когда еще был безбородым садовником в землях Ирмо. Думаю, ты никогда так не радовался, как когда мы облекли тебя в смертного старца и отправили в мир. — В его глазах цвета ночного неба снова пронеслись тучи. — Что же так привлекло тебя в смертных, Олорин? Мы вложили в Перворожденных всю свою заботу, и это привело к великой скорби. Мы держались в стороне от Второго Народа, и это привело к скорби не меньшей, ибо сердца их отвернулись от дара, им предназначенного. И все же они остаются смертными, они приходят и уходят, преследуемые страхом и печалью, и у них нет времени понять их, не то что одолеть. Гэндальф выпрямился и серьезно молвил: — Если вы способны любить Арду, эту крошечную точку, острие иглы в великой необъятности Небес, настолько сильно, чтобы сойти в нее и обитать в ней, то разве так уж странно, что и они способны любить ее настолько, чтобы жить в ней, пусть и мгновение, в одном месте, в точке на острие иглы? Не все, что любимо, длится вечно; вечна лишь сама любовь. Но не у меня вам теперь следует об этом спрашивать! И они приготовились покинуть Чертоги Мандоса. Не без опаски и трепета Бильбо согласился полететь на Орле. Хоть он и был теперь бесплотным духом, высоту по-прежнему не жаловал, как и устрашающий вид их огромных острых клювов. Однако после бесконечной головокружительной глубины, что он мельком видел в глазах Мандоса, он решил, что уж короткий перелет точно выдержит. Манвэ проследил, чтобы он надежно устроился на спине великой птицы. Мандос хранил молчание — он встретит их обоих снова, и время до этого момента не покажется ему долгим. Гэндальф окинул взглядом двор, улыбнулся и пропел отрывок из песни: «Он был допущен в тайный мир, В котором вечен юный свет, Где первый, Истинный король Владычествует с давних лет…» — Помнишь эту песню, мистер Бэггинс? Ты пел ее на другом конце света, хотя тогда не полностью понимал, о чем она. — Конечно, помню! Я помню все свои стихи — ну, по крайней мере, большую часть, если у меня под рукой мои записи. Однако мне лестно, что ее помнишь ты. Знай я, откуда ты прибыл, я бы посоветовался с тобой, чтобы удостовериться, что правильно все описал! Я знаю, что я не такой, как ты, Гэндальф, или как Эльфы. Это не мой дом. Для меня прибытие к этим берегам — не возвращение. Но я узнал эту землю. Я знал ее. В каком-то смысле я видел ее всю свою жизнь. Может ли быть домом место, в котором ты никогда не бывал? Сев на Орла, Бильбо оказался с Гэндальфом лицом к лицу, и тот посмотрел ему в глаза с глубокой любовью. В его взгляде были и сострадание, и восхищение. — Ты воспевал эту землю еще до того, как увидел ее, Бильбо, и, увидев, ты все равно решил продолжить петь. Так ступай же и узри свою музыку! Манвэ бросил на Гэндальфа пронзительный взгляд, но Волшебник лишь улыбнулся и отступил в тень арки, когда Орлы расправили крылья. С резкими криками и оглушительными хлопками крыльев они взмыли ввысь сквозь открытый свод круглого двора — прямо в звездное небо.