Стекло И Пламя

Рон начал встречаться с Парвати Патил через год после домашнего ареста. Она работала в отделе магического транспорта, жила одна в Лондоне, носила яркие сари и пахла сандалом. Она не знала всех подробностей. Знала, что Рон был болен, что он лечился, что теперь он под надзором. Ей было жаль его. Жалость переросла в нечто большее. Парвати не спрашивала про шрамы на его руках. Не спрашивала, почему он вздрагивает, когда за окном сигналит машина. Она просто была рядом. Держала за руку, варила кофе, смеялась его шуткам. — Ты изменился, — сказала она однажды. — В лучшую сторону? — спросил Рон. — В лучшую. Он улыбнулся. Он научился улыбаться. Но по ночам всё ещё слышал музыку. Иногда — тихо, как радио в соседней комнате. Иногда — громко, до звона в ушах. Он не говорил об этом Парвати. Не хотел её пугать. Они гуляли по набережной, держась за руки. Весна, солнце, чайки над водой. Рон почти чувствовал себя нормальным. А потом он увидел её. Нарцисса стояла у причала, держа в руках стакан с кофе. Рядом с ней — Гермиона. Они смеялись. Нарцисса показывала что-то на телефоне, Гермиона закатывала глаза, но улыбалась. Они были счастливы. Рон замер. Пальцы разжались, выпуская руку Парвати. — Рон? — Парвати нахмурилась. — Что случилось? Он не ответил. Смотрел на Нарциссу. На её шрамы — те, что останутся навсегда. На её улыбку — кривую, из-за разорванной губы, но живую. Она смеялась. Она была жива. — Пойдём, — сказал он, хватая Парвати за локоть. — Куда? Ты кого-то увидел? — Пойдём, я сказал. Он потянул её прочь, к выходу с набережной. Но в голове уже заиграл саксофон. Громко, навязчиво. — Это они? — спросила Парвати, когда они отошли подальше. — Гермиона и… та женщина? Рон не ответил. — Ты говорил, что всё прошло, — сказала Парвати. — Ты говорил, что они для тебя никто. — Для меня они никто, — отрезал Рон. — Пойдём. Он не оглянулся. Он боялся, что если оглянется — увидит её снова. И тогда голоса заорут в полную силу. Парвати не глупая. Она видела, как изменилось лицо Рона, когда он заметил Нарциссу. Как побелели костяшки, сжимающие её локоть. Как задрожали пальцы. — Ты их ненавидишь, — сказала она вечером, сидя на диване в его комнате в Норе. — Ты не отпустил. — Я сказал, что отпустил, — Рон смотрел в стену. — Не лезь. — Я не лезу. Я хочу понять. — Нечего понимать. Он встал, подошёл к окну. За стеклом — сад Норы, старые яблони, калитка, обмотанная сигнальными чарами. — Ты боишься, что сорвёшься? — спросила Парвати. — Я не сорвусь. — Тогда почему ты дрожишь? Рон посмотрел на свои руки. Они тряслись. Он сунул их в карманы. — Уходи, — сказал он. — Что? — Уходи. Я хочу побыть один. Парвати встала, взяла сумку. У двери обернулась. — Ты хороший человек, Рон. Но ты сломлен. И я не могу тебя починить. Она вышла. Рон остался один. Сел на кровать, достал из кармана рисунок — тот самый, с собой и Нарциссой. Провёл пальцем по её лицу. — Ты смеёшься, — прошептал он. — Смеёшься. А я здесь. В клетке. Он сжал рисунок, смял, швырнул в угол. Парни не плачут. Рон не плакал. Он просто сидел в темноте и слушал, как в голове играет джаз. Рон начал встречаться с Парвати Патил через год после домашнего ареста. Она работала в отделе магического транспорта, жила одна в Лондоне, носила яркие сари и пахла сандалом. Она не знала всех подробностей. Знала, что Рон был болен, что он лечился, что теперь он под надзором. Ей было жаль его. Жалость переросла в нечто большее. Парвати не спрашивала про шрамы на его руках. Не спрашивала, почему он вздрагивает, когда за окном сигналит машина. Она просто была рядом. Держала за руку, варила кофе, смеялась его шуткам. — Ты изменился, — сказала она однажды. — В лучшую сторону? — спросил Рон. — В лучшую. Он улыбнулся. Он научился улыбаться. Но по ночам всё ещё слышал музыку. Иногда — тихо, как радио в соседней комнате. Иногда — громко, до звона в ушах. Он не говорил об этом Парвати. Не хотел её пугать. Они гуляли по набережной, держась за руки. Весна, солнце, чайки над водой. Рон почти чувствовал себя нормальным. А потом он увидел её. Нарцисса стояла у причала, держа в руках стакан с кофе. Рядом с ней — Гермиона. Они смеялись. Нарцисса показывала что-то на телефоне, Гермиона закатывала глаза, но улыбалась. Они были счастливы. Рон замер. Пальцы разжались, выпуская руку Парвати. — Рон? — Парвати нахмурилась. — Что случилось? Он не ответил. Смотрел на Нарциссу. На её шрамы — те, что останутся навсегда. На её улыбку — кривую, из-за разорванной губы, но живую. Она смеялась. Она была жива. — Пойдём, — сказал он, хватая Парвати за локоть. — Куда? Ты кого-то увидел? — Пойдём, я сказал. Он потянул её прочь, к выходу с набережной. Но в голове уже заиграл саксофон. Громко, навязчиво. — Это они? — спросила Парвати, когда они отошли подальше. — Гермиона и… та женщина? Рон не ответил. — Ты говорил, что всё прошло, — сказала Парвати. — Ты говорил, что они для тебя никто. — Для меня они никто, — отрезал Рон. — Пойдём. Он не оглянулся. Он боялся, что если оглянется — увидит её снова. И тогда голоса заорут в полную силу. Парвати не глупая. Она видела, как изменилось лицо Рона, когда он заметил Нарциссу. Как побелели костяшки, сжимающие её локоть. Как задрожали пальцы. — Ты их ненавидишь, — сказала она вечером, сидя на диване в его комнате в Норе. — Ты не отпустил. — Я сказал, что отпустил, — Рон смотрел в стену. — Не лезь. — Я не лезу. Я хочу понять. — Нечего понимать. Он встал, подошёл к окну. За стеклом — сад Норы, старые яблони, калитка, обмотанная сигнальными чарами. — Ты боишься, что сорвёшься? — спросила Парвати. — Я не сорвусь. — Тогда почему ты дрожишь? Рон посмотрел на свои руки. Они тряслись. Он сунул их в карманы. — Уходи, — сказал он. — Что? — Уходи. Я хочу побыть один. Парвати встала, взяла сумку. У двери обернулась. — Ты хороший человек, Рон. Но ты сломлен. И я не могу тебя починить. Она вышла. Рон остался один. Сел на кровать, достал из кармана рисунок — тот самый, с собой и Нарциссой. Провёл пальцем по её лицу. — Ты смеёшься, — прошептал он. — Смеёшься. А я здесь. В клетке. Он сжал рисунок, смял, швырнул в угол. Парни не плачут. Рон не плакал. Он просто сидел в темноте и слушал, как в голове играет джаз. *** Парвати осталась в Норе. Она не ушла окончательно — на следующий день вернулась, извинилась, сказала, что погорячилась. Рон извинился тоже. Молли и Артур вздохнули с облегчением. Им так хотелось верить, что всё налаживается. Что Рон наконец нашёл покой. Парвати варила ужин, Молли вытирала слёзы радости. Артур играл с Роном в шахматы. За окном светило солнце. Всё было хорошо. Почти. Рон улыбался. Он научился улыбаться так, что никто не замечал пустоты в глазах. Он ждал. Голоса подсказывали: не сейчас. Подготовься. В этот раз — показательно. Не просто смерть, а зрелище. Чтобы все знали. Он снова начал следить. Через магические зеркала, через старых знакомых, через газеты. Гермиона и Нарцисса жили в своей квартире, ходили в парк, покупали цветы на рынке. Рон запоминал маршруты. Время. Места, где можно устроить засаду так, чтобы никто не помешал. Он не спал ночами. Сидел на кровати, слушал джаз и перебирал в голове план. Не просто убить. При всех. Чтобы Гермиона смотрела. Чтобы запомнила навсегда. Парвати думала, что он работает над собой. Что его ночные бдения — это борьба с прошлым. Она не знала, что он рисует. Снова. Нарцисса — с перерезанным горлом. Гермиона — с кляпом во рту. Он прятал рисунки под матрас, как в больнице. Всё случилось в субботу. Гермиона и Нарцисса возвращались из парка — любимая скамейка у пруда, мороженое, разговоры о пустяках. Они шли по тихой улице, держась за руки. Рон ждал за углом. Палочка — новая, купленная у торговца на Косой аллее — лежала в кармане. Он выскочил, когда они поравнялись с ним. — Авада Кедавра! — закричал он, нацелившись в спину Нарциссы. Но Гермиона была быстрее. Она не знала, откуда он появится, но всё тело её было напряжено последние полгода. Она ждала этого момента. Боялась его. Но когда он наступил, она не растерялась. — Протего максимум! — выкрикнула она, создавая щит. Зелёная вспышка ударила в щит, разлетелась искрами. Рон заорал от злости, снова поднял палочку. — Ты не сможешь вечно её защищать, шлюха! — А ты не сможешь вечно быть безнаказанным, — ответила Гермиона. Она не целилась в него. Она отражала, уклонялась, прикрывала Нарциссу. Рон бил раз за разом — Круциатус, Империо, снова Авада. Гермиона держала щит, но силы кончались. Она знала, что если он попадёт, они умрут. — Сдайся, Рон! — крикнула она. — Это не поможет! — Поможет! — заорал он. — Когда она сдохнет, ты вернёшься ко мне! Он снова вскинул палочку, нацелившись в голову Нарциссы. Гермиона видела его глаза — пустые, безумные, полные музыки, которую никто не слышит. И поняла: он не остановится. Никогда. Она не хотела убивать. Она просто хотела защитить. Но в тот момент, когда Рон выкрикнул последнее заклинание, Гермиона не отразила — она направила. Свой щит она трансформировала в зеркало — старый приём, которому научил её Гарри. Зелёная вспышка ударила в зеркало, отразилась и полетела обратно. Рон не успел уклониться. Удар пришёлся ему в грудь. Он замер на секунду, удивлённо посмотрел на Гермиону, потом на дыру в своей рубашке. И рухнул. Без крика. Без музыки. Тишина. Гермиона стояла, тяжело дыша. Палочка дрожала в руке. Нарцисса обняла её сзади, прижалась щекой к спине. — Ты спасла меня, — прошептала она. — Я убила его, — ответила Гермиона. — Я его убила. Она посмотрела на Рона — он лежал на асфальте, глаза открыты, смотрят в небо. И в них больше не было безумия. Только удивление. И, кажется, покой. Гермиона уронила палочку. Села на корточки, закрыла лицо руками. Нарцисса стояла рядом, держала её за плечо. Чайки кричали над набережной. Кто-то вызвал авроров. Жизнь продолжалась.