Стекло И Пламя

Два года пролетели как один миг. Домик у моря, который Нарцисса купила ещё до войны, стал их убежищем. Белые стены, синие ставни, запах соли и тишина. Гермиона научилась не вздрагивать от звонков в дверь. Нарцисса научилась не просыпаться по ночам в холодном поту. Они жили. Не счастливо — спокойно. Спокойствие было их новой формой счастья. Гермиона работала в маленькой магловской лавке подарков. Нарцисса рисовала — пейзажи, море, иногда портреты. Драко приезжал раз в месяц с детьми. Гарри реже — его давила вина за то, что он не смог защитить её в суде. Но он приезжал. И однажды привёз не только новости, но и адрес. — Ты знала, где бывал Рон? — спросил Гарри, глядя в пол. Гермиона замерла. Чашка чая застыла у губ. — Что? — Бордель. Он ходил туда. После вашего разрыва. Я нашёл в его вещах записи. Адрес, имена. Женщины, которые… которые были с ним. Гермиона поставила чашку. Руки не дрожали. Она смотрела на Гарри, и в голове было пусто. — Зачем ты мне это говоришь? — Думал, ты захочешь узнать. Всё, что связано с ним. Может, это поможет… закрыть гештальт. Гермиона кивнула. Она не сказала, что уже закрыла. Не сказала, что каждую ночь видит его лицо в тот миг, когда зелёная вспышка ударила в ответ. Не сказала, что иногда просыпается и долго смотрит в потолок, слушая, как дышит Нарцисса. Адрес она взяла. Просто так. На всякий случай. В первый раз она поехала туда через неделю. Нарцисса была в городе — покупала краски. Гермиона сказала, что хочет прогуляться. Дверь борделя оказалась неприметной — серая, обшарпанная, с кодовым замком. Она позвонила. Ей открыла женщина с прокуренным голосом и тяжёлым взглядом. — Ты к кому? — Я… — Гермиона запнулась. — Я хотела поговорить с… с той, кто знала Рона Уизли. Мадам посмотрела на неё долго, потом кивнула. — Шелли. Третья дверь налево. Шелли оказалась высокой блондинкой с усталыми глазами и сигаретой в руке. Она сидела на кровати, курила и не удивилась. — Ты Гермиона? — спросила она. — Он твой портрет рисовал. Сто раз. Я узнала. — Он тебя бил? — спросила Гермиона. — Всех бил. Платил хорошо. Гермиона села на край кровати. Потом легла. Потом позволила Шелли раздеть её. Всё было как в тумане — руки, губы, чужое тело, чужой запах. Она не чувствовала удовольствия. Она чувствовала боль. И это было то, что ей было нужно. Шелли не спрашивала, зачем она пришла. Просто делала свою работу. Когда всё кончилось, Гермиона долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, оделась, положила деньги на тумбочку и ушла. Дома Нарцисса уже ждала. Она не спрашивала, где та была. Только посмотрела долгим взглядом и сказала: — Ужин на столе. Гермиона кивнула. Они ели молча. Потом смотрели телевизор. Потом легли спать. Ночью Гермиона плакала в подушку. Нарцисса не обняла. Она знала. Она всё знала. Вторая ночь. Третья. Четвёртая. Гермиона придумывала отговорки — сходить в магазин, встретиться с Гарри, погулять. Но Нарцисса не спрашивала. Она просто ждала. И надеялась, что Гермиона одумается. Но Гермиона не одумывалась. Она возвращалась в серый дом, ложилась на чужую постель, позволяла чужим рукам ласкать себя. С каждой ночью ей становилось легче. Не потому, что она получала удовольствие — потому что боль становилась привычной. А привычную боль легче переносить. Шелли не задавала вопросов. Иногда они просто лежали рядом и молчали. Иногда Шелли рассказывала о себе — что у неё двое детей, что она копит на дом в деревне. Гермиона слушала и думала о том, что Рон тоже, наверное, слушал. И это связывало их сильнее, чем она хотела бы. В тот вечер Нарцисса не выдержала. Гермиона вернулась поздно, от неё пахло чужими духами и сигаретами. Она разулась, прошла на кухню, хотела налить воды. Но на пороге гостиной остановилась. Нарцисса стояла посреди комнаты. Вокруг неё — осколки. Разбитая ваза, разбитые кружки, опрокинутый стул. Она не плакала. Глаза сухие, красные, руки дрожат. — Нравится спать со шлюхами? — спросила она. Голос низкий, хриплый, чужой. — Цисси… — Нравится? — Нарцисса шагнула вперёд. — Ты думала, я не знаю? Ты думала, я не чувствую? Каждую ночь ты уходишь. Каждую ночь ты возвращаешься от неё. Я ждала. Думала, одумаешься. — Цисси, я… — Нравится? — закричала Нарцисса. — Уходи от меня! Гермиона бросилась к ней, схватила за руки. — Я люблю тебя! Только тебя! Это не то, что ты думаешь… — А что? Что? Ты трахаешься с женщиной, которая трахалась с ним. С тем, кто хотел меня убить. Кто насиловал меня, когда я была без сознания. Ты трахаешься с ней. И говоришь, что любишь меня? Нарцисса вырвала руки, оттолкнула Гермиону. — Иди к своим шлюхам, тварь. — Цисси, пожалуйста… — Вон! Нарцисса схватила её за плечи, развернула к двери, толкнула. Гермиона ударилась о косяк, но не упала. Обернулась. — Ты не выгоняешь меня. Ты не имеешь права… — Имею. Вон. Нарцисса открыла дверь, схватила с вешалки пальто Гермионы, швырнула ей в лицо. Гермиона поймала, но не надела. — Если я выйду, я не вернусь, — сказала она. — Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты перестала трахаться с шлюхами. — Я перестану. — Врёшь. — Не вру. — Докажи. Гермиона смотрела на неё. На заплаканное лицо, на дрожащие руки, на осколки на полу. И вдруг поняла — она не может доказать. Потому что не уверена. Потому что завтра снова пойдёт туда. Потому что Шелли стала её наркотиком. Нарцисса увидела это в её глазах. И закрыла дверь. Перед носом Гермионы. — Цисси! Открой! Тишина. — Цисси, пожалуйста! Ничего. Гермиона села на пол в коридоре, прижалась спиной к двери, обхватила колени руками. И заплакала. Громко, навзрыд, как тогда, в суде. Она не знала, сколько просидела так. Час, два, три. Дверь не открылась. Под утро она встала, надела пальто, вышла на улицу. Дождь моросил по лицу. Она пошла к морю, села на мокрый песок, смотрела на серые волны. «Что я делаю? — думала она. — Зачем я это делаю?» Ответа не было. В домике Нарцисса сидела на полу, в осколках, и смотрела на закрытую дверь. Она не плакала. Слёзы кончились. Она просто сидела и ждала. Когда Гермиона ушла, она подумала — пусть идёт. Вернётся. Не вернётся. Всё равно. Но сердце болело. Так, что трудно было дышать. Она подняла осколок разбитой кружки — той самой, с потрескавшейся эмалью. Провела пальцем по острому краю. Не порезалась. Убрала осколок в карман. «Почему ты не остановилась? — спросила она у пустой комнаты. — Почему?» *** Нарцисса не спала вторую ночь. Сидела на диване в остывшей кухне, сжимала в руке осколок кружки — тот самый, с потрескавшейся эмалью. Смотрела на дверь, которая не открывалась. Думала. Сначала о том, как Гермиона посмела. Потом — почему она посмела. Потом — где она сейчас. К утру она поняла: не может без неё. Не может дышать, не может сидеть, не может просто существовать в пустой квартире, где всё напоминает о Грейнджер. Её кружка. Её полка с книгами. Её запах — ландыши, которые она приносила с собой в первый год. Нарцисса оделась, вышла на улицу. Дождь моросил, небо висело низко. Она пошла к морю — туда, где они гуляли по вечерам, где Гермиона любила сидеть на камнях, смотреть на волны и молчать. Пляж был пуст. Только чайки кричали над водой. Нарцисса прошла вдоль берега, вглядываясь в каждую фигуру вдалеке. Никого. Она нашла старого моряка — он чинил лодку у причала, руки в мозолях, лицо в морщинах. — Вы не видели женщину? — спросила Нарцисса. — Молодую, с каштановыми волосами, примерно… — она запнулась, — примерно метр шестьдесят пять, худая. Моряк поднял голову, посмотрел на неё внимательно. — Женщину? — переспросил он. — Вчера утром нашли одну. Вон там, у скал. Нарцисса побледнела. — Что значит — нашли? — Утопилась, бедная. Молодая ещё. С каштановыми волосами, вы говорите? Да, похоже. Её тело наши ребята из воды вытащили, передали в морг. Полиция приезжала. У Нарциссы подкосились ноги. Она схватилась за мачту лодки, чтобы не упасть. — Не может быть, — прошептала она. — Не может быть. — Вы её знали? — спросил моряк. Нарцисса не ответила. Она повернулась и побежала к скалам. Ветер хлестал по лицу, дождь заливал глаза. Она бежала, спотыкаясь о камни, кричала: — Гермиона! Гермиона! Тишина. Только волны разбивались о берег. Нарцисса упала на колени в мокрый песок. Заплакала — первый раз за много лет. Не сдерживаясь, не пряча лицо. Просто закричала от боли: — Гермиона, где ты?! Маленькая дура, я сама утоплю тебя, если не появишься! Волны шумели. Чайки кричали. И вдруг из-за скалы вышла фигура. Мокрая, растрёпанная, в чужой куртке нараспашку. Гермиона. Она остановилась в нескольких шагах, посмотрела на Нарциссу — на её мокрое лицо, на красные глаза, на трясущиеся руки. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я не утопилась. Я сидела за скалой, смотрела на воду. Думала. Нарцисса поднялась. Подошла к ней. Встала вплотную. — Ты… — голос сорвался, — ты знаешь, что я подумала? Что ты… что ты… — Знаю, — перебила Гермиона. — Я слышала, как ты кричала. Я хотела выйти сразу. Но не могла. Я боялась. — Чего? — Что ты меня не простишь. Нарцисса замахнулась — и ударила Гермиону по плечу. Не сильно, но с такой злостью, что та охнула. — Дура! — закричала Нарцисса. — Какая же ты дура! Гермиона не защищалась. Стояла, опустив руки. — Тут уже убили девушку, — сказала она тихо. — Не меня. Другую. Я видела, как вытаскивали тело. Молодая, каштановые волосы. Я испугалась. Думала — это знак. Что я следующая. Или что я уже мертва внутри. Нарцисса смотрела на неё. Дождь стекал по лицам, смешиваясь со слезами. — Иди сюда, — сказала Нарцисса. Гермиона шагнула. Нарцисса обняла её — так крепко, что затрещали рёбра. Гермиона уткнулась носом в её шею, задышала часто-часто. — Прости, — прошептала она. — Прости меня. Моё солнышко. Прости. — Молчи, — сказала Нарцисса. — Просто молчи. Она гладила её по мокрым волосам, по спине, по плечам. Гермиона дрожала, но уже не от холода — от облегчения. — Я больше никогда, — сказала она. — Никогда. Клянусь. — Врёшь. — Не вру. Я хочу быть только с тобой. Только твоя. Нарцисса отстранилась, взяла её лицо в ладони. Шрамы на руках — старые, от верёвок — блестели от дождя. — Если ты ещё раз… — Не буду. — Если ты ещё раз уйдёшь… — Не уйду. — Если ты ещё раз… Гермиона поцеловала её. Прямо в губы, солёные от слёз и моря. Нарцисса ответила. Они целовались под дождём, на пустынном берегу, и никто не видел их, кроме чаек и старого моряка, который улыбнулся в бороду и отвернулся. — Пойдём домой, — сказала Нарцисса. — Пойдём, — ответила Гермиона. Они пошли вдоль берега, держась за руки. Дождь стихал. Небо светлело. — Ты правда думала, что я утопилась? — спросила Гермиона. — Правда. — Испугалась? — Очень. — А если бы я правда утонула? — Я бы прыгнула следом. Гермиона остановилась, посмотрела на неё. — Ты бы не прыгнула. Ты слишком гордая. Нарцисса усмехнулась. — Это ты слишком гордая. А я — просто влюблённая дура. Они пошли дальше. Дома их ждал остывший чай и разбитая кружка на полу. — Я уберу, — сказала Гермиона. — Уберём вместе, — ответила Нарцисса. Она взяла совок и веник, и они молча собирали осколки. Каждый звонкий кусочек ложился в совок, как маленькая смерть. Когда остался только один, самый острый, Гермиона взяла его, посмотрела на свет. — Знаешь, — сказала она. — Я больше не хочу к ней. — К Шелли? — К любой. Я хочу только к тебе. Нарцисса забрала осколок, бросила в ведро. — Докажи, — сказала она. — Докажу, — ответила Гермиона. Она взяла её за руку и повела в спальню. Дверь закрылась. За окном перестал лить дождь. Выглянуло солнце. Конец главы.