Мандаринки
5 апреля 2026 г., 12:06
В Святом Мунго пахло антисептиками и тишиной. Гермиона сидела у кровати Нарциссы третьи сутки подряд. Она не спала, почти не ела, только сжимала бледную руку с капельницей и смотрела на лицо, которое трудно было узнать. Синяки расползлись по всей голове — чёрные, фиолетовые, жёлтые по краям. Губа разорвана, зашита. Нос зафиксирован. Глаза заплыли так, что веки не поднимались.
Врач — пожилая целительница с усталыми глазами — подошла к Гермионе, положила руку на плечо.
— Мисс Грейнджер, нам нужно поговорить.
Гермиона подняла голову. Встала, прошла за ней в коридор.
— У неё множественные переломы рёбер, сильное сотрясение, внутреннее кровотечение остановили. Но самое серьёзное — отёк мозга. — Целительница помолчала. — Мы делаем всё возможное, но вероятность того, что леди Малфой вернётся в своё прежнее состояние… очень низка.
— Что значит — в прежнее состояние? — голос Гермионы сел.
— Возможны проблемы с памятью, с речью, с моторикой. Возможны изменения личности. Мы не знаем, насколько серьёзными будут последствия. Пока она без сознания, мы можем только ждать.
Гермиона кивнула. Вернулась в палату. Села на стул, взяла Нарциссу за руку. И заплакала. Тихо, без звука — только слёзы текли по щекам, падали на простыню, на бледные пальцы.
В дверь постучали. Вошла Молли Уизли — красная, опухшая от слёз, с корзиной, накрытой полотенцем.
— Я принесла бульон, — сказала она. — И пирог. Ты должна есть, дорогая.
Гермиона подняла голову. Посмотрела на Молли — на её доброе, измученное лицо. И ей захотелось закричать: «Это сделал твой сын! Твой Рон! Он избил её, он трахал её без сознания, он хотел убить!»
Но она не закричала. Она встала, шагнула к Молли и уткнулась лицом в её плечо. Молли обняла её, погладила по голове.
— Всё будет хорошо, — прошептала Молли. — Она сильная. Она справится.
Гермиона всхлипнула. Не от благодарности — от бессилия. Потому что она знала правду. И не могла её сказать.
Причастие Рона к насилию не было доказано.
Улики? Свидетели? Ничего. Рон был чист. Он работал теперь дворником в Лондоне — подметал улицы, улыбался прохожим, получал деньги. Никто не знал, что по ночам он всё ещё слышит музыку. Никто не знал, что в кармане его куртки лежит рисунок — Нарцисса на земле, он над ней.
Гермиона знала. Но молчала. Потому что Молли не выдержала бы. Потому что Артуру это разбило бы сердце. Потому что семья Уизли была её семьёй. И она не могла разрушить её окончательно.
Она просто ждала. И молилась.
Нарцисса пришла в сознание на седьмой день.
Сначала просто шевельнулись пальцы. Потом дёрнулись веки. Гермиона, которая дремала на стуле, подскочила.
— Цисси? — позвала она. — Цисси, слышишь меня?
Глаза открылись. Мутные, не фокусирующиеся. Нарцисса смотрела в потолок, моргала. Губы шевельнулись.
— Герми… — прошептала она. Голос был чужим — хриплым, сломанным.
— Я здесь, — Гермиона взяла её за руку. — Я рядом.
Нарцисса повернула голову — медленно, с трудом. Увидела её лицо, заплаканное, бледное. И улыбнулась. Криво — из-за разорванной губы, из-за шрамов. Но улыбнулась.
— Ты пришла, — сказала она.
— Всегда, — ответила Гермиона.
Через день Гарри и Гермиона принесли фрукты. Мандаринки, апельсинки и маленькую коробочку клубники — первой, весенней. Нарцисса лежала на подушках, с трудом поднимала руки, но глаза уже смотрели яснее.
— Клубника, — сказала она. — Моя любимая.
— Я помню, — ответила Гермиона.
Гарри стоял в углу, сжимая в руках пакет с мандаринами. Он не знал, что говорить. Смотрел на Нарциссу — на её лицо, которое уже никогда не будет прежним. На шрамы, которые останутся навсегда. И чувствовал, как внутри поднимается злость. На Рона. На себя. На то, что правда не вышла наружу.
— Я принесу ещё, — сказал он. — Завтра.
Нарцисса кивнула. Улыбнулась ему — той же кривой улыбкой.
— Спасибо, Гарри.
Через день Гермиона забрала Нарциссу домой. Ехали на такси — Нарцисса не могла аппарировать, не могла переносить магические перемещения. Всю дорогу она держала Гермиону за руку, смотрела в окно и молчала.
— Драко очень переживает, — сказала Гермиона. — Он в другой стране, по срочным делам. Но он звонит каждый день.
— Передай ему, что я в порядке, — ответила Нарцисса.
— Передам.
Они замолчали. За окном проплывал Лондон — серый, мокрый, чужой. Гермиона сжимала её руку и чувствовала, как тонкие пальцы отвечают на сжатие.
— Гермиона, — сказала Нарцисса.
— Да?
— Кто это был?
Гермиона замерла. Посмотрела в её глаза — спокойные, невидящие, но требующие правды.
— Рон, — сказала она. — Это был Рон.
Нарцисса кивнула. Не удивилась. Не заплакала. Просто закрыла глаза и выдохнула.
— Я знала, — сказала она. — Я знала, что он вернётся.
Гермиона прижала её руку к губам, поцеловала.
— Я не дам ему больше тронуть тебя, — сказала она. — Никогда.
Нарцисса открыла глаза. Улыбнулась.
— Верю.
Такси остановилось у дома. Гермиона помогла ей выйти, подняться на лифте, дойти до двери. Два цветка на подоконнике ждали их — белые, живые. Нарцисса посмотрела на них, провела пальцем по лепесткам.
— Они выжили, — сказала она.
— Как мы, — ответила Гермиона.
И они обнялись. Тихо, бережно, боясь причинить боль. В маленькой квартире, где всё ещё пахло кровью, но уже заживала новая жизнь.
