А что было после? (And What Happened After)

Фродо Бэггинс не то чтобы заблудился, но и с уверенностью сказать, где находится, не мог. Уже несколько дней он шел на запад от Валимара и давно оставил позади любые дороги и тропы: и большие, и малые. Он очутился в темном лесу, суровом и древнем, и ему пришло на ум, что, хотя в этих землях, быть может, и нет ничего злого, место это все же таит опасность. Вокруг росли огромные хвойные деревья с черной, красноватой и серебристо-серой корой. Их стволы походили на основания башен, а кроны устремлялись так высоко в небо, что он едва мог их разглядеть. Хвоя под ногами устилала землю плотным ковром, кое-где проглядывал мох, но совсем не встречалось молодой поросли, везде царила вековая тяжесть старого леса. Широкие мелководные заводи, заросшие невысоким золотистым тростником, окружали могучие кусты колючего падуба. Земля уже какое-то время плавно, но уверенно шла на подъем, и Фродо стал подниматься, окончательно потеряв из виду солнце, скрывшееся за пологом ветвей и низкими облаками над ними. Несмотря на необъятный простор диких земель вокруг, он ощущал себя в замкнутом пространстве, как в храме, колонны в котором заменяли широкие древесные стволы. Вскоре кедры поредели, и он увидел, что лес внезапно обрывается, уступая место деревьям со светлой корой и широкими листьями, под которыми раскинулись заросли диких ягод. Сквозь листву пробивался золотистый свет, хотя небо над головой было серым. Откуда-то издалека до него донесся смутный скорбный ропот — то ли шум ветра в верхушках деревьев, то ли стон моря у незримых берегов. Впереди выросла невысокая гряда гор. Ничего похожего на грозные, острые, как лезвие, Пелори, чьи пики вздымались к небу на чудовищную высоту у берегов Великого Океана. Это были старые, стертые временем холмы — Оронайрэ, Горы Плача. Перед ним предстали крутые предгорья: сперва луга, потом осыпи, затем огромные голые скалы, а еще выше, словно вырастая из самого камня, вздымались черные стены Мандоса, названные Крепостью-Темницей. Не было в них ни дверей, ни ворот, ни окон, равно как и любых иных украшений. Фродо не видел, чтобы кто-то входил внутрь или выходил наружу, а серые облака низким и плотным пологом застилали небо. Он долго стоял на опушке, глядя вверх на Чертоги. Безмолвный лес вокруг казался совершенно безжизненным. Уже много дней он не встречал ни зверя, ни птицы; даже насекомые не нарушали неподвижность прохладного, застывшего воздуха. Он осознал, что, должно быть, давно сбился с пути, блуждая в этом темном лесу дольше, чем себе представлял, или забравшись дальше, чем было возможно, раз вышел к подножию самого Мандоса. «Это ведь всего лишь там, — эхом прозвучало в голове, — а так быстрее, чем пешком». И внезапно, под этими безликими стенами, он ощутил усталость и невыносимую тоску. «Что там, дальше? — спросил он самого себя. — Окружное Море? Дорога прочь из этого мира? И что я здесь делаю?» И тогда через несколько мгновений он запел, и, хотя голос его звучал негромко, он разнесся над пустынными лугами и эхом отозвался в безмолвных холмах. «Вдоль прибрежной гряды я бродил у воды; Там попалась мне ракушка, странно-светла Звездный отблеск со дна; я нагнулся - она, Словно колокол моря, мне в руку легла…» Слова написал он сам на мотив старой ширской баллады. Фродо никогда не был так плодовит на стихи, как его дядя, и не разделял склонности Бильбо щеголять ими при каждом удобном случае. После своего возвращения он вообще не написал ни одной песни — только эту. Она была длинной и причудливой по ритму (в Шире это назвали бы «плетеными рифмами»), и он знал ее наизусть от начала до конца, ведь песня не выходила у него из головы с того самого момента, как он впервые облек ее в слова. «Я на сушу ступил у лазурной скалы. Брег сиял белизной; над искристой волной Серебрился мерцающий звездный узор…» Он дважды записывал ее в Бэг Энде и дважды уничтожал записи, опасаясь, что их найдет Сэм. Эти мысли казались ему слишком тяжелыми, чтобы так рисковать. «Срок раздумий иссяк, свет явил мне свой знак; Я гляжу: поседела моя голова. «Стар и сломлен — я рад возвратиться назад. Где мой путь, что со мной - понимаю едва. Отпустите!» — и вот поспешил я вперед; Тень скользила за мной как летучая мышь. Иссушающий шквал налетал, оглушал, Не спасали ни листья, ни чахлый камыш. Гнуло плечи сильней бремя прожитых дней, Руки ранил я в кровь, с ног валился без сил. Вдруг заслышал я гул, запах моря вдохнул, Привкус соли на влажных губах ощутил…» И здесь, под чертогами Мертвых в Благословенном Крае, Фродо впервые произнес эти слова вслух. Когда он начал петь от отчаяния, сердце его странным образом наполнилось легкостью, и он запел громче, обращаясь к скалам наверху: «И отбросил я прочь что доселе берег: Горсть златого песка, что сжимала рука, И морскую ракушку, что смолкла навек. Никогда уже вновь не услышать мне зов, Никогда не ступить на сверкающий брег, Никогда, никогда. Я бреду сквозь года По глухим переулкам, где серая тень. Вдаль с тоскою смотрю, сам с собой говорю, Но ответа мне нет и по нынешний день». Песня закончилась, и вновь воцарилось безмолвие, но ненадолго: вскоре его нарушил звук шагов, а вдали почудилось какое-то движение. Фродо вскинул голову, присмотрелся и, к невыразимому изумлению, увидел высоко на склоне горы человеческую фигуру, быстро спускавшуюся от подножия черных стен. Со скал, легко ступая с камня на камень, сошел высокий мужчина. Он двигался стремительно, держался гордо, был босым, несмотря на острые камни под ногами, и кутался в свободный светло-серый плащ. Он направился прямиком к Фродо, застывшему в изумлении на границе леса. — Приветствую тебя, чужеземец! Не этим краям принадлежит твое наречие. Как и твое лицо, — добавил он, помедлив. — Да и рост. Он пристально посмотрел на Фродо, и его острый взгляд был полон любопытства. Несмотря на простые одежды, от него исходило ощущение пугающей мощи, и, не будь Фродо привычен к облику Эльдар, ему было бы очень сложно смотреть ему в глаза. Фродо, растеряв от удивления присущую ему вежливость, пытался подобрать слова для ответа. Незнакомец обратился к нему на Высоком Наречии, с акцентом непонятного для Фродо происхождения, но это ничуть не мешало пониманию. Должно быть, это был эльф несказанной древности. Его глаза озарял свет — тот, что сиял во взоре каждого, жившего в этих землях до Омрачения, — но это был расколотый свет, преломляющийся в бесчисленные огненные оттенки, которые сливались и распадались в его взгляде снова и снова. Над горами дул ветер, и в разрыве облаков вдруг показалось яркое, сияющее солнце. Незнакомец громко вскрикнул, отвернулся от Фродо и вскинул руку, глядя прямо на далекий огненный шар. Мгновение он стоял, глубоко вдыхая, словно желая вобрать в себя сам свет. Затем воздел обе руки к солнцу и радостно воскликнул: Aiákhârra phanaigâl mánàkselluthan! Nazachâgwetherûz, illélèzâgwehân, áthâraghephelûn Phanairùbhorân rušurràd ayánellûz! Он опустил руки и вновь обернулся к Фродо, покашливая и потирая горло, но с крайне довольным видом. — Если тебя только что удивил мой говор, то теперь ты в долгу не остался! — наконец обрел дар речи Фродо. — Что это было? — Валарин! Язык Владык, у которых нет нужды ни в каком наречии. Звучит он, как раскаты грома, а в горле стоит, словно рой пчел, но изучать его — увлекательнейшее занятие. Правда, мало кто за это берется. Он тональный, как ты мог заметить: á, à, â. — Он пропел череду гудящих гласных и вновь закашлялся. — Но дело не столько в тонах, сколько в обертонах; нужно извлекать два звука сразу, и это отпугнуло Квенди от любых попыток им овладеть. Можно, конечно, справиться, если одно предложение будут произносить двое, или воспользоваться варганом, или должным усердием… — Тут лицо его озарилось восторгом. — Нужно извлекать один тон в груди, а другой — губами. Вот, что значит обладать телом! Я опасался, что за долгие годы утратил все навыки его применения, по крайней мере, те, что добываются не знанием, а долгим и терпеливым трудом. Но тебя, должно быть, интересовало, что именно я сказал? Я приветствовал солнце, да так, чтобы она меня услышала. — Он вновь поднял взгляд на небо. — Я знал о солнце, но никогда его не видел. Когда я впервые услышал о нем, оно показалось мне чем-то нелепым, а когда увидел, как его изображают, — и вовсе счел его несуразицей. Круглая штука, катающаяся по небу туда-сюда, словно детская игрушка? Но теперь я вижу его во плоти, по-настоящему, и оно прекрасно в своем великолепном свете. Не так прекрасно, как его великий источник, нет. Похоже, но не совсем. Этот свет более невесомый, яркий, беспокойный. Я словно вижу перед собой дитя того, кто дорог моему сердцу. — Он снова обернулся к Фродо и переключил на него все свое внимание. — А тот язык, на котором ты пел, я хотел бы узнать о нем побольше. Как вы его называете? У него есть название? — Это Всеобщее Наречие, — ответил озадаченный Фродо. — Вестрон, иными словами. Он показался тебе странным? — Странным не то слово. Ни при жизни, ни после не слыхал ничего подобного. Сразу понятно, что это одно из наречий Людей, потому что оно дикое и необузданное, вбирает в себя новые слова и новые формы прежде, чем из него окончательно уйдут былые сложности. — Изящными пальцами он увлеченно чертил в воздухе линии и узоры, словно втолковывая что-то ученику или объясняя смысл сказанного чужеземцу. — В былые времена — очень давние, по твоим меркам, — его носители общались с нашим народом. Но я вижу, что многое в нем изменилось: другие языки и народы оставили в нем свой след. Народы суровые и воинственные, любящие открытые земли; горожане; мореходы. И все же в какой-то момент, причем не столь давний — хотя, быть может, ты бы так не сказал, — перемены в нем будто замедлились, словно его носители стали жить мирно и обособленно, при этом мало заботясь об искусстве оттачивать слова, которыми владеют. Фродо смотрел на него в изумлении. — Прошу прощения! — воскликнул он. — Я знал великих следопытов и охотников, что выслеживали добычу по приметам, для меня неразличимым, но это… это поразительно! Прости, если я неверно понял, но неужели ты сделал все эти выводы из одной лишь песни? — Из песни можно очень многое узнать, — ответил незнакомец. — Музыка помогает уловить смысл, а песня тотчас показывает, как соткана структура языка: рифма, ритм, параллелизмы и созвучия. Вскоре можно уловить закономерности: вот глагол, вот имя существительное, а это изменение, должно быть, указывает на своего рода спряжение... — Пожалуй, так и есть, — сказал Фродо, — хотя даже у вас — я имею в виду, прошу прощения, тех, кто говорит на Квенья, — есть немалое различие между языком в песнях и тем, что используется для обычной речи. Впрочем, мои познания трудно назвать обширными, и я не берусь судить о самом Высоком Наречии. — Это явно не твой родной язык… нет, к чему извинения? — поспешно добавил он, заметив, что Фродо собирается возразить. — Ты владеешь словами на уровне знатока, но говоришь как тот, кто едва привык слышать их, тем более — произносить вслух. Вот, к примеру, «прошу прощения» — это явно прямой перевод со Всеобщего Наречия, если только хранители знаний и языка не стали менее трепетно относиться к своим обязанностям. — А я-то думал, что делаю успехи! — с досадой воскликнул Фродо. — Возможно, мне лучше петь, а не говорить. По мнению многих, мой акцент в песнях почти не заметен, к тому же будет меньше рисков, что я занесу в утонченный язык Эльдар дикие слова Всеобщего Наречия… хотя беседа от этого станет куда менее содержательной! — Может, нам стоит общаться на языке Эльфов Сумерек? — предложил его спутник. — Хотя вынужден предупредить, что ты можешь меня не понять, потому что Синдарин всегда был изменчивее Квенья. Он меняется с годами и расстоянием, и, возможно, изменился до неузнаваемости с тех пор, как я впервые изучил его под звездами холодного Хитлума. — Что? Нет, сейчас мой Синдарин, должно быть, еще хуже, чем Квенья. По крайней мере, именно на Квенья я изъясняюсь с тех пор, как сюда прибыл, и немало времени потребовалось, чтобы он перестал казаться таким пугающе торжественным, словно даже самое мимолетное слово несет в себе вес заклинания. А Всеобщее Наречие — мой родной язык, и именно к нему я обращаюсь, когда мне нужно сказать что-то, чего я еще не слышал от других. И ты так и не объяснил мне, как тебе удалось проследить всю его историю в Средиземье по нескольким строчкам стиха! — Не переоценивай мои знания! Я уловил в нем несколько наших слов, а также слов, которые, вероятно, имеют общие корни с нашими. Строение и звучание языка позволяют так же явственно проследить его историю, как любой гобелен — для тех, кто умеет видеть. — Он отвлекся от своих размышлений, уводивших его в неведомую даль, и вновь со всем вниманием посмотрел на Фродо. — Но у меня не было цели поразить тебя своими фокусами. Я не знаю твоего наречия, но все же кое-что знаю о мире, в котором оно зародилось. И теперь я буду понимать этот мир лучше, зная один из его языков — один из великих его языков, если я верно понял. — Что ж, впервые на моей памяти Всеобщее Наречие назвали великим, — произнес Фродо. Слова незнакомца его озадачили, но отчасти и позабавили. — Хотя, пожалуй, в каком-то смысле это так. В Средиземье им скорее просто пользуются, чем любят, но его можно услышать и в чертогах королей, и среди садоводов. Да и в местах похуже. Его легко выучить. — Я так и подумал. — Его собеседник выглядел довольным. — Тогда приступим немедля! Как на Всеобщем Наречии будет «говорить»? Это у вас одно слово или несколько? — Хм, что ж. Говорить, беседовать, общаться. Толковать. Обсуждать. Сказать — это, конечно, переходный глагол: сказать то или сказать это… — Незнакомец кивал, и Фродо остро, хотя и без неприязни, почувствовал себя не в своей тарелке. Не возвышайся над ними черной громады Мандоса, он бы решил, что попал в Лориэн и до сих пор блуждает там во сне. Его спутник тихо, смакуя, повторял услышанные слова. — Пожалуй, наш язык действительно можно назвать необузданным, — сказал Фродо, перебирая в уме слова, так или иначе связанные с «говорить» по звучанию или смыслу, и впервые видя, как сложно и причудливо переплетаются понятия в его родной речи. — Я имею в виду, что не могу с уверенностью сказать, что знаю происхождение этих слов. Прежде я об этом как-то не задумывался. Но, кажется, ты ими наслаждаешься. — Можешь повторить это на Всеобщем Наречии? Фродо повторил; незнакомец повторил вслед за ним и кивнул. — «Наслаждаться»… вероятно, исходный корень «слад» с чередованием согласных? Основа с приставкой «на»? Да; это не самый прекрасный язык, но я рад слышать его — так же или даже больше, чем был рад увидеть этот свет. Мертвые мало говорят, а когда говорят, это беседа разума с разумом. Я понимаю, что им ни к чему лишние барьеры, которые выстраивают путаница и неясность живой речи, но слово без звука — как пища без вкуса. Именно воплощение слова в речи делает его захватывающим, дарует ему не только смысл, но и красоту, не только красоту, но саму жизнь! — Глаза его вспыхнули, и выглядел он еще счастливее, чем прежде. — Итак, изменение формы слова… — начал он, но тут Фродо наконец прервал его: — Прости, но кто или что ты? Если судить по внешности и лицу, ты из Эльдар, но они совсем иначе одеты. Ты приветствуешь Солнце на ее собственном языке, ты, похоже, беседовал с Мертвыми, ты знаешь о моем языке куда больше, чем я сам, хотя слышишь его впервые, и теперь ты, по всей видимости, собираешься обучаться у меня Всеобщему Наречию прямо здесь, под стенами Чертогов Мандоса! Ты один из Священных? Не нарушаю ли я границ твоих владений? Он, казалось, удивился вопросу, но не обиделся. — Я не Майа и не Вала, чужеземец, я Нолдо из дома Финвэ. Меня зовут Куруфинвэ Феанаро, на языке Эльдар этого края; Феанор — на языке Эльдар Внешних Берегов; а на твоем языке мое имя могло бы звучать как… дай-ка подумать, нечто вроде… нет, нет, не стану и пытаться; у меня пока слишком мало знаний для этого. Фродо провел достаточно времени в библиотеках и в беседах с Хранителями Знаний, чтобы успеть привыкнуть к постоянному мысленному сопоставлению имен и фактов, неизбежному для гостя в землях, где хозяева знают друг друга много столетий, а коллекционирование имен начинается с рождения и не заканчивается примерно никогда. Быстрое ориентирование стало почти машинальным: к какому роду принадлежит собеседник, кому присягал на верность, где живет ныне и где жил прежде, в каких великих деяниях прошлого — если таковые были — принимал участие. У него уже почти не кружилась голова от осознания, что он обменивается любезностями или обедает с кем-то, кто возводил башни павшего Гондолина или бродил по лесам затонувшего Белерианда. И все же ответ незнакомца и то, что из него следовало, поставили его в тупик. В мыслях медленно, страница за страницей, разворачивались предания древней Истории из фолиантов в палатах Писаний. И «О Палантирах». И «О Сыновьях Феанора». См. «Война за Сильмарили». См. «О Сильмарилях». — Ты не поразил бы меня сильнее, назвавшись самим Верховным Правителем! — медленно проговорил он. Феанор невесело усмехнулся. — Ты уверен, что это подходящее сравнение, чужеземец? Или ты не ведаешь страха перед богохульством? Было время, когда само мое имя считалось проклятьем, а за использование языка, на котором мы сейчас говорим, из-за меня карали как за измену. — Что ж, мне ты известен не как проклятье, а… скорее как прилагательное, по правде говоря. Мой народ, по крайней мере, образованная его часть, называл письменность — твой алфавит — Феанорианским алфавитом, хотя, конечно, мы понятия не имели, что за этим стоит. На этот раз короткий смешок Феанора прозвучал куда более непринужденно. — Прилагательное, значит? Но я дал Тенгвар название, его настоящее название. Ты говоришь о буквах, словно они мои дети, но у меня есть дети, и они далеко не столь послушны! — Фродо назвал алфавит на Всеобщем Наречии, и Феанор повторил: — «Феанорианский». Не все же ваши прилагательные образуются таким способом? Я еще не слышал этого окончания в твоей речи. — О, конечно, нет. Половина наших прилагательных не подчиняется никаким правилам. — Он огляделся вокруг, указывая рукой: — Огромные деревья, желтые листья, большие холмы, сухой ветер, затуманенное небо… а, нет, это как раз причастие… — Значит, я мог бы назвать свой многострадальный алфавит Феанореными буквами? — Только если ты считаешь себя глаголом. А раз ты говоришь, что твое имя было проклятьем, может, так оно и есть! Но «туман» — имя существительное, обозначающее само явление, а «туманить» — глагол, обозначающий то, что делает туман, когда покрывает небо, так что оно становится «затуманенным». Или, если говорить в целом, все, что сокрыто, окутано, не видно в полной мере. — Так, затуманенный взгляд, затуманенная даль, затуманенный памятью о боли. — Звучит… жизнерадостно! — заметил Фродо. — Но да, это верное употребление слова. — Очень хорошо! Пусть вы и называете свое наречие Всеобщим, оно явно не лишено изящества мысли: туман сгущается, стелется, медленно поднимается, словно облако, которое может разразиться дождем. Затуманенный сомнением, — повторил он задумчиво. — Или затуманенный неведением. Прямо как я, встретив тебя, чужеземец со странной речью, на этой пустынной земле. Живые не могут приблизиться к этим стенам, если только эти земли не были преображены — а кто знает, может, и были. — Разве? Я шел по лесу, прежде чем попал сюда, и не встретил никакой опасности или ничего, что бы выглядело явно опасным, хотя это… тяжелое место, если ты понимаешь, о чем я. Словно поднимаешься в гору или бредешь по глубокому снегу. Мне казалось, я очень долго пробыл в этом лесу, но, должно быть, я прошел еще дальше, чем думал. Значит, это запретные земли? — Запретные? Возможно, по своей сути, но не на словах, что для Валар одно и то же. Живые могут лишь покинуть эти пределы, но не войти в них. Я сам пытался — очень давно, — пока в горести не научился принимать как данность то, что не желал признавать как закон. Держи путь к Мандосу — и окажешься во владениях его брата, Лориэна. Могу предположить, что Валар в своей мудрости рассудили так: если ты настолько удручен, что готов удручать мертвых, значит, сам нуждаешься в исцелении. — Что ж, я не мертв, если ты об этом. По крайней мере, пока. Или не совсем. Или насколько мне известно. — Фродо с сомнением посмотрел на него. — Но я, очевидно, беседую с тем, с кого началась вся непростая и полная бед история Средиземья, так что сейчас я ни в чем не могу быть до конца уверен. Феанор встряхнул руками, высвобождая кисти из складок серого одеяния. — Позволишь? Он опустился на одно колено и взял обе руки Фродо в свои. Фродо ощутил жар его ладоней, а затем — жар, вспыхнувший в его сознании, словно блик солнечного луча. Он уже был знаком с мысленным общением Эльдар и не раз улавливал мерцание в их сознании, когда они посылали свои мысли вовне. Он спокойно наблюдал за Феанором и даже не вздрогнул, ощутив его вмешательство. Спустя мгновение Феанор поднял на него взгляд. — Что ж, чужеземец, ты жив, и я жив, — сказал он без улыбки, — хотя, выходит, мы оба не имеем права здесь находиться. — Он разомкнул руки. — Это плоть и кровь, а не прикосновение тени. Какая радость, подобная сладости речи, какая сила, подобная возможности увидеть свет, — вновь владеть руками! Творить мир и постигать его творение, придавать форму и воспринимать ее! — Он пристально оглядел свои руки — сильные, изящные, красивые, без единого шрама — и провел большим пальцем по остальным, тронул изгиб ладони. — А вот теперь это не совсем правильно. Нет, они слишком чистые, чересчур. Говорят, тело черпает образ из памяти духа, но это явно преувеличено. — Что ты имеешь в виду? Тень скользнула по его лицу, и внезапно Фродо увидел в этих нестареющих чертах бремя неизмеримых веков — точно каждый год из череды столетий пал на него тяжкой ношей. В его сознании вновь вспыхнул обжигающий, безжалостный и необузданный жар. Фродо ощутил в горле вкус едкого, удушливого пепла, услышал отдаленные крики и вопли, и все вокруг пропиталось горечью, дымом и металлическим привкусом крови. Далеко на востоке, в Алквалондэ у моря, моряки замерли над своими сетями, когда тень древней скорби коснулась их сердец, а в белокаменном Тирионе скипетр выпал из рук Верховного Короля Нолдор, когда он внезапно замер на своем троне, а затем вскочил и бросился к окну. Он смотрел на запад, обводя взглядом горизонт за Калакирьей, не ведая, что ищет, охваченный надеждой без имени. Но Фродо в ответ сжал руки Феанора в своих, и они не обжигали, будучи из плоти и крови, как и его собственные. Жар угас. Феанор вытянул руку перед собой. Его кожа по-прежнему была бледной, без единой отметины. — Нет, слишком чистая, — легким тоном сказал он. — Рука хранит следы своего труда: мозоли, пятна от чернил, царапины и занозы, маленькие серебристые шрамы. — Он опустил руку и сел на траву. — Итак, выходит, ты дважды чужеземец: не только живой у этих чертогов, но и смертный в Бессмертных Землях. — А я все думал, дойдет ли до этого вопроса. Да, разумеется, я смертный, и ты не первый, кого здесь это тревожит. Большинство уже успели свыкнуться с самой мыслью, но на деле сложно проводить время с тем, кому суждено умереть, еще труднее — привязаться к нему. Полагаю, в нас видят... ну, своего рода незавершенные дела. — Я слышал о таких, как ты, — медленно проговорил Феанор, — но ты — первый из Второго Народа, кого я вижу в мире, и ты уж точно первый, кто со мной заговорил. Это больно? — Что — больно? — Быть смертным. Постоянно умирать. Даже здесь, в Амане, где время не способно уничтожать и изнурять, твой дух, кажется, столь непрочно держится в мире, что его способен исторгнуть один лишь помысел. Любой из моих сородичей, будучи столь близок к смерти, считался бы больными без надежды на исцеление, а тот, кто так сильно отделен от мира, был бы тяжело ранен душой. — Что ж! Думаю, в этом и заключается разница между нами! То, что вы называете приближением к смерти, мы зовем жизнью. Я бы не назвал это комфортным состоянием, но это и не больно. И пусть я и смертен, во мне явно меньше смерти, чем в тебе. — Ты, бесспорно, менее смертен, чем был прежде, это однозначно. Фродо вздрогнул и пристально посмотрел на него. — Что ты хочешь этим сказать? — Ты знаешь об этом лучше меня, разве нет? — В его голосе звучало искреннее любопытство. — Нечто удерживало тебя наперекор течению времени, ослабляло стремление твоего духа к смерти. Однако суть не в этом; само твое пребывание здесь противоречит порядку вещей, но это следствие, а не причина. Нет, в тебе больше этого мира, чем ты, видимо, можешь вынести по своей природе… — Фродо было не по себе слышать, как о нем рассуждают так, словно решают головоломку, но, прежде чем он успел возразить, Феанор внезапно умолк. — Кажется, я знаю тебя. — Я бы сказал, что это совершенно невозможно, но, похоже, мое время оспаривать невозможное закончилось, когда… о, вероятно, когда я взошел на корабль, чтобы отплыть к этим берегам. Так что продолжай. Ты говоришь, что знаешь меня. — Я видел тебя прежде — маленькую фигуру в великих событиях мира за Морем. Королевство Людей вынесло много потрясений в последнее время. Битва, и война, и падение Темной Башни, и ты был тем, кто прошел через все это… да, хранитель звездного света. Фродо на мгновение замер, а затем рассмеялся. — Едва ли именно эта ноша первой приходит на ум, когда обо мне говорят как о хранителе, но пусть будет так! Из всего, что я нес в том злосчастном путешествии, это, пожалуй, было самым полезным и уж точно самым приятным! Но, прости, ты ведь провел так много времени вдали от Мира, так? Неужели вести о Войне Кольца потревожили даже покой Мертвых? — Я бы не назвал это вестями. Однако Ткачиха и ее слуги свободно входят в Чертоги и выходят из них, и они повествуют в своих полотнах о деяниях в мире. Там можно прочесть всю его историю, если у тебя есть желание и достаточно терпения, чтобы блуждать по лабиринтам Мандоса. Это, конечно, совсем иное искусство, нежели чтение летописей — Мертвые почти не прибегают к словам. И это полезно для тех из нас, кто верит, будто наши деяния определили ход мировой истории; ибо мы видим, как народы пробуждаются, процветают и исчезают, как империи возвышаются и рушатся без малейшей связи с тем, что мы совершили, знали, создали, воплотили или чему научили. Это порядок столь необъятный, что он кажется хаосом. — Как же в этом хаосе ты обнаружил меня? — Я следил за светом — серебряными нитями в темном полотне. — Он взглянул на небо, словно за проносившимися по нему облаками мог увидеть путь вечерней звезды. — За светом? О! Что ж, да, думаю, у тебя был… к нему интерес. — Я заключил этот свет в пределах мира, и он все еще дает в нем свои плоды. Разбитый на осколки, далекий и рассеянный, отраженный и преломленный — и все же не угасший. — Он говорил гордо, но без бахвальства. — И упрямая Артанис стала той, кто добыл его для тебя! Она куда лучше изучила мое искусство, чем сама готова была признать. Когда свет перешел к тебе, я проследил твой путь через темные земли до самого конца твоего похода. Нет, хранитель света, если для тебя я — предмет преданий, то для меня ты — ничуть не меньше, хотя не скажу, что ты стал прилагательным. — Он помедлил. — Но ведь вы несли свет вдвоем. Да, разве вас не должно быть двое? Фродо отвел взгляд. — Пожалуй, должно. Нас действительно было двое. Своего спутника я оставил в нашем родном краю, где теперь процветает его сад. У него хватило сил вернуться в мир, но я… Феанор кивнул; его серые глаза вспыхнули. — Это многое проясняет! Я никогда не встречал представителей Второго Народа во плоти, но не думал, что Люди стали такими низкорослыми. И это объясняет и твою речь, и твое увечье. — Какое, это? — Фродо поднял руку. — Что? Нет… хотя да, и это тоже, если я все правильно помню. Но я говорил о ране, нанесенной твоему духу; она весьма характерна. И нашим творениям, и самому нашему естеству придают форму те, с кем мы были близки. Мое кузнечное искусство выдает наставничество Махтана Аулэндура. По твоей речи я понимаю, что твоей наставницей была моя горделивая племянница — это ее шипящие, ее прилежное избегание лениции, и вряд ли еще сыщется такой любитель партитива множественного числа . А в твоих мыслях я вижу следы, которые безошибочно указывают на присутствие старого прислужника моего Врага. — Если ты имеешь в виду, что кто-то выцарапал на моем разуме огромными красными буквами надпись: «Здесь был Саурон», — так и скажи. Не нужно ходить вокруг да около! От целителей я и не такое слышал. Один из них, помнится, сказал: «От тебя все еще исходит слабый запах Мордора». Услышав это, Феанор громко рассмеялся. — А от кого не исходит? Мордор, в самом деле! Я видел, как померк свет, как тени пали на самое сердце благословенного Валинора, так что ничего не осталось под этими звездами, свободного от их следа, как бы кто-то ни хотел думать иначе. Фродо на мгновение сбился с хода его мысли, но быстро сообразил. — О, мне следовало сказать Моринорэ. Мордор — это название на Синдарине; Черная Земля. Где… что ж, думаю, ты ее видел, если видел меня. — Так вот как называется эта гиблая земля? Метко, едва ли она заслуживает более живописного названия. Однако даже твой Мордор когда-то утопал в зелени… — Феанор бросил долгий задумчивый взгляд на зеленые холмы и низкие неровные горы над ними, словно представляя их лишенными света и растительности, отравленными, сухими, мертвыми. Он отогнал от себя это видение и с легкостью вернулся к вопросу языка. — Впрочем, такого рода когнаты вполне ожидаемы: Квенья и Синдарин — две давно разошедшиеся ветви одного наречия. Но довольно, наш разговор становится неравным! Теперь я знаю твою природу — или, по меньшей мере, ее часть, — знаю твоего Врага, знаю, где ты побывал и что ты нес, но не знаю твоего имени. — Фродо Бэггинс, к твоим услугам, господин, и для меня честь познакомиться с тобой. — Он поклонился, немного неловко, потому что совершенно не представлял, какое из приветствий, принятых у Эльдар, подошло бы к столь странному знакомству, если таковое вообще бы нашлось. Феанор явно не держал никакой обиды и едва ли обратил на это внимание; он повторял имя Фродо. — Фродо? Это точно слово из вашего наречия; не могу представить, от каких утраченных корней в эльфийских языках оно могло бы произойти. Что оно означает? — Любопытно, что ты спросил; я и сам в детстве донимал этим вопросом взрослых и получил два ответа: первый — перечень всех моих родичей за последнюю дюжину поколений, носивших это или какое-то созвучное имя, и второй — что оно не означает ровным счетом ничего. В конце концов мой дядя, который интересовался подобными вещами, выяснил, что это имя очень древнее, пришло из очень далеких краев и означает что-то вроде «мудрый». «Однако мудрый — из опыта, Фродо, мой мальчик, — сказал он мне, — так что не задирай нос. Это мудрость, которая достигается лишь трудным путем, а не та, с которой рождаются!». И он процитировал несколько стихотворных строк о том, что познающий должен страдать. «Покуда в отчаянии, вопреки нашей воле, не придет к нам мудрость — так что да, придется тебе доделать упражнения по чистописанию!» По всей видимости, это было королевское имя, — добавил Фродо, опомнившись и возвращаясь мыслями из детских воспоминаний о временах, когда оказался на попечении Бильбо. — Что ж, твоя мать дала тебе подходящее имя. Фродо моргнул. — Моя мать? О… Это ваш обычай, у нас не принято, чтобы мать давала ребенку одно имя, а отец — другое. Хотя мое второе имя — это фамилия, и она по отцовской линии, так что, пожалуй, в этом есть сходство… Знаешь, я даже не в курсе, кто меня так назвал: отец или мать. Не думаю, что они этим что-то подразумевали. Я едва помню свою мать. Она умерла, когда я был маленьким. — Глаза его собеседника на мгновение вспыхнули. — Но вот что, — продолжил Фродо, — как мне к тебе обращаться? Мы разговариваем так, словно знаем друг друга очень давно или, напротив, не знаем вовсе, но, раз уж мы представились друг другу, я не хочу быть неучтивым. Я пытался разобраться в том, как принято обращаться к знатным особам этого края, но вынужден признать, что это ничуть не подготовило меня к тому, чтобы обращаться к… — Несколько возможных вариантов промелькнуло у него в голове. Первому сыну первого владыки Нолдор, нежданно возвратившемуся, вопреки всякой надежде? Величайшему искуснику слова и ремесла Эльдар? Братоубийце и Изгнаннику? — …к тебе, — закончил он. — Господин? Владыка? — Называй меня по имени. Я тебе не владыка — хотя уже час или около того я, может статься, и являюсь Верховным Королем Нолдор. Но оставим это! Обычаи и формальности мало заботили меня до Мандоса, а теперь не заботят и подавно. Мы оба стоим здесь живые, равные в чести и в оскорблении, нанесенном этой земле. К тому же, разве ты не владыка среди своего народа? — Если только называть владыкой того, кто занимал должность заместителя мэра Мичел Делвинга, хотя, осмелюсь заметить, жители Шира с этим бы поспорили! — рассмеялся Фродо. — Заместитель... чего? Фродо даже не пытался перевести это звание со Всеобщего Наречия. Не успел он придумать объяснение, как Феанор снова вытянул руку, жестом приглашая его присесть на траву. — Фродо Бэггинс, у меня идея. Расскажи мне свою историю с самого начала. Говори, как обычно — своими словами, то есть на Всеобщем Наречии. Я по-прежнему хочу выучить твой язык. Пусть я и мог видеть некоторые из тех событий в Чертогах и ряд их последствий — в тебе самом, послушать рассказ о них — совсем иное дело. Важное достойно слов. Фродо задумчиво посмотрел на него. — Хорошо! Только должен предупредить, это долгий рассказ, и часть, в которой я принимаю непосредственное участие, пусть и важная, но едва ли самая занятная для слушателя. Остальное я восполнил из рассказов моих друзей и собратьев. Ты уверен, что хочешь услышать это на Всеобщем Наречии? Для меня будет облегчением рассказать тебе обо всем произошедшем на том языке, на котором оно и происходило — для меня, по крайней мере, — но я уже более-менее привык рассказывать об этом на Высоком Наречии, потому что, видит небо, меня об этом очень часто просили. — Говори на своем языке, в том-то и смысл! Вернее, его половина. Сначала мне будет трудно уловить мысль, но с ходом истории будет становиться все легче. Ты будешь описывать события, которые мне уже известны — или отчасти известны. Говори медленно. Останавливайся и поясняй, если заметишь, что я совсем перестаю тебя понимать. И старайся мысленно как можно ярче воссоздавать образы и картины происходящего, держи это в голове. Это почти что перевод. Если ты не против настолько мне открыться, — немного запоздало добавил он. — Нет… нет, пожалуй, не против. Для меня это звучит очень смело, но, полагаю, ты знаешь, что делаешь! Дай мне минуту подумать, и, ради всего святого, давай сядем. Фродо нашел удобное место у корней ольхи и привалился спиной к стволу, но Феанор просто упал навзничь в траву перед ним и лежал, глядя в небо. — Я даже не знаю, с чего начать, — сказал Фродо спустя мгновение. — Все, с чего, по моему мнению, можно начать, требует пояснений о том, что произошло прежде, — и все это уходит корнями в твои же деяния, господин. Феанор. — Как и большинство событий, — спокойно ответил тот, не отрывая взгляда от облачного неба. — Это точно. Что ж, начну со своей собственной роли в этом во всем. Нет, постой, чтобы у тебя было хоть какое-то представление, о чем пойдет речь, позволь сперва рассказать, кто мы такие. Мой народ, я имею в виду. Хоббиты. — Он взглянул на Феанора, все так же неподвижно лежавшего на траве, и медленно продолжил на Всеобщем Наречии: — И моя семья, Бэггинсы, потому что для нас все началось в тот день, когда Гэндальф Серый явился к дверям моего дяди Бильбо в сопровождении тринадцати гномов… Это была долгая история, и утро сменилось днем, насколько Фродо мог судить по наклону солнечных лучей, время от времени пробивавшихся сквозь облака. Он уже много раз рассказывал обо всем этом, но впервые так долго говорил на родном языке с тех пор, как покинул берега Средиземья, и события вставали перед ним так ярко и живо, с подробностями, которые он почти позабыл. Он пел отрывки из песен Шира, припоминал нелепые причуды своих соседей в Хоббитоне, воспроизводил целые разговоры между своими друзьями. Он с какой-то странной неохотой подбирался к сути повествования и задерживался на описании Шира — точно так же, как некогда задерживался дома, оттягивая начало своего путешествия. Феанор был внимательным и благодарным слушателем, но порой превращался в сущее наказание. Он то и дело бормотал что-то себе под нос, пытаясь усвоить звучание Всеобщего Наречия, и часто требовал объяснить, что означают имена людей или названия мест. Когда Фродо описывал надпись на Кольце и процитировал те две строчки на Черном Наречии, он пришел в состояние крайнего возбуждения: вскочил на ноги, встряхнул головой, словно от резкой боли в ушах, и явно вознамерился потребовать более подробного разбора. Фродо поспешил объяснить, что больше ничего на этом языке не знает. — И, честно говоря, я не стал бы в него углубляться, даже если бы знал! Пусть он и утратил свою силу вместе с хозяином, но приятнее ни по смыслу, ни по звучанию не стал. — Но это невозможно, просто нелепо! Хочешь сказать, что этот жалкий прихвостень моего Врага вообразил, будто может создать язык? Должно быть, так оно и есть — там есть корни Валарина, или я ничего в этом не смыслю. Повтори! — Ну уж нет! Одного раза достаточно. Не знаю, чье внимание я уже привлек, произнеся эти гнусные слова в этих непорочных землях, и судьбу искушать не намерен! К тому же ты хотел учить Всеобщее Наречие, разве нет? Познания Феанора в языке, казалось, крепли по мере того, как тянулся день, хотя его методы изучения были весьма своеобразными. Он повторял целые предложения, выхваченные наугад, а в какой-то момент прервал рассказ почти на полчаса, потребовав от Фродо подробных объяснений предлогов и их употребления, — в то время, когда в истории отряд стоял перед вратами Мории. Однако за нитью повествования он, казалось, следил очень пристально. Его повышенное внимание немного обескураживало. Он содрогался, смеялся и даже плакал по ходу рассказа почти во всех моментах, где это было уместно. Вначале Фродо переводил множество понятий и часто кратко пересказывал события на Квенья, но вскоре заметил, что делает это все реже, а под конец — только когда его просили или когда в повествовании появлялось что-то необычное. — Прелестный? — спросил Феанор, когда Фродо привел пример того, как говорил Голлум. — Что это такое? Фродо на мгновение задумался. В своих прежних рассказах на Высоком Наречии он никогда не пытался воспроизвести злобное бормотание Голлума. — А, maira, полагаю, наиболее подходящее прилагательное. Глаза Феанора вспыхнули. — Ха! — воскликнул он, а затем, поймав вопросительный взгляд Фродо, добавил: — Нет, неважно, продолжай. Фродо продолжил, но этот момент засел у него в памяти и смутно тревожил его, хотя он и не отдавал себе в этом отчета. Слово о чем-то напомнило ему, но он никак не мог разобраться, о чем именно, и в конце концов отбросил эти мысли. Фродо постоянно ощущал присутствие Феанора в своем сознании. Этот жар время от времени усиливался, когда тот больше внимания уделял тому, что Фродо знает, а не тому, что он говорит. Он почти с первого знакомства с эльфами привык к тому, как они обмениваются образами и смыслами, рассказывая о чем-то, но все же пришел в замешательство, когда Феанор спросил: «Ты забегаешь вперед?», — когда сам он описывал путь через Мертвые Топи, но подумал при этом о предательстве на Паучьем Перевале. В какой-то момент начался ливень. Фродо прервал свой рассказ на моменте, когда Гондор оказался в преддверии войны, а они с Сэмом наблюдали закат в Итилиэне. Он укрылся под большим кедром, чьи свисающие ветви и пушистая хвоя служили надежной защитой от дождя, но Феанор остался стоять на траве, подняв руки к небу и собирая воду в раскрытые ладони. Под дождем он сиял подобно серебру, и падающие капли, как вуаль, скрывали черты его красивого лица. Дождь быстро закончился, устремившись дальше на восток, и вокруг разлился неяркий белый свет позднего дня, окаймив серебром разрывы облаков и позолотив кончики мокрой травы. Феанор присоединился к Фродо под деревом, встряхивая головой, чтобы убрать с лица мокрые волосы. Легкая серая ткань, в которую он был закутан, выглядела совершенно сухой. — Кстати, что это? — спросил его Фродо, когда тот подвернул под себя край бесшовного серого одеяния, чтобы сесть. — Эта одежда совсем не похожа на ту, что носят Эльдар — по крайней мере, в этих землях. Выглядит практично! Феанор перебрал складки ткани, расправляя их, и протянул край Фродо. Ткань была мягкой, тонкой, струящейся и податливой, но в руке оказалась куда тяжелее, чем на вид. — Их делают в Чертогах, — ответил он. — Пожалуй, лучше не спрашивать, из чего именно. В таком облачении, как говорят нам отцы, мы ходили до того, как Мириэль Тэриндэ изобрела искусство шитья. И в таком же облачении мы возвращаемся в мир живых — без цвета, без украшений, без всяких знаков отличия, что некогда могли носить на себе. Ни яркого золота, ни сияющей белизны, ни венца, ни меча, ни самоцвета. Фродо внимательно посмотрел на него, но промолчал; ткань мягко выскользнула из его пальцев и совершенно бесшумно легла подле Феанора. Тот пожал плечами и сказал: — Такова щедрость Валар! Они одаривают нас плотью, а одевать нас во что-то еще — забота нашей родни. Нашей родни… — Он снова поднялся и принялся расхаживать по опушке, лицо его было озабоченным. — Что такое? Мне продолжать или ты хочешь передохнуть? Мы потратили на это немало времени. У меня бы разболелась голова, если бы мне пришлось так долго слушать что-то на незнакомом языке, будь он хоть трижды прекрасен. Феанор покачал головой. — Нет, учение дарит силу, а не усталость. Я расцветаю от него, как этот лес от дождя; мои старые навыки ликуют, когда вновь находят применение. Но я ощущаю внутри странную тревогу, смутное безымянное беспокойство… — Ты голоден? — внезапно спросил Фродо. — Лично я — просто ужасно. По правде говоря, я не осилю последнюю часть этой истории, не подкрепившись. Не хочешь перекусить? — Голод! Ну конечно! Прошло столько времени с тех пор, как я ел в последний раз. — Что ж, всегда есть вероятность, что это гложущее чувство — неизбывная скорбь мира, — сказал Фродо, не меняясь в лице, — но почему бы не съесть что-нибудь, так, на всякий случай? — Он принялся рыться в своем вещевом мешке. В ответ раздался смешок — или, быть может, возглас, чистый и звонкий. — Голод! — произнес Феанор. — Голод, и правда. Какая приземленная вещь. Я совсем о нем забыл. И все же он — и орудие муки, и предвестник радости. Это первый способ, которым мы познаем желания плоти. Это тело, которое непрестанно взывает к миру и получает ответ! Неужели вы, смертные, постоянно чувствуете это? — Что, голод? — Изумление. Он нагнулся, запустил пальцы в опавшую листву, зачерпнул пригоршню золотых листьев и темно-зеленой хвои и внимательно смотрел, как с его руки осыпаются труха и пыль. — Как много всего существует вне нас, — продолжил он. — Камень становится землей, земля — порослью. Твари, которых не разглядеть, не прибегнув к Искусству. Не заметные глазу время и воздух, мерилом которых являются лишь последствия. И все же мы взываем ко всему этому, Фродо, — нашими навыками, нашей мудростью и самим фактом своего существования, своей жизнью! И нам отвечают. Я… — он старательно продолжил на Всеобщем Наречии: — очень голоден. Фродо развернул сверток с лембасом. — Мне кажется, после такой речи столь важное событие, как твое возвращение в мир живых, заслуживает скорее пира, нежели перекуса! Но у меня с собой только то, что обычно берут в дорогу путники: дорожные лепешки, вода, сухофрукты, орехи да твердый сыр. Однако, что есть — все твое! Давай пообедаем вместе. — Он расстелил на земле тканевую салфетку и поставил в середину свою единственную походную посуду — неглубокую металлическую плошку. — Непременно пообедаем, но ты прав. Эта встреча достойна пира. — Боюсь, у меня больше ничего нет! Я умею добывать еду в лесу и неплохо готовлю, когда есть кухня под рукой, но у меня никогда не было таланта моего спутника — состряпать вкусный и сытный обед из того, что есть, даже в самой глуши. Сэм был просто чудо! — Я и сам кое-что смыслю в этом искусстве. — Феанор уже склонился к земле, собирая маленькие белые грибы под деревьями. — Ему нас обучают с самого детства, таков был наш древний обычай. — Он выпрямился, сложил грибы в складку своего одеяния и оглядел лес. — Там, где кончается лес и начинаются открытые земли, можно отыскать ягоды — скорее всего ежевику, но может попасться малина и красная смородина. Все сгодится. А это… — сделав лишь пару шагов, он оказался на опушке, где трава была редкой и чахлой, — это дикий лук. Мне нужно пару пучков: и листья, и корни. У тебя есть нож или что-то еще, чем можно резать? — Есть. — Фродо достал свой складной ножик. — Но это все, что у меня есть, если не считать миски и пары ложек. Боюсь, я не могу предложить тебе много утвари, если ты задумал что-то готовить. Нет ни горшков, ни сковородок, даже толком не развести костер — а можно ли вообще жечь костры в этом лесу? — Да, да, все в порядке. — Феанор уходил все дальше в чащу, то и дело нагибаясь и подбирая что-то с земли. Фродо собрал дикий лук, который тот ему показал, обошел опушку и вскоре набрел на заросли ежевики. Вскоре он услышал, как Феанор зовет его из леса. Собрав свой немногочисленный скарб, он пошел на голос. Он нашел его в глубине леса, под сенью поросшего мхом валуна. В более молодом лесу это место было бы поляной, но здесь росли настолько древние деревья, что их кроны смыкались высоко над головой, и земля оставалась сухой, покрытая лишайниками, мхом и редким низким кустарником. Феанор уже собрал грибы и травы и теперь растирал нечто, похожее на лесной орех, в порошок на чистом плоском участке камня. — Твой нож, — сказал он, протягивая руку. — Благодарю! С другой стороны валуна есть небольшой ручей, сходи ополосни все это, хорошо? Когда Фродо вернулся, он застал Феанора в центре поляны: тот склонился над маленьким колючим черным растением и сплетал его верхние ветви в неровное кольцо. — Его-то я и искал! Я знал, что в этом лесу их не может не быть. Подойди, взгляни. Фродо опустился рядом на колени. Ветви растения были твердыми, с острыми углами. На ощупь они больше напоминали камень, чем дерево, и оставляли на пальцах тонкую маслянистую пленку. — Никогда не видел ничего подобного. Что это? — Отойди. — Феанор приложил руки к основанию растения, блеснула искра, и по ветвям взметнулось тонкое синее пламя. Через мгновение все ветви уже весело пылали; лица и рук коснулось шедшее от костра тепло. — Это айнатусса, — сказал Феанор, возвращаясь к нарезке овощей, — что на твоем языке будет… — Божественное дерево. — Божественное дерево, которое горит, но не сгорает. Владычица Земли вырастила его в дни нашего долгого путешествия под звездами, хотя оно давно исчезло из вашего мира. Она видела, что нам нужен огонь, но тогда еще не желала, чтобы мы прикасались к ее деревьям. — Он положил лук в металлическую миску и принялся крошить сверху зелень. — Позже мы мало им пользовались — вскоре мы стали строить кузницы, и нам требовалось горючее помощнее. Здесь же он по-прежнему растет в лесах, добрый друг для путников. Сгодится и для стряпни, и чтобы согреться холодной ночью. Он поставил миску прямо на пылающее растение, ветви которого держали ее на весу, и принялся готовить свое блюдо. Вскоре землистый, пряный аромат грибов и лука, смешанный с более легким, горьковатым запахом диких трав, растущих в северных лесах у Окружного Моря, разнесся по поляне. — Благодарю тебя! — наконец произнес Фродо, снова расстилая салфетку, на сей раз на плоском каменном выступе. — Если так уместно сказать. Этот день… полон неожиданностей, но я уж точно и предположить не мог, что ты приготовишь мне обед, которому порадовались бы и в Шире! Прикрыв руку краем одеяния, Феанор снял миску с горящих ветвей. — Мне это только в радость. Разве в своем рассказе ты не упоминал, что любишь грибы? — Он поставил миску между ними. — Хозяин должен прислуживать… призраку, — добавил он на ломаном Вестроне. — Что? О! Гостю, правильно гостю. — Гостю? Вот как? Выходит, вы и гласную заменили? Гость, гость, — повторил он, вслушиваясь в слово. — Нет, вы правы, так и впрямь лучше; оставьте как есть. Сначала они ели молча, сидя у камня и глядя на огонь. Для обеда, приготовленного в такой спешке, блюдо было изысканным: насыщенный вкус грибов смешивался с нежностью орехового молока и легкой терпкой кислинкой ягод. Фродо подумал, что это, пожалуй, самый искусно приготовленный обед в его жизни, но из чувства преданности тут же отогнал эту мысль и сосредоточил внимание на айнатуссе, по чьим нетронутым ветвям плясало пламя. С треском и снопом искр распустился цветок. Лепестки его на миг проступили черным на огненном фоне, а затем вспыхнули. Они скручивались и пылали, и их сетчатые прожилки сияли чистым золотом, в то время как остальная часть цветка превращалась в пепел, уносимый вверх потоками горячего воздуха. — Они не дают семян, пока не сгорят, — заметил Феанор, наблюдая, как осыпаются остатки цветка, оставляя в середине слабо мерцающий пестик. — Так что там, где выросло одно растение, вырастет и другое, и по ним можно проследить тропы, которыми до тебя шли через дикие земли другие путники. Если верить сказаниям. Фродо в полудреме смотрел на огонь, подперев подбородок руками. — Интересно, не в его ли честь мы назвали звезды? — спросил он наконец. — Пылающий Вереск — то, что вы называете Валакирка, — сияющий в северном небе. В конце концов, у хоббитов тоже были свои дни скитаний. Намного позже ваших, и все же для нас они почти затерялись в прошлом. Но это нечто настолько же ценное для нас, как и звезды… Он задавался вопросом, не обратит ли перерыв в рассказе пытливый и неугомонный интерес его собеседника в другую сторону, но, подкрепившись, Феанор вернулся к нему с еще большим рвением. То ли благодаря лучшему пониманию языка, то ли из-за увлеченности повествованием, он теперь интересовался самой историей не меньше, чем наречием, на котором она велась; он прервался лишь однажды ради пространного отступления о стилях речи в Вестроне. Из-за того, что кроны деревьев заслоняли небо, свет в лесу под конец дня, напротив, становился ярче, и Фродо закончил рассказ о битве на Пеленнорских полях, когда сквозь деревья начали пробиваться багряные и золотые отсветы заката. Когда пришло время рассказывать о последнем отрезке пути к Огненной Горе, Фродо замолчал и поднялся. — Наберу воды, — сказал он и пошел наполнить флягу у родника за камнем. Он опустился на колени и долго пил из ладоней; вода была совершенно безвкусной и такой холодной, что у него ломило зубы, а когда он вернулся к своему спутнику, его пробрала дрожь. — Хочешь? — спросил он на Всеобщем Наречии, протягивая флягу. Феанор взял ее, но пить не стал. — Ты нуждаешься больше. Нет, постой: тебе нужнее. Как правильно? — Хм, и так, и так, пожалуй, хотя второй вариант лучше. В первом случае... ну, «больше» здесь выступает как наречие, так что следом ожидаешь какого-то прилагательного. «Более важный» или «более очевидный», что-то в этом роде. Это сравнительная степень: «больше, чем что-то». — Ты говоришь больше, чем я. Ты больше хочешь пить. Фродо усмехнулся, и у него стало светлее на душе. — О, осмелюсь предположить, что скоро ты возьмешь свое! — воскликнул он, переходя обратно на Вестрон. — К тому же мы почти подобрались к концу истории. Он возобновил рассказ с момента своего спасения из башни Кирит Унгола. Когда он напел песню, которую тогда пел Сэм, то с удивлением услышал вторящий ему голос Феанора, который подхватил мелодию без слов на втором куплете. — Хорошая песня! — без тени смущения сказал тот. — И разумное решение — петь под стенами темницы. Ты, кажется, оказался такого же мнения! Его очень развеселил тот факт, что Сэма и Фродо во время побега приняли за эльфов, и он рассмеялся. — Нет, — сказал Фродо, ненадолго прерывая рассказ, — боюсь, с великими деяниями и полями брани мы покончили. Теперь до самого конца осталось мало чего эльфийского. — Этого я повидал достаточно, — невозмутимо ответил Феанор. — Если бы мое сердце ныне трогала воинская слава, что могло бы превзойти полчища Валинора, сокрушившие Тангородрим? Знамена Нолдор, осмелившихся подступить к вратам Ангбанда, когда мой Враг дрожал от страха, спрятавшись в своей норе? Я предрекал, что наши деяния станут предметами для песен до скончания дней Арды — так и случилось. И так есть. Чего бы это ни стоило. Но не так искореняется зло. — Первая Эпоха! — произнес Фродо, мысленно воскрешая события, упомянутые Феанором. — Это было бы нечто — пронестись над Мордором падающей звездой и бросить вызов Темному Властелину у его порога. Но мы ползли через те сожженные земли, как крысы по куче шлака. Вокруг были лишь пыль, грязь, вонь, жажда, удушье и страх. Совсем не то, о чем слагают великие песни. Но все так или иначе закончилось в неугасимом пламени. Он глубоко вздохнул и продолжил рассказ: побег, спуск с гор, долгий и безнадежный путь через разоренные земли, кишевшие врагами, что готовились к войне. Внезапно Феанор снова прервал его. — Постой. Разве тебя там не было? — Конечно, был, — недоуменно ответил Фродо. — Разве я… разве не ясно? Сэм вызволил меня из той башни, и теперь мы оба на равнине Горгорот. — Да, но в твоем сознании я вижу не твои собственные воспоминания; ты думаешь об этом так, как тебе рассказали. Ты представляешь события так же, как представляешь те, о которых узнал после. Это не описать словами, но получается, будто ты мыслишь о себе в третьем лице там, где, по идее, должен в первом. Почему? Фродо стало не по себе из-за такого допроса по поводу его мыслей, словно их тоже нужно было перевести или объяснить, как правило грамматики. — Что ж, я сам напросился, — сказал он сам себе, — и разве я не говорил, что хочу, чтобы меня выслушали? Бесполезно отступать, когда оказывается, что тебя и правда слушают! — Ты ведь помнишь все это, не так ли? — настаивал Феанор. — Да, — ответил он и замолчал. Прежде чем его спутник успел задать новый вопрос, он продолжил уже тише: — Но это почти невыносимо вспоминать, не то что пересказывать. Там… там мало что оставалось, если ты понимаешь. Недостаточно для связного рассказа. Я почти ослеп. Я не мог смотреть вперед — я знал, что меня ждет. Я не мог оглянуться назад — прошлое рассыпалось. Не поблекло, не затуманилось — истлело, пока за пределами Мордора не осталось ничего, пока свет, вода и дом не стали просто словами на мертвом языке, звуками, что когда-то имели значение. Ты просил меня учить тебя своему языку. Знаешь ли ты, каково это, когда язык в тебе умирает, когда значения слов теряются одно за другим, пока от тебя не остается только эта сокрушительная тяжесть воли, знание о том, что ты должен сделать, и осознание, что сделать это невозможно? — Этот вопрос тебе лучше задать моим сыновьям, а не мне, — сказал Феанор. Его голос звучал спокойно, глаза были ясными. Фродо вздохнул и выпрямился, прислонясь спиной к камню. — Так что, как мы говорим на Вестроне, слова меркнут. Первоначально, наверное, фраза была длиннее: слова меркнут на фоне происходящего, то есть слов не найти, чтобы описать увиденное. У этого глагола множество значений: угасать, иссякать, бледнеть, а еще — утрачивать четкость, силу, становиться ничтожным, исчезать. Свет меркнет. — Он кивнул на темнеющий лес. — Надежда меркнет. Но все это к тому, что, если ты хочешь получить хоть какое-то представление о том, что случилось на самом деле, если хочешь, чтобы твой перевод через мое сознание имел смысл, тебе гораздо лучше опираться на события в том виде, в каком их запомнил Сэм. В нем еще оставалось достаточно внутренних сил на нас двоих; это его воля двигала нас вперед, когда мы перешли границу. Феанор больше не перебивал, но сидел, подавшись вперед; его выразительные черты застыли, а взгляд был прикован к Фродо, который без тени эмоций описывал восхождение на гору и события в пещере Саммат Наур. Но, когда он дошел до появления Орлов, прилетевших их спасти, Феанор вскочил на ноги и принялся расхаживать перед костром, взвинченный и раздосадованный. — Вот она, милость Валар во все времена! Бросить кого-то на произвол судьбы, один на один с тяжким бременем, да, а потом заставить платить цену борьбы со злом, за которое даже не тебе отвечать. И после иметь наглость называть свое запоздалое вмешательство даром, а не извинением. Фродо посмотрел на него. Феанор метался у костра, и, казалось, переживал вовсе не за себя, а за Фродо. — Они сказали бы, что я не имею права жаловаться, раз уж и мои родичи тоже извлекли выгоду из запоздалой милости Манвэ Сулимо. Но я не ставлю Валар в заслугу их пробудившуюся совесть. — А ты бы хотел, чтобы все было иначе? — тихо спросил Фродо. Феанор замер. — А ты? Это попало точно в цель. — Как я могу ответить на этот вопрос? — сказал наконец Фродо. — Как я могу отвергнуть милость, что позволила нам вернуться домой, дала Сэму возможность вновь увидеть свой сад, исцелить наш край, стать счастливым отцом своих детей? И тем не менее — я здесь. Для меня не было возвращения домой, и разве это не отвержение? В любом случае, если это и был дар, я не смог его принять. — Он продолжил, голос его стал глухим и хриплым: — Другие, с более чистым сердцем, отказались от Кольца. Но не я. И теперь я уже никогда не смогу это сделать; оно уничтожено, и многое от меня самого оказалось уничтожено вместе с ним. Он умолк, глядя на пламя; Феанор расхаживал по другую сторону костра. — Позже Гэндальф сказал мне, что это с самого начала было невозможно, — произнес Фродо, — что ни один смертный — «да и бессмертный, благо, никто из них не был в это втянут», как он говорил, — не смог бы добровольно отказаться от Кольца, владея им так долго. И, полагаю, это правда — во имя всего святого, разве мог я этого не знать? Но это не отменяет последствий его влияния. Мне твердят, что это не моя вина, но я чувствую себя сломленным. — Это ничего не говорит о твоей природе, — вмешался Феанор, когда после сбивчивой речи Фродо и вовсе замолчал. — Это говорит лишь о том, что твой Враг был сильнее тебя, а в этом никто и никогда не сомневался! Фродо покачал головой. — Если и можно сказать, что Кольцо заставляет тебя что-то делать, то оно заставляет тебя делать это с самим собой. У меня был выбор. Я никогда не верил, что вернусь домой — ты знаешь об этом, — и уж точно этого не заслуживал. По праву, я никогда не должен был покидать Саммат Наур. Феанор снова сел рядом с ним; его слова были гордыми, но произносил он их тихо и мягко. — Почему ты говоришь о правах? — спросил он. — Неужели ты так горько коришь себя за волю, которая в конечном счете стала неотличима от воли твоего Врага? — Он положил одну руку поверх другой на колени, раскрыв пустые ладони. — Я кое-что знаю о воле, что сеет разрушения в этом мире. Когда мы предъявили права на то, что было нам дороже всего, это был наш собственный выбор, свободный и непринужденный, и он накрепко связал нас с этим. Думаю, — добавил он, — потому мы и не заслужили милосердия. Фродо долго смотрел на него. — Но ты сейчас здесь, не так ли? — сказал он наконец. — Что это, если не милосердие? Стемнело, и сквозь кроны высоких деревьев начало пробиваться мерцающее сияние звезд. Когда свет коснулся Феанора, он будто преобразился: с его лица исчезли все краски, и он, не проронив ни слова, вскочил на ноги и стремительно бросился в чащу. Фродо, которому никогда не составляло труда ориентироваться в ночном лесу, едва поспевал за ним; казалось, Феанор точно знал, куда идет. Бегом следуя за ним, Фродо заметил, что они поднимаются на возвышенность, которая вскоре вывела их на пустую каменную вершину. Она была слишком велика, чтобы называться валуном, но слишком мала для холма; и, хотя со всех сторон ее окружали деревья, над самой вершиной зиял широкий круг, открытый темнеющему сине-фиолетовому небу. Над головой сияли, образуя незнакомые созвездия, дикие звезды Амана, а на востоке восходила Вечерняя Звезда. Феанор смотрел на нее, немой и потрясенный; лицо его исказилось. Фродо взглянул на него, а затем — на далекую, знакомую звезду, и вдруг осознал, что узнает эту алчность на лице Феанора и странный блеск, горящий в его глазах. Он сделал шаг вперед и заговорил серьезно, с большей смелостью, чем сам мог от себя ожидать: — Она не твоя, — сказал он и услышал, как Феанор резко перевел дыхание. — Не только твоя. Это творение не только твоих рук. — Нет? — Феанор отвел взгляд от неба и посмотрел на него сверху вниз; в его глазах пылал безудержный огонь. — Поберегись, Фродо! Я чту твои деяния, но ты говоришь о вещах, в которых ничего не смыслишь. Он возвышался над ним — темная тень на фоне ночного неба, но Фродо не отвел взгляд. — Не смыслю? Думаешь, я не знаю, как выглядит одержимость, когда она овладевает тобой? Думаешь, я не знаю, что эта одержимость способна сотворить с миром и с твоим собственным разумом? Послушай меня. Не только твоими трудами создана эта величайшая и прекраснейшая звезда. Я слышал, что Сильмарили были частью тебя, самой твоей сутью, и теперь, встретив тебя, я охотно в это верю. Но не только твоя жертва заключена в этой странствующей звезде. Это чей-то отец, вознесенный на небеса, отныне и навеки разлученный с домом, с родными и с судьбой, что принадлежала ему по праву. Эта звезда создана и его жертвой тоже, и жертвой тех, кто любил его и любил свой народ; она создана, благодаря путешествию вопреки отчаянию к берегам за пределами сущего и, да, милостью Владык. Феанор со свистом выдохнул сквозь зубы и, казалось, хотел заговорить, но Фродо продолжил: — И она сияет над миром тьмы и скорби как символ надежды, ее славят вечером и приветствуют утром, ее глубоко любят даже те, кто не знает о ней ничего, кроме ее яркого света… — Ты рискуешь разозлить меня, Фродо. Этот украденный свет — любят? Как же его не любить? Он наш, мы провозгласили его своим до скончания мира. Ты очень высокопарно говоришь о жертве, но не мой выбор был отдать мой свет миру, это была кража! Кража и убийство. — Фродо не стал уточнять, о каком убийстве он говорит. — Трижды священными назвал я некогда Сильмарили в гордыне своей и невинности, еще до того, как в нашем языке появилось слово «кража». Теперь же они трижды украдены, запятнаны кровью моего отца и моих детей, ужасом и скорбью моего народа. И все же звезда восходит, сияет на небе неоскверненной! Пусть она трижды украдена, этого недостаточно, чтобы заставить ее свет померкнуть. — Разумеется, нет. То, что сотворили с чем-то, не меняет его природы. На мгновение они застыли друг напротив друга, как враги перед схваткой, но Феанор отвел взгляд и принялся расхаживать по плоской каменной вершине. Фродо последовал за ним, но Феанор внезапно развернулся к нему. — И что же, мне сорвать звезды с небес? — с вызовом спросил он. — Такого ты обо мне мнения: что я — из тех, кто несет тьму? Фродо не шелохнулся. — Сорвать звезды с небес? То, что мне известно о твоих деяниях, подсказывает мне, что ты это можешь, а то, что я знаю о твоей клятве, прямо гласит, что ты обязан. Но нет, — добавил он тише, но не менее твердо. — Я не думаю, что ты это сделаешь. Феанор уставился на него; лицо его было бесстрастным и суровым, но в глазах читалось нечто похожее на удивление. — Сильно сказано. Почему ты доверяешь мне? Ты не знаешь обо мне ничего, кроме моих деяний. — Ну, это не совсем так, правда? — сказал Фродо. — Мы разговаривали, ели и пили вместе. К тому же целый день ты сидел и просматривал мои мысли, как сова у меня на плече. Даже в таком смятении Феанор был поражен нелепостью этого образа и фыркнул. Фродо продолжил: — Твою природу не скрыть. Ты любишь этот мир. Ты восторгаешься им. Я не верю, что теперь ты поднимешь на него руку. Эти слова, казалось, глубоко запали Феанору в душу. Мгновение он молча стоял напротив, затем резко отвернулся, вскинул голову, обратив лицо к небу, и воскликнул: — Что же мне, возрадоваться тому, что мой труд, мой дар стал ныне частью самого мира? Но они не имели права превращать плоды моих душевных мук во... всеобщее благо. Вплетать мои замыслы в свои! — Нет, — тихо сказал Фродо. — Не имели. — Он шагнул к нему, встал рядом и тоже посмотрел на небо. — Но все же плоды твоих деяний были приняты, связаны воедино с деяниями других и послужили в конечном счете победе над твоим врагом. Ты бы хотел, чтобы все случилось иначе? — Думаешь, меня можно задобрить и заставить смириться, положившись на мое скудное воображение? Иначе? Было время в Чертогах, когда в тишине и мрачных думах я задался целью определить это иначе. Отталкиваясь от того финала, которого желал — мои дети живы и невредимы, мой народ силен и свободен, мои труды возвращены, мой враг в цепях, — я размышлял над иными деяниями и решениями, пока в конце концов мысленно не вырвал с корнем сами основы этого мира и не начал его заново, неоскверненным. — Не думаю, что ты бы это выбрал. — Ты слишком вольно распоряжаешься моими выборами! — Нет, только своими наблюдениями. История — сам мир — это дело общее, это усилия, приложенные сообща, если ты меня понимаешь. Чтобы сохранить его неоскверненным, тебе пришлось бы либо остаться в полном одиночестве, либо править безраздельно, а в тебе нет ничего, что стремилось бы к господству над другими. Феанор взглянул на него сверху вниз и моргнул. — Довольно странное предположение обо мне. — Кто сказал, что это лишь предположение? Я не владею искусством вашего народа заглядывать в сердце, но, если я чему и научился, пока тащил Единое Кольцо через полконтинента, так это распознавать даже самую малую и ничтожную крупицу жажды власти. Сначала — повелевать, потом — управлять, потом — захватывать, потом — порабощать, а в итоге — уничтожать все, что пытается существовать вразрез с твоей волей. Но в тебе ничего этого нет. Что, честно говоря, поразительно, — добавил он, — учитывая, что чем больше у кого-то власти, тем больше, как правило, он ее жаждет, а тебя называют самым могущественным из Нолдор. Феанор не воспринял это как лесть и был прав. — Но желание обладать — продолжил Фродо, — в тебе безусловно есть, и ты имеешь на него право. И не мне тебе рассказывать, как оно разрушительно. В конце концов, быть может, не менее разрушительно, чем власть. Кто знает? Звезда сияла над ними в безоблачном небе, и подул легкий ветерок, пропитанный ночной прохладой. Оба молчали, пока наконец Феанор не произнес тихим и бесцветным голосом: — С чего ты взял, что у меня есть выбор? — Я встретил тебя, — просто сказал Фродо. — Я не думаю, что какая-либо сила в мире может лишить тебя этого выбора. — В мире, — эхом отозвался Феанор. — Но Тот, кто хранит нашу клятву, пребывает за пределами мира; мы связаны ею, и только Он может нас освободить. А от Него нам, живущим в мире, не услышать ни слова. — Он раскинул руки и снова принялся расхаживать взад-вперед. — Узок тот путь, на который я загнан, и тьма ложится на любой выбор передо мной! Продолжить дело моего Врага и сражаться за омрачение мира или разделить участь моего Врага в вечной тьме? — Он глухо застонал. Вскоре его шаги замедлились, и он снова остановился рядом с Фродо. — Разумеется, выбор есть, — тихо сказал он. — Быть может, я уже сделал его, вернувшись в мир. Я знаю, что я должен делать. Осталось только принять это. — Он беззвучно рассмеялся, судорожно выдохнув. — Твои опасения за меня все равно напрасны, Фродо, — сказал он. — Я никогда не надеялся вернуть Сильмарили. Они были моими, да, и остаются моими. Но я отлучен от них силой, превосходящей даже силу Владык. — Что ты имеешь в виду? — Неужели ты думаешь, что мои творения стерпят мое прикосновение? Их суд не менее суров, чем мой собственный, а их природа теперь куда чище. — Он вытянул руку; она мерцала в звездном свете. — Я чувствую их осуждение. Даже этот свет обжигает меня. Фродо протянул руку к его ладони; его пальцы были холодными от ночного ветра. — Но ведь не испепеляет. Феанор повернулся к нему. В его взгляде, полном бескрайнего отчаяния, отражался сияющий свет далекой звезды. Дрожь пробежала по его телу, и он пошатнулся. Словно падающая башня, он медленно опустился на колени и низко склонился к земле. Он застыл, припав к грубому, залитому звездным светом камню и повернув раскрытые ладони к небу. Фродо сел рядом и молча ждал. Спустя время Феанор поднял голову; лицо его было сухим и осунувшимся, а глаза — угрюмыми, но совершенно ясными. Он медленно обвел взглядом все вокруг: посмотрел на Фродо, на камень под своими пальцами, на звездное небо и темные деревья в ночи. — Неужели к этому я стремился? — удивленно произнес он. — Я был мертв. И намеревался остаться там. — Но ты жив, — сказал Фродо и улыбнулся, почувствовав, что напряжение между ними исчезло. — Ты весь день напоминал мне об этом. Должно быть, что-то вывело тебя оттуда. — Что-то? Я услышал тебя — ты пел под стенами темницы. Фродо был совершенно ошарашен этим откровением; ему казалось неподобающим, что он мог вот так вмешаться в твердые намерения того, чья воля когда-то творила звезды. — Как… как, во имя всего святого… — Это была твоя Судьба, — сказал Феанор, — а значит, мы знаем, кто сделал это особое исключение из им же созданного правила. — Он с плохо скрываемым восхищением покачал головой. — Предположу, что он знал, что мое старое мастерство вновь вспыхнет во мне, и я не смогу удержаться от желания постичь новый язык. И вот я услышал чужой голос, поющий на неведомом наречии. Странная музыка, новая тема. А теперь… Он поднялся на ноги, и Фродо встал следом. Феанор воздел руки к небу и заговорил ясным, звонким голосом на Всеобщем Наречии: — Славься, Эарендиль, из звезд ярчайшая! — Светить над Средиземьем посланная людям, — машинально закончил Фродо. Они замолчали. — В Вестроне довольно строгий порядок слов, — сказал Фродо спустя минуту, — и, хотя в поэзии допустима вольность, «ярчайшая из звезд» звучало бы естественнее. И в размер легло бы лучше. — Разве не должно быть «самая яркая из звезд»? — Только если выстраивать полное предложение — «это самая яркая из звезд» или что-то в этом роде. — Феанор повторил, но Фродо покачал головой. — И, конечно, ты выбираешь единственную фразу из всего моего рассказа, которую надо перевести самому, а не просто повторить! Что ж, ты точно любишь трудности. Феанор не ответил, но уголок его губ чуть дрогнул в слабой улыбке. Он глубоко вдохнул, выдохнул и затем, явно приняв какое-то решение, легко зашагал вниз по камням, направляясь обратно к лесу. Когда он обернулся, его лицо оказалось почти на одном уровне с лицом Фродо. Он спросил: — Ты идешь? — Назад к лагерю? Разумеется. Фродо двинулся следом. — Ну, для начала к лагерю. — Феанор легко спрыгнул с каменного уступа высотой ему по пояс, пока Фродо обходил его по более пологому склону. — Но я пойду дальше. Я принял решение, и не вижу смысла его откладывать. — Он снова обернулся. — Я не знаю, что ты намереваешься делать, но, быть может, нам по пути — хотя бы на какое-то время. Фродо всмотрелся в лесную чащу позади него. Казалось, там не было ни единой дороги, тем более в такой темноте. — Я не прошу тебя идти со мной, — начал Феанор. — Постой, нет, именно об этом я и прошу. Пойдешь со мной? Ибо я должен теперь устремиться к миру живых, и я был бы рад компании. Он говорил непринужденно, но доводы приводил весомые, и Фродо внезапно ощутил тепло духовного родства со своим неожиданном спутником. — Конечно, пойду! — воскликнул он, спускаясь с уступа. — Превосходно! Ты уверен? Я не хочу как-то мешать планам, которые тебя сюда привели. — Что ж, я и сам не уверен, был ли у меня какой-то план, — признался Фродо, следуя за ним в темноту леса. — Ты пришел незваным к стенам самого Мандоса. Ты не искал смерти? Или мертвых? Хочешь сказать, ты заблудился? — Не знаю, подходящее ли это слово. Блуждал — несомненно. Я блуждаю с тех пор, как сюда прибыл, в поисках уединенных мест. — Он вздохнул. — Почему-то мне нравятся нехоженые поля и леса. Как только я вижу перед собой дорогу, я сразу мысленно представляю ее конец, а в конце — всегда лишь пламя. Феанор кивнул в знак согласия. — Да, трудно смотреть на начало, однажды увидев конец. Какое-то время они шли молча, пока впереди посреди озаренного звездами леса не замерцал по-домашнему теплый свет горящего кустарника. — Пойдем дальше сейчас, ночью? — спросил Фродо, когда они приблизились к лагерю. — Не хочешь поспать и отправиться утром? — Я спал слишком долго, — ответил Феанор. — Не представляю, когда мне снова захочется спать! Но, если ты… — Мне и самому с каждым днем все меньше хочется спать, — сказал Фродо. — Мы пойдем вместе. Раз ты, кажется, знаешь, куда идти.