Вечность куëтся в прогрессе, что приходит во снах

Анкей Валес не спал уже третью ночь. Он лежал в своей комнате — узкой, длинной, с единственным окном, выходящим на северный двор, — и смотрел в потолок. Над головой скрипели половицы: отец ходил из угла в угол. Царь Гриамкеса, человек, который не плакал даже на похоронах жены, который вёл солдат в атаку, когда шансов не было, который сжимал зубы так, что трещала челюсть — теперь метался по спальне, как затравленный зверь. Днём Актеиф был собран. Холоден. Считал, отдавал приказы, проверял укрепления. Ночью — шептал. Сначала Анкей думал, что отцу снятся кошмары. Две войны, смерть матери, предательство лордов — этого хватило бы на десять жизней. Но потом он услышал имя. Космос. Не молитва старым богам. Не проклятие. Сын разобрал несколько слов: «Спасибо», «Помоги», «Они пришли». А сегодня — он видел. Отец стоял на коленях у кровати. Не кланялся, не бил поклоны — просто стоял, сложив руки, и смотрел в пустоту. Губы шевелились. Глаза — впалые, серые — горели тем же странным светом, что у крестьян на поле после второго урожая. Анкей бесшумно отступил от двери, в которую не решался войти. Прошёл по коридору, спустился во двор, сел на холодные камни колодца. Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, два. Когда вернулся — отец уже спал.

***

Утром Анкей не выдержал. Он вошёл в тронный зал без доклада, отодвинув плечом солдата, который попытался его остановить. Актеиф сидел за столом — не на троне, а на простой деревянной скамье, склонившись над картами и свитками. Варн стоял рядом. — Оставь нас. — сказал царевич капитану. Варн посмотрел на Актеифа. Царь чуть кивнул — и солдат вышел. — Что случилось? — спросил Актеиф, не поднимая головы. Перо скрипело по пергаменту. — Я видел тебя ночью. Перо замерло. — И что же ты видел? — Ты молился, отец. — Анкей шагнул вперёд. Голос дрожал — от злости, от страха, неизвестно. — Ты стоял на коленях перед пустотой и шептал чужое имя. Космос. Ты просил у него помощи. Актеиф поднял голову. Впалые серые глаза смотрели устало, но спокойно. — Да. — сказал он. — Молился. Анкей ожидал отрицания. Оправданий. Гнева. Всего, чего угодно, кроме этого — спокойного, почти будничного признания. — Ты сошёл с ума. — выдохнул он. — Возможно. — Актеиф отложил перо. — Но если безумие приносит урожай за одну ночь и оружие, которое не ломается в первой же схватке — пусть я буду безумцем. — Это не безумие. Это... — Анкей запнулся. — Ты отвернулся от старых богов? Отец, Тимра уже посылал своих людей! Каллей молчит, но это ненадолго! Они убьют тебя! — Пусть попробуют. — Ты не верил в богов! — Анкей почти кричал. — Верил? Когда мать умирала, ты молился? Когда армия Д'Кана жгла наши деревни, ты молился? Нет! Ты проклинал их! Говорил, что боги или слепы, или жестоки, или их просто нет! — Я был неправ. — тихо сказал Актеиф. — Боги есть. Просто в своём юношестве я молился не тем. Тишина. Анкей смотрел на отца и не узнавал его. Тот самый человек, который учил его полагаться только на меч и расчёт, на верных солдат и крепкие стены — теперь говорил о вере. — Кто он? — спросил Анкей уже тише. — Этот Космос? — Бог Прогресса и Времени. — ответил Актеиф. — Он приходит ко мне во снах. Учит. Показывает. Он дал нам бронзу. Он дал урожай. И он не требует жертв. — Не требует... — Анкей горько усмехнулся. — Все боги требуют. Рано или поздно. — Посмотрим. — сказал Актеиф и снова взялся за перо. — У тебя есть ещё вопросы? Анкей хотел спросить. О многом. О том, не боится ли отец за свою душу. О том, что скажут лорды, если узнают. О том, что будет, когда Космос потребует плату, которую невозможно отдать. Но он посмотрел в лицо Актеифа — спокойное, сосредоточенное, — и не спросил ничего. Вышел. Он уже повернул за угол, когда услышал странный звук. Шаги. Торопливые, крадущиеся. Анкей прижался к стене, выглянул. Из комнаты писарей выскользнул один из учеников Элтия — тот, что помладше, с рыжими кудрями и вечно испуганными глазами. В руках он держал свёрток. Огляделся. И быстро пошёл в сторону чёрного хода. Царевич проводил его взглядом. А через час, когда он случайно заглянул в писарскую, Элтий разводил руками: — Записи о новой бронзе. Куда-то делись три страницы. Только что были — и нет. Анкей молчал. Паранойя отца теперь имела под собой не только страх, но и реальную почву. В тот же день он нашёл свёрток. Не специально — просто шёл по двору, увидел, как рыжий ученик закапывает что-то под старой липой у южной стены. Подошёл. Схватил за шиворот, отшвырнул в сторону. Разрыл землю руками. Свитки. Три. Те самые. Анкей развернул их, прочитал. Всё было там: пропорции сплава, температура плавки, закалка. Слово в слово — то, что диктовал отец. — Кому? — спросил он, поднимаясь над перепуганным парнем. — Кому ты должен был передать? — Мне... мне заплатили... — захлебываясь слезами, забормотал ученик. — Люди в зелёном... Они сказали, что если я не отдам, они убьют мою мать... — Кто в зелёном? — Жрецы! Жрецы Тимры... Анкей сжал кулаки. Посмотрел на свитки, на плачущего парня, на окна замка, где его отец продолжал считать и отдавать приказы, не зная, что враги уже внутри. Он не стал докладывать. Сам. Вошёл в тронный зал, бросил свитки на стол перед отцом. — Шпион. Пойман. Жрецы Тимры. — Анкей говорил отрывисто, чеканя слова. — Парень сознался. Актеиф медленно поднял глаза. В них не было удивления. Только тень той самой паранойи, которую Анкей ещё утром считал безумием. — Казнить. — сказал царь. — Отец, он говорил, что его заставили... — Казнить. — повторил Актеиф. И добавил тише: — Публично. Чтобы видели все. Чужие боги не будут указывать моему народу, кому верить и когда умирать. Анкей хотел возразить. Но вспомнил лицо рыжего парня — не злобное, не хитрое, просто трусливое — и закрыл рот. Потому что понял: отец прав. И эта правота была страшнее любой лжи.

***

Когда они остались одни — царь и царевич, без солдат, без писарей, без капитана, — Актеиф спросил: — Ты всё ещё считаешь меня безумцем? Анкей посмотрел на свитки. На руки отца — в мозолях, с сорванной на войне кожей. На его впалые глаза, которые, несмотря на усталость, горели. — Нет. — сказал он. — Но я хочу увидеть твоего бога. Актеиф усмехнулся — первый раз за долгое время. — Увидишь. Обещаю. Но не сейчас.