Across the Spectrum • Море волнуется РАС

Илья, август 2022-го Илья вернулся домой в полдень — сразу после ранней утренней тренировки на льду, на которую его заставили пойти (возможно, только лишь возможно — из-за того, что он слишком дурачился на тренировке вчера). А вот его муж, как и положено безупречному ангелу вроде него, не дурачился и потому избежал наказания. Так что Илья был самую малость раздражён, когда открыл дверь, ведущую из их огромного гаража в прихожую, и, чтобы выпустить пар, уже приготовился дразнить и выводить из себя Шейна. — Эй, я не… — уже начал он, заходя в гостиную, но тут же замолчал, стоило увидеть свернувшегося в калачик на угловом диване Шейна, который был настолько бледным, что веснушки выделялись на его лице особенно отчётливо. Желание бесить испарилось само собой. — Шейн? — позвал он, бросившись к дивану. — Что случилось? Шейн шмыгнул носом и вытер глаза вороватым, едва заметным движением, но Илья ничего не упускал из виду, когда речь заходила о его муже. — Если быть точным — ничего не случилось. Илья осторожно присел рядом и притянул Шейна к себе в объятия: — Верится с трудом. Ты чем-то расстроен, — большим пальцем он смахнул ещё одну слезу с щеки Шейна. — Совершенно точно расстроен. Шейн вздохнул: — Нет, это правда — ничего не случилось. Но я просто расстроен, наверное. Эти, э-э… — он на мгновение взглянул на Илью и тут же отвёл взгляд, уткнувшись лицом ему в шею. — Пришли результаты диагностики, — слова звучали глухо, но всё равно различимо. Вот оно что. Илья этого почти ожидал. Он медленно отстранился — ровно настолько, чтобы иметь возможность взглянуть Шейну в глаза. — Там всё так… плохо? — опасливо спросил он. Шейн покачал головой, по-прежнему избегая его взгляда: — Плохо… ну, нет, не то чтобы плохо, они… — он вздохнул, наклонился вперёд, взял со стола внушительную пачку документов и вручил её Илье: — На вот. Илья послушно взял всю кипу и начал потихоньку листать. Сначала шло краткое описание личности Шейна и тестов, которые проводил нейропсихолог, затем по каждому тесту списком были перечислены результаты. Илья по диагонали пробежался глазами по длинному абзацу про IQ своего мужа — кого это вообще волновало, он и без того знал, что Шейн очень умный, — и попытался разобраться в сухом клиническом языке там, где речь шла о результатах более интересующих его сейчас тестов. Пусть английский Ильи стал значительно лучше с тех пор, как он перешёл в НХЛ, и особенно после того, как стал частью семьи Холландеров, спустя несколько страниц тяжеловесного текста он был вынужден признать, что, возможно, имевшегося уровня всё ещё было недостаточно для такой нетривиальной задачи. Он продолжил перелистывать страницы в надежде наткнуться на какое-нибудь кратенькое резюме, и вскоре ему повезло (хотя и оно оказалось не то чтобы более понятным): Господин Холландер — человек с развитым интеллектом, признаков нарушения способности к обучению не выявлено. Однако, как он сам сообщает и как показывают тесты, присутствуют симптомы, относящиеся к аутистическому спектру, особенно это касается областей межличностного взаимодействия, беглости речи, исполнительной функции и привычных моделей поведения. Наблюдается значительное расхождение между мелкой моторикой господина Холландера и другими физическими навыками и его коммуникативными навыками. Во время проведения тестирования господин Холландер показал высокий уровень тревожности, что также соответствует результатам, полученным по шкале самооценки тревоги Цунга. Учитывая частую коморбидность аутизма и тревожных расстройств, это следует рассматривать как подтверждение — или, по крайней мере, не как опровержение — наличия аутизма у субъекта. Илья прочитал это три раза, пытаясь разобраться в сложных предложениях, но в конце концов просто сдался. — «Подтверждение наличия аутизма у субъекта», — прочитал он вслух. — Это значит, что ты аутичен? Прости, я… не понимаю бóльшую часть из того, что тут говорится… Шейн хрипло усмехнулся и покачал головой: — Английский мой родной язык, и я сам едва могу разобраться в том, что здесь написано. Но, как я понял, да — она считает, что я в аутистическом спектре, — он пожал плечами с нарочитой беспечностью: — Не то чтобы мы и так не были в курсе. Однако Илья не купился на этот спектакль: — Есть большая разница между тем, чтобы предполагать и знать точно, — заметил он. — Теперь наши предположения стали вполне себе реальным, официальным диагнозом. — Наверное, — Шейн снова вытер глаза. — Это глупо. Не знаю, почему я плачу. Я просто чувствую… — он замолчал, но, так и не найдя правильных слов, лишь пожал плечами. — Облегчение? — предположил Илья. — Страх? Чёрт, это могло быть чем угодно. У Шейна было право испытывать любые эмоции. — Злость! — вдруг прошипел Шейн, и Илья вскинул на него взгляд, заметив его горящие праведным пламенем глаза и ходящие туда-сюда желваки. Его муж действительно был зол — и это была эмоция, которой Илья не ожидал. Он не был уверен, на что или на кого направлен этот гнев. Поэтому он осторожно спросил: — На кого ты злишься? Или на что? Шейн застонал и упал лицом в ладони: — Не знаю. На себя? На систему? Однозначно — на родителей. Я мог вырасти, имея некое представление о своей идентичности, зная что-то фундаментальное о себе, а они лишили меня такого выбора. Почему? Неужели это было бы так ужасно? Они что, не вынесли бы, если бы узнали такое обо мне? — его голос сорвался на последнем слове. — Ох, солнышко, — Илья не мог не обнять его и, пока Шейн тихо плакал, уткнувшись ему в шею, принялся раскачивать их из стороны в сторону. — Твои родители тебя любят. Да, они сглупили, но нет никаких сомнений в том, что ты для них — всё. Независимо от того, в спектре ты или нет. — Мама так… сопротивлялась самой идее, — возразил Шейн, не поднимая головы. — Ты слышал, каким тоном она сказала «ограниченные возможности»? Будто это что-то неправильное. — Нет, — мягко успокаивал его Илья. — Нет, любимый, нет-нет-нет. Я уверен, она вовсе не это имела в виду. Он знал, что Шейна сильно задел разговор с родителями во время ужина на День святого Валентина, но не думал, что рана до сих пор кровоточит. А ведь ему стоило догадаться; его Шейн принимал всё слишком близко к сердцу и никогда не забывал о нанесённых ему ранах — ни физических, ни душевных. — Думаю, она пыталась объяснить тебе, что ты ведь такой… такой успешный, понимаешь? А словосочетание «ограниченные возможности» звучит как… некое препятствие, но ты не ведёшь себя так, будто тебя что-то ограничивает, поэтому на её взгляд ты не можешь находиться в спектре. — Но я ограничен! — почти прокричал Шейн. — Может показаться, будто я всё контролирую и понимаю, но это не значит, что всё так и есть на самом деле. Это лишь значит, что я чертовски хорошо притворяюсь! — он отстранился и ударил себя кулаком в грудь, словно почувствовав необходимость выплеснуть свою растерянность физически. — Потому что, по всему выходит, что я охрененно талантливый актёр, — он фыркнул. — Надо было догадаться, раз меня всё время приглашали сниматься в этих тупых рекламных роликах. — Ну, ты отлично продаёшь энергетики, — с готовностью согласился Илья, — и ты действительно очень хорошо приспособился жить в мире, который не слишком-то благосклонен к тебе. И это несправедливо, что тебе приходится так подстраиваться, — он вздохнул и прислонился лбом ко лбу Шейна. — Мне жаль, что тебе так сложно приходится. Сложнее, чем другим. — У меня просто… — Шейн прикрыл глаза, — такое чувство, словно я больше не знаю, кто я такой. Всё теперь выкрашено в цвет притворства, которым я занимался всю жизнь. Какой я на самом деле, если бы мне не нужно было прятать себя ото всех? Я понятия не имею! — Ты потрясающий, — сказал Илья, собственническим движением обхватив пальцами шею Шейна сзади. — Ты мой Шейн, и ты — потрясающий. Ты смешной — да-да, ты, — быстро добавил он, когда Шейн бросил на него преисполненный сомнения взгляд. — Ты умный. Ты мудрый и даёшь хорошие советы своим друзьям. И ты… ну, не так уж и безнадёжен в хоккее. Шейн тихо фыркнул: — Да иди ты, я играю лучше тебя. — Ага, щас! — возразил Илья, радуясь, что разговор вернулся в привычное для них русло, но следом снова посерьёзнел: — Думаю, тебе предстоит кое-что узнать о себе. Как там говорится? «Снять всю шелуху»? Потому что теперь мы собираемся узнать, какой ты, когда не «притворяешься». Но я уверен, что разница будет не настолько разительной, как ты считаешь. Обычно мне сразу понятно, когда ты притворяешься. И ты никогда этого не делаешь рядом со мной. Или с Хейденом, или рядом с отцом. А вот с твоей матерью… хм-м, — он чуть покачал головой, — да, перед ней ты порой притворяешься. Но лишь потому, что хочешь сделать всё ради того, чтобы она гордилась тобой. — Значит… — начал было Шейн, но Илья продолжил гнуть свою линию. — Значит, когда ты не уверен, кто ты такой, любимый, ты просто спрашиваешь меня. Доверь правду мне — потому что я не буду кривить душой. Правда в том, что ты — другой и чертовски потрясающий. Ты не должен стыдиться того, кем являешься. Просто будь собой. В ответ Шейн лишь закатил глаза: — Легко тебе говорить. Это не про тебя напишут в таблоидах: «Холландер выжил из ума?», если ты вдруг выкинешь нечто странное. — Пф, — фыркнул Илья, — ты докатился до этого момента как скучный-Шейн-Холландер. У меня нет никаких причин считать, что ты уйдешь на пенсию не как скучный-Шейн-Холландер. Мы все носим маски для прессы. Потому что журналисты раздражают и любят раздувать скандалы на пустом месте, так что нам приходится следить за своим поведением. В этом нет ничего неправильного, — он задумался на секунду, — хотя, может, и есть, потому что мы вовсе не обязаны притворяться, но мы всё равно это делаем. Шейн вздохнул и уткнулся лбом в плечо Ильи: — Мне бы хотелось понять, что это значит лично для меня. Типа, я не притворяюсь сознательно, я просто делаю это — и всё. И таким образом получается, что я даже не знаю, какой я на самом деле под всеми этими слоями постоянной маскировки! — Мы узнаем, — твёрдо пообещал ему Илья. — Как ты смотришь на… — он облизнул губы, немного нервничая, предлагая такой вариант, — терапию? Может, она поможет тебе лучше понять себя? Наверняка есть специалисты, которые работают с аутичными людьми. Шейн немного подумал, затем пожал плечами, не поднимая головы: — Наверное?.. — по его голосу было слышно, что доводы его не сильно убедили. — Возможно… — медленно продолжил Илья, — возможно, тебе стоит… м-м-м… — он попытался вспомнить нужное слово на английском, но смог выдать лишь неловкое: — «Пересмотреть» себя? Ну, то есть увидеть свои старые черты в новом свете. Ты не… как ты говорил… глупый робот? Ты умный человек, Шейн, который всего лишь не шибко преуспел в светской болтовне. И это нормально, потому что ты выстраиваешь куда более глубокие связи с теми, с кем действительно жаждешь общаться. Ты вовсе не сломан из-за своей тревожности; ты просто настолько умный, что всегда думаешь на несколько шагов вперёд. Поэтому ты так хорош в хоккее — ты предугадываешь чужие движения. В этом твоя сила. — Ты чересчур оптимистичен, — сухо заметил Шейн. — И я это ценю, но не уверен, что могу так просто поверить словам. Илья пожал плечами, из-за чего голова Шейна подпрыгнула. — Веришь ты или нет — это в любом случае истина. Однажды ты это поймёшь, потому что я буду повторять тебе столько раз, сколько потребуется. Шейн поднял голову и одарил Илью слабым подобием улыбки: — Звучит как угроза, Розанов. — Избиение будет продолжаться, пока боевой дух не поднимется, — ответил Илья с улыбкой, радуясь, что недавно наткнулся на этот мем в ленте в Инстаграме. — И если мне придётся пару раз избить твою маму — что ж, я готов. Потому что с моим мужем всё в полном порядке. — Давай-ка всё-таки не будем избивать мою маму. — Образно говоря, — успокоил его Илья. — Я ограничусь нотациями. Возможно. — Ух, лучше ей ходить и оглядываться, да? — Дэвид её защитит. Шейн фыркнул: — Мой отец не смог бы выбраться даже из бумажного пакета. — Вообще-то он играл в хоккей, — не согласился Илья. — Он должен уметь драться. — Я тоже играю в хоккей, но драться не умею, — возразил Шейн. Что ж, чистейшая правда — пару раз он пытался подраться, когда сильно злился, но в нём просто не было того запала, той искры, что заставляет людей неистово махать кулаками, так что да, все его попытки выглядели действительно крайне потешно. — Тебе и не надо драться, — Илья снова пожал плечами, на этот раз очень драматично. — Для этого у тебя есть я. Я буду драться за тебя, — он немного подумал и добавил: — И если придётся, я буду драться с тобой за тебя. Шейн вздохнул и невинно поцеловал Илью в губы. — Тебе не нужно вести за меня мои битвы. — Это наша битва, — Илья покачал головой. — Понять, какой ты. Сделать счастливым. Внести изменения, если нужно. Мы оба будем за это бороться, — не успел Шейн открыть рот, чтобы возразить, как Илья накрыл его губы ладонью. — Оба. — Илья… — Потому что я люблю тебя. Ты очень милый, — он усмехнулся, — милый… и скучный. Мило-скучный, — он надавил пальцем на кончик носа Шейна, — как очень ленивый котёнок. — О боже, только не начинай называть меня «котёнком», — взмолился Шейн. — Мой котёнок. А что, в этом что-то есть, — невозмутимо сказал Илья. — Я тебя ненавижу. — Нет, не ненавидишь. Ты меня любишь. Очень сильно, — он притянул Шейна в крепкие объятия. — Вижу, ты успокоился. Чувствуешь себя лучше, солнце? Шейн вздохнул. — Немного. Но, наверное, мне всё-таки стоит пойти на терапию. Или хотя бы сходить в один из этих клубов, где выдают биту и разрешают крушить всё вокруг, пока не полегчает. Илья приподнял бровь: — Такое вообще существует? — Да, и, кажется, это называется «комната ярости». Илья ухмыльнулся: — Похоже, я только что нашёл нам забаву для следующего тимбилдинга. — Боже, я создал монстра… — простонал Шейн, закрывая лицо рукой.