Стекло И Пламя

Они вышли из подъезда через три дня после того, как Гермиона привезла Нарциссу домой. Впервые. Врач сказал, что свежий воздух полезен, что нельзя сидеть в четырёх стенах, что движение — это жизнь. Гермиона держала Нарциссу под руку, потому что та ещё шаталась. Лицо скрывали тёмные очки и шарф — не от холода, от шрамов. Они шли медленно. Говорили о пустяках — о цветах на подоконнике, о том, что завтра нужно купить новый чайник. Гермиона улыбалась, Нарцисса улыбалась в ответ — криво, но тепло. Они не заметили фигуру за углом. Не услышали шагов. Рон стоял у стены гаража — того самого, где он избивал Нарциссу. Он ждал три дня. Знал, что они выйдут. Знал, что Гермиона не удержится и покажет свою любовницу миру. Он сжимал палочку — не свою, украденную у Артура. Старую, но крепкую. Когда они показались, его сердце забилось ровно. Музыка в голове стихла. Он вышел из тени, поднял палочку. — Авада Кедавра! — закричал он. Зелёная вспышка ударила в грудь Нарциссы. Она не успела вскрикнуть. Не успела даже понять. Гермиона почувствовала, как рука, которую она держала, вдруг стала тяжёлой — безжизненной. Нарцисса рухнула на асфальт, голова мотнулась, очки слетели, шарф размотался. Гермиона упала на колени, схватила её за плечи, заглянула в лицо — глаза закрыты, изо рта тонкая струйка крови. — Цисси! — закричала она. — Цисси, нет! Она прижалась ухом к её губам — ничего. Ни звука. Ни дыхания. — Авада Кедавра, шлюха! — взревел Рон. Гермиона не успела обернуться. Удар пришёлся в спину — такой силы, что её подбросило, швырнуло на землю рядом с Нарциссой. В голове взорвалась боль — не физическая, а какая-то другая, словно всё её существо сжалось, а потом резко отпустило. Она лежала на асфальте, щекой в луже холодной воды, и не могла пошевелиться. Только слышала, как стучит сердце — слишком громко, слишком быстро. И как хрустит гравий под ногами Рона. Он подошёл, наклонился. Гермиона почувствовала его дыхание — кислое, с перегаром. Он пнул её в бок, перевернул на спину. Она смотрела на него мутными глазами, не в силах поднять руку. — Ты жива? — спросил он. Она не ответила. Не могла. Он посмотрел на Нарциссу, на её лицо, залитое кровью из разбитого носа, на шрамы, которые он сам оставил, на её неподвижную грудь. Сплюнул. — Поделом вам обеим. Он ушёл. Не торопясь. Сел на велосипед, уехал. Гермиона лежала, слушая, как его шаги затихают. Потом — тишина. Только её сердце — тук-тук-тук — и где-то далеко сигналит машина. Она повернула голову — Нарцисса рядом, не шевелится. Гермиона протянула руку, нащупала её пальцы. Холодные. — Дыши, — прошептала она. — Дыши, пожалуйста. Она сама не знала, кому это говорит — Нарциссе или себе. С трудом поднялась на четвереньки, подползла, прижалась щекой к груди Нарциссы. Тук. Тук. Тук. Сердце билось. Слабо, но ровно. — Жива, — выдохнула Гермиона. — Жива. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Села на асфальт, прижала Нарциссу к себе, обхватила её за плечи. Кровь с её лица пачкала Гермионину куртку, но она не замечала. Она смотрела в пустоту и чувствовала, как внутри поднимается что-то новое — не страх, не ненависть. Решимость. Она больше не будет молчать. *** Гермиона подала документы в Визенгамот на следующий день после того, как они с Нарциссой очнулись в больничных койках, стоящих рядом. Два тела, опутанные проводами и капельницами, две руки, сплетённые поверх простыней, два взгляда, устремлённые в белый потолок. — Ты уверена? — спросила Нарцисса, когда Гермиона сказала ей о своём решении. Голос всё ещё был слабым, хриплым, но глаза уже смотрели ясно. — Уверена, — ответила Гермиона. — Он больше не уйдёт от ответа. Драко прилетел из-за границы на следующий же день, как только услышал новости. Он ворвался в палату матери, бледный, с красными глазами, и долго молчал, глядя на её лицо — всё ещё опухшее, в синяках, со следами швов на губе и брови. — Я убью его, — сказал он. — Нет, — ответила Нарцисса. — Этим займётся закон. Драко сжал кулаки, но не стал спорить. Он сел на стул у кровати матери, взял её за руку и сказал: — Я с тобой. До конца. Суд проходил в Десятом уровне Министерства, в том самом зале, где когда-то судили Пожирателей смерти. Каменные стены, высокие потолки, ряды алых мантий. В центре — скамья подсудимых. На ней сидел Рон. Он выглядел спокойным. Даже слишком. Волосы растрёпаны, под глазами синяки — он не спал ночами, это было видно. Но губы растянуты в лёгкой, блаженной улыбке. Он смотрел куда-то в пустоту, кивал в такт музыке, которую никто, кроме него, не слышал. Гермиона давала показания. Голос её дрожал, но она говорила чётко, по фактам. Дата, время, адрес. Ремень, верёвки, кровь на кухне. Нарцисса без сознания, привязанная к стулу. Вторая попытка — у гаражей, кулаки, пинки, Империо, Авада Кедавра. — Он хотел её убить, — сказала Гермиона в конце. — Он хотел убить нас обеих. Драко сидел рядом, сжимая её руку. Гарри — в зале, с каменным лицом. Джинни плакала, закрыв лицо руками. Молли Уизли сидела в первом ряду, белая как мел. Артур обнимал её за плечи, но она не чувствовала. Она смотрела на сына — на его пустые глаза, на его бессмысленную улыбку — и не узнавала его. — Рон, — прошептала она. — Рон, посмотри на меня. Он не посмотрел. Когда вынесли приговор — пожизненное заключение в Азкабане — Молли зарыдала. Громко, навзрыд, как по покойнику. Артур прижал её к себе, гладил по голове, что-то шептал, но она не слышала. Она смотрела, как авроры уводят её сына. Рон шёл между ними, не сопротивляясь. На лице — всё та же блаженная улыбка. В голове играл джаз, и ему было всё равно. Плевать. Он шёл в свою новую палату, с бетонными стенами и решётками на окнах. Но там, внутри, у него была вся мощь. Все его голоса. Он не боялся Азкабана. Он давно уже жил в тюрьме, которую никто не видел. Гермиона вышла из зала суда, держа Нарциссу под руку. Та шла медленно, всё ещё восстанавливаясь после больницы, но держалась прямо. Драко и Гарри шли следом. — Всё кончено, — сказал Гарри. — Всё кончено, — повторил Драко. Гермиона кивнула. Но внутри что-то сжалось. Она знала, что это не конец. Рон не закончил. Молли и Артур вышли последними. Молли остановилась, увидев Гермиону. Посмотрела на неё — долго, тяжело. Потом развернулась и пошла прочь. Артур хотел что-то сказать, но только махнул рукой и поспешил за женой. Гермиона смотрела им вслед. Она не ждала прощения. Она просто хотела, чтобы они поняли. Но они не понимали. И, возможно, никогда не поймут. Через месяц Молли перестала разговаривать с Гермионой. Они столкнулись в Косом переулке. Гермиона выходила из аптеки, Молли — из булочной. Встретились глазами. Гермиона улыбнулась — робко, неуверенно. — Миссис Уизли… Молли отвернулась и ушла. Не сказав ни слова. Гермиона стояла на тротуаре, сжимая в руках пакет с лекарствами для Нарциссы. Она не плакала. Она просто стояла и смотрела, как удаляется фигура женщины, которая когда-то была для неё почти матерью. А через полгода пришла новость, от которой у Гермионы подкосились ноги. Рона Уизли выпускают из Азкабана под домашний арест. — Как? — спросила она у Гарри, когда он пришёл с этой вестью. — Как это возможно? Он пытался убить двух человек! — Амнистия, — сказал Гарри, глядя в пол. — Кингсли продавил закон о пересмотре дел. Слишком много несправедливых приговоров. Рона признали «условно-досрочно» — под домашний арест, без права использования магии, без права покидать пределы Норы. — Условно-досрочно? — голос Гермионы сорвался. — Он бил её! Он её насиловал! Он кричал «Авада Кедавра»! — Я знаю, — тихо сказал Гарри. — Я голосовал против. Но большинство было за. Гермиона опустилась на стул. Нарцисса, которая сидела рядом, взяла её за руку. — Он не выйдет, — сказала Нарцисса. — Он под домашним арестом. Он в Норе. Мы — здесь. — А если он сбежит? — спросила Гермиона. — А если он… — Не сбежит, — перебила Нарцисса. — За ним будут следить. А если сбежит — мы будем готовы. Гермиона посмотрела на неё — на шрамы, которые уже не исчезнут, на бледное лицо, на спокойные глаза. И вдруг поняла: она устала. Устала бояться. — Пусть сидит в своей Норе, — сказала она. — Пусть слушает своих демонов. А мы будем жить. *** Рон и правда не выходил из Норы. Авроры поставили сигнальные чары на калитку, на дверь, на окна его комнаты. Малейшая попытка покинуть пределы участка — и сработает сигнализация. Рон сидел на своей кровати, смотрел в стену и слушал музыку. Джаз, саксофон, трубы. Ему было всё равно. Молли просыпалась по ночам от его криков. «Нарцисса! Цисса! Малфой! Я убью тебя!» Она затыкала уши подушкой, плакала, шептала: «Прости, Господи, прости его». Артур сидел рядом, гладил её по голове, но слов не находил. Что можно сказать, когда твой сын — чудовище? Однажды утром Молли встала, оделась, подошла к мужу. — Мы должны поехать к ним, — сказала она. Артур поднял голову от газеты. — К кому? — К Гермионе. К этой… к Нарциссе. Я должна посмотреть ей в глаза. Артур хотел возразить, но посмотрел в лицо жены — красное, опухшее от слёз, но решительное — и кивнул. — Хорошо. Поехали. Они долго стояли у двери. Молли поднимала руку, опускала. Артур ждал. Наконец она нажала на звонок. Дверь открыла Гермиона. Увидела Молли и Артура — и замерла. В голове пронеслось: «Зачем они пришли? Ругаться? Просить прощения за Рона?» — Миссис Уизли, мистер Уизли… — начала она. — Мы не надолго, — перебил Артур. — Молли хотела… она хотела… Молли шагнула вперёд. Посмотрела на Гермиону, потом в квартиру, где за спиной Гермионы стояла Нарцисса — бледная, со шрамами, с тростью в руке. — Можно нам войти? — спросила Молли. Голос дрожал. Гермиона обернулась на Нарциссу. Та кивнула. — Проходите, — сказала Гермиона. Они сидели на кухне. Те самые стулья, те самые кружки — с потрескавшейся эмалью. На подоконнике два белых цветка. Молли смотрела на них, потом на Нарциссу, потом на Гермиону. — Я не знаю, с чего начать, — сказала Молли. — Я не знаю, есть ли слова, которыми можно… — она замолчала, сглотнула. — Мой сын… Рон… он… Она не договорила. Заплакала. Артур обнял её за плечи. Молли уткнулась лицом в его плечо, плечи тряслись. — Я не хотела верить, — сказала она сквозь всхлипы. — Когда мне сказали, что он… что он сделал с вами… я думала, это ошибка. Мой Рон не мог. Мой мальчик не мог. Нарцисса молчала. Смотрела на Молли, и в её глазах не было ненависти — только усталость. — Но он мог, — сказала Нарцисса тихо. — Он сделал это. Дважды. Молли подняла голову. Посмотрела на Нарциссу — на её лицо, которое никогда не станет прежним. На шрамы, которые останутся навсегда. — Я знаю, — прошептала Молли. — Боги, я знаю. И это убивает меня. Она встала, подошла к Нарциссе, протянула руку. Нарцисса не отшатнулась. Молли коснулась её щеки — кончиками пальцев, бережно, как трогают хрупкую вещь. — Прости меня, — сказала Молли. — Прости нас. Мы не уберегли его. Мы не заметили, как он сходит с ума. Нарцисса закрыла глаза. Она чувствовала тёплые пальцы Молли на своей холодной щеке. Она хотела сказать: «Это не ваша вина». Но слова не шли. — Вы не виноваты, — сказала Гермиона за неё. — Рон сам выбрал свой путь. Молли убрала руку. Вернулась на стул, вытерла слёзы. — Он сидит дома, — сказала она. — Под амнистией. Я слышу, как он кричит по ночам. Кричит её имя. Хочет убить. И я ничего не могу сделать. — Вы можете любить его, — сказала Нарцисса. — И молиться, чтобы однажды он пришёл в себя. Молли посмотрела на неё — на женщину, которую её сын пытался убить. Которая просила её не переставать любить Рона. — Как вы можете быть такой? — спросила Молли. — После всего, что он сделал? Нарцисса пожала плечами. Улыбнулась — криво, из-за шрамов. — Я устала ненавидеть, — сказала она. — Это слишком тяжело. Я просто хочу жить. Молли снова заплакала. Артур обнял её, прижал к себе. Гермиона и Нарцисса сидели рядом, держась за руки. — Мы не будем больше вас тревожить, — сказал Артур, поднимаясь. — Простите, что пришли без предупреждения. — Ничего, — ответила Гермиона. — Вы всегда можете прийти. Она проводила их до двери. Молли обернулась в последний раз. — Вы счастливы? — спросила она у Гермионы. Гермиона посмотрела на Нарциссу, которая стояла у окна, гладила лепестки белых цветов. — Да, — сказала она. — Мы счастливы. Молли кивнула, вытерла слёзы и вышла. Артур вёл её к машине. Она шла, не оглядываясь. Но на душе стало легче. Не намного — но легче. Потому что она увидела: несмотря на всё, жизнь продолжается. Даже после такого ада.