Across the Spectrum • Море волнуется РАС

Илья, ноябрь 2022-го Илья не мог нарадоваться, что между выездными матчами у них выдалось две недели отдыха. Безусловно, он любил весь этот кураж в разгар сезона и выездные игры тоже, но это не означало, что во время перерывов он не наслаждался возможностью засыпа́ть в собственной постели и обниматься с собакой. И с мужем, конечно же. Не то чтобы они отказывали себе в таком удовольствии во время поездок, но ни одна гостиничная кровать не могла сравниться с домом. Кроме того, Илья чувствовал, что с каждым годом их совместной жизни становился всё более прилипчивым, и, возможно, ему было бы неловко за такое поведение, если бы не тот факт, что чем активнее он проявлял свою привязанность к Шейну, тем увереннее тот выглядел. Особенно в контексте всей этой истории с диагнозом. В течение последнего года — с тех пор как они впервые получили эту новость — Шейн всё больше замыкался в себе, и порой казалось, что унять его тревогу и хоть как-то уменьшить навалившийся стресс был способен только Илья. Поэтому последний был готов обнимать и поддерживать мужа столько, сколько потребуется. Тем не менее, это не значило, что Илья не переживал. Родители Шейна всегда были опорой для них обоих, но после их двойного свидания на День святого Валентина Шейн от них отдалился. Внутренний долг Ильи подсказывал, что и он должен поступить так же — во-первых, банально из соображений солидарности с мужем, а во-вторых, из-за собственного гнева на Юну и Дэвида за их реакцию. Однако в течение нескольких последних месяцев он незатейливо пытался убедить Шейна поговорить с родителями — снова поднять вопрос и сказать, что теперь у них было официальное подтверждение диагноза. Но каждый раз, когда Илья касался темы, Шейн тут же закрывался — пустое выражение лица, сжатые в тонкую нитку губы, безмолвно застывшая мольба в глазах: «Хватит. Хватит. Хватит». Илья отступал — раз за разом. Но так не могло продолжаться вечно. Он был… ну, сказать напуган будет, наверное, преувеличением, но Илья реально очень переживал по поводу менталки своего мужа. Шейн послушно ходил на терапию и, казалось даже, заделался закадычными друзьями с Хаасом, но, несмотря на это, ничего не указывало, что Шейн смог выбраться из той тьмы, в которую погрузился, когда получил новости о важной части собственной идентичности. Для Ильи, который и сам не так давно барахтался в пучине депрессии, борясь за то, чтобы выжить в те времена, когда всё казалось мрачным и исчезла всякая уверенность в том, зачем ему вообще подниматься по утрам, была невыносима мысль, что человек, которого он любит больше всего на свете, проходил теперь через то же самое. Особенно когда Илья вообще-то мог самую малость облегчить чужую участь. Вот почему в разгар пятницы, пока Шейн сидел с детьми Хейдена, он в одиночку отправился домой к родителям. Обычно они нянчились с детьми вместе — Илья обожал этих маленьких засранцев, — но в этот раз пришлось придумать отговорку, потому что на повестке дня числилось куда более важное дело. Настало время для откровенного разговора по душам — родителям Шейна пора уже было принять новую реальность, в которой теперь существовал их сын. Шейн должен был чувствовать их поддержку, а не осуждение. Хотя бы по той причине, что Илья, как бы ни старался, не мог быть его единственной эмоциональной опорой — это злило, но, увы, было чистейшей правдой. И вот он припарковался на подъездной дорожке у дома Холландеров, но не спешил покидать машину, разглядывая их аккуратный небольшой коттедж. Размерами он всухую проигрывал их дому на озере, но зато находился в пределах Оттавы. Земля здесь была в разы дороже, при этом купили они его на свои собственные сбережения задолго до того, как на горизонте замаячили хоть какие-нибудь доходы от хоккейной карьеры их сына. Получалось, Шейн провёл здесь почти что всю свою сознательную жизнь. Этот дом — впрочем, как и люди, проживавшие в нём, — всегда казался Илье тёплым и уютным, но сегодня единственным, что он ощущал, было сковывающее внутренности напряжение. Сделав глубокий вдох, он подхватил папку с документами и пролистнул несколько: десятки распечатанных материалов о расстройствах аутистического спектра, хотя Илья бы удивился, узнав, что Юна с тех пор не провела собственное расследование. Кроме того, в папке было около десяти страниц его собственных каракулей, посвящённых признакам аутизма непосредственно у Шейна. Сегодня он заставит их понять — хотели они того или нет. Потратив ещё секунд десять на то, чтобы собраться с мыслями, Илья наконец вышел из машины и решительным шагом направился ко входной двери. Он знал, что видеодомофон уже сообщил о нежданном госте хозяевам и что его — стоящего на пороге — было отлично видно на экране, но всё равно нажал на звонок, добавив моменту официоза. — Илья! — распахивая перед ним дверь, воскликнула Юна, удивлённо вскинув брови, и заглянула ему за спину: — Не знала, что вы заедете. Дэвид, мы знали, что мальчики собираются к нам? — крикнула она через плечо вглубь дома. Потом снова посмотрела на Илью и, осознав, что он один, добавила: — Подожди, а где Шейн? Илья одарил её натянутой улыбкой. Она выглядела такой расслабленной, что это даже раздражало — то, как беззаботно она жила, пока её сын боролся с постоянной тревогой, а ведь в последнем была частично и её вина. — Он сегодня занят, так что я пожаловал один. — Ох, — Юна моргнула. — Тогда проходи, мы как раз собирались садиться за стол. Ничего особенного — горячие бутерброды с сыром и томатный суп, — предупредила она извиняющимся тоном, как будто подразумевая, что приготовила бы пир на весь мир, если бы знала, что заглянут гости. Что, справедливости ради, вполне могло соответствовало правде: Юна готовила вкусно и всегда от души. — Звучит очень вкусно, спасибо, — он кивнул всё с той же улыбкой и, когда Юна посторонилась, зашёл в дом. Илья заметил, как она мазнула взглядом по папке у него в руках, когда он проходил мимо. Мама Шейна была сообразительной женщиной, да и Илья не имел привычки заявляться без предупреждения к ним на порог с кипой документов. Интересно, о чём она думала? — Здравствуй, Илья! — подал голос Дэвид из столовой, где уже поставил на стол третью тарелку, миску и салфетку, когда Илья и Юна вошли. — Давно не виделись. Как у тебя дела? — он усмехнулся: — Видели, как вы разделали Тампу во вторник. Шикарная игра и отличные голы у вас обоих. — И три результативные передачи! — добавила Юна, кивая Илье. — Твои вингеры наверняка тобой крайне довольны, — она подошла к плите, снова включила конфорку и начала собирать для него бутерброд, чтобы следом обжарить на сковороде. В этот раз улыбка Ильи была искренней: его товарищи по звену действительно были более чем довольны, игра и правда удалась. Нахлынувшие на него воспоминания о матче вместе с чувством уюта, которое всегда возникало у него на кухне Холландеров, воодушевляли. Он сел на своё обычное место за столом — напротив Дэвида — и положил документы рядом с собой. — Это что? — спросил Дэвид, кивнув на папку. — Очередные бумажки для Юны? — даже спустя несколько месяцев после того, как они подали на гражданство для Ильи, и несмотря на заверения, что это чистая формальность, время от времени всё ещё находились новые бланки, которые должен был заполнить то сам Илья, то его муж, то их родственники. Илья покачал головой, пытаясь решить, стоит ли заводить разговор прямо сейчас или отложить до того, как они поедят, но ни Юна, ни Дэвид не выглядели помирающими с голоду, так что подходящей отмазки, чтобы тянуть время и дальше, у него не было. Поэтому — решено: — Это небольшое исследование. По поводу… — он осёкся, когда Юна поставила перед ним банку колы. — О, спасибо, — Илья открыл её и сделал глоток, смачивая внезапно пересохшее горло. — Исследование? Твоё? — приподняв брови, поддразнил его Дэвид. Все знали, что в их паре отнюдь не Илья отвечает за чтение умных книжек. Он скорее пойдёт в зал или поиграет с Аней, чем будет читать. — Да я и сам себе удивляюсь, — усмехнулся он, — но это правда важно. В этот момент Юна начала раскладывать бутеры по тарелкам, а затем поставила в центр стола кастрюлю. — Прошу к столу, — сказала она, наливая себе томатный суп. И Дэвид, и Илья последовали её примеру, и вскоре столовая наполнилась соответствующими звуками. Однако Илья, съев всего несколько ложек супа, отложил приборы в сторону. Было ощущение, что лучше начать разговор, пока родители Шейна отвлечены чем-то ещё. — Итак, я принёс вам материалы, — медленно начал он, снова кивнув на папку, — про аутизм. Юна и Дэвид замерли, затем переглянулись. — В самом деле? — осторожно сказал Дэвид. — Почему вдруг? — спросила Юна, делая вид, будто не понимает, к чему он клонит. Илья неверяще моргнул, поражённый тем, что у неё хватило смелости задать такой вопрос. — Из-за вашего сына. Юна вздохнула и отложила недоеденный бутерброд на тарелку: — Послушай, Илья, мы тоже кое-что почитали. И я всё ещё не слишком уверена в том, что… Он резким движением открыл папку, вытащил верхний листок и шлёпнул его на стол. — Ну тогда вам будет полезно взглянуть. Юна безропотно опустила взгляд на выписку. Илья наизусть знал то, что она видела перед собой сейчас: краткое заключение специалиста после проведённого нейропсихологического обследования, где жёлтым по белому было выделено несколько фраз: «присутствуют симптомы, относящиеся к аутистическому спектру» и «подтверждение наличия аутизма у субъекта». Юна сделала медленный вдох. — Это что? — Официальное заключение нейропсихолога, — ответил Илья резким тоном. — Шейн находится в спектре. Теперь у нас есть официальное подтверждение. Дэвид задумчиво поджал губы. — Ну, не сказать, конечно, что новость шокирует, — произнёс он, бросив взгляд на жену. — Когда мы читали, мы заметили, что некоторые привычки Шейна совпадают с признаками, приписываемыми людям с РАС. Илья долгую секунду сверлил его взглядом: — Так вы осознавали? — Ну… — начала Юна. — Мы не знаем… не знали точно. Шейн лишь говорил, что, возможно, это так. Мы впервые слышим, что у него есть официально поставленный диагноз, — по голосу было понятно, что она не слишком-то довольна этим фактом и не понимала, стоит ли обижаться на то, что от неё скрыли такую информацию. — Да, — коротко сказал Илья, — потому что — если вы вдруг не заметили — Шейн больше ни словом не обмолвился на эту тему после того, как вы заявили, что он никак не может быть человеком с «ограниченными возможностями», — последние слова он произнёс, не скрывая своего презрения, ясно давая понять, что именно думает об их реакции за февральским ужином. — И на то есть причина. Ему… неловко. И больно. Из-за вас. — Больно? — Юна удивленно распахнула глаза. — Но почему? Я считала, что, если он и правда аутичен, ему должно быть приятно услышать, что его отличия не так уж и бросаются в глаза. Боже, как хорошо, что он решил приехать к ним один. Если бы здесь сейчас находился Шейн, он бы после такого либо замкнулся в себе ещё больше, либо просто сбежал бы. — Юна, — отчеканил Илья, — аутизм — это не недостаток. И не повод для стыда. И не то, что следует скрывать кому бы то ни было. — Нет-нет! — испугалась она. — Я не имела в виду, что ему должно быть неловко, вовсе нет. Я просто… он ведь так хорошо справляется… — она беспомощно пожала плечами. — Даже если у него и есть эта… особенность, он отлично справляется. Это то, чем стоило бы гордиться. Илья не понял, похвала ли это или лишь очередное проявление невежества, но времени и желания разбираться у него сейчас не было. — Вы помните, что вы рассказали о его детских годах в тот день? — Конечно, — ответил Дэвид. — Мы сказали, что никогда не считали его странным, хотя он был одержим хоккеем и предпочитал играть в одиночестве. И… а, ты про это… — тут-то его наконец осенило, и он перевёл взгляд на жену: — Мы сказали, что решили не проводить обследование, когда он учился в детском саду. Он… он из-за этого так расстроился? Илья вздохнул, подбирая слова, чтобы донести мысль так, чтобы она не звучала как нападка. — Аутизм окрашивает другими цветами всю жизнь человека, — медленно начал он, — с детства и до самой смерти. Если его выявляют в детстве, ребёнок может вырасти, выработав определённые… — он на секунду растерянно запнулся, забыв нужное выражение, — копинг-стратегии! — наконец-то сообразил Илья. — Они могут расти, не только подстраиваясь под мир вокруг или подстраивая мир под себя, но и постепенно научаясь быть самими собой. Шейн… такой возможности оказался лишён. И Дэвид, и Юна смотрели на Илью не отрываясь, тихий ужас плескался на дне их глаз. Он продолжил: — Он вырос, уверовав в то, что он странный, неприятный в общении человек. Считая, что недостаточно старается, раз ему не даются с такой же лёгкостью, как остальным, многие базовые вещи. Поддержать разговор. Установить зрительный контакт. Изменить своим привычкам. Для Шейна всё это — из разряда фантастики, но от него постоянно требовали подстраиваться под других. Потому что вы не знали — и он тоже не знал. — Значит, он… — начала Юна, но Илья покачал головой и выставил руку, останавливая её. — Так происходит со многими аутичными людьми, — продолжил он. — Не все родители распознают симптомы, многие дети остаются без должного внимания, узнавая о своей ситуации лишь во взрослом возрасте — спустя много-много лет внутренней борьбы. За это он бы вас простил. Но ему трудно простить вас за то, что вы могли бы узнать. Такая возможность была, но вы ей не воспользовались. — Илья… — выдохнул Дэвид. — Мы не осознавали… да, мы думали… но он же был таким способным. Илья решительно кивнул — потому что да, его муж был одним из самых способных людей среди всех, с кем ему довелось столкнуться в этой жизни. — Он способный. Очень. Но это не значит, что ему не трудно. И он очень хотел бы расти, зная, что многие трудности, с которыми он сталкивался, — не его личная слабость. Что он не был слабым. Он увидел, как по щеке Юны скатилась слеза. — Он никогда не был слабым. Ни единого дня в своей жизни, — тихо сказала она, её голос звучал так же глухо, как у мужа, но каким-то образом она умудрялась выдерживать ровную интонацию. Что ж, раз они были настроены таким принимающим образом, Илье стоило продолжить. — А потом, когда он наконец осознал — в тридцать лет — и пришёл к вам поговорить… — он вздохнул, — вы ему не поверили. Сказали, что уж он-то не может быть аутичен. Юна, ты произнесла словосочетание «человек с ограниченными возможностями здоровья» как что-то, чем Шейну быть не дозволяется. Как будто это что-то плохое. — Это не!.. Настало время для смертельного удара. Он знал, что люди, сидевшие напротив, искренне любили своего сына и никогда бы не причинили ему боль намеренно. Равно как знал и то, что им будет невыносимо понимать, что в конце концов именно они-то и ранили Шейна. — Вы очень его обидели. Ему больно от осознания, что вы недостаточно заботились о нём — ни в качестве ребёнка, ни в статусе взрослого, — чтобы услышать и принять во внимание его опыт. — Мой мальчик… — прошептала Юна, более не сдерживая слёз, — страдает… — дрожащими пальцами она вытянула салфетку и вытерла левый глаз, оставив протяжный след от потёкшей туши. — Теперь он не чувствует, что может говорить с вами об этом, — подытожил Илья. — Потому что вы не поверили ему, когда он попытался. А я… — он прикусил губу, не зная, стоит ли это озвучивать, — я очень беспокоюсь за него. Вы всю жизнь были для него незыблемой опорой. За исключением ориентации, он знал, что мог обратиться к вам с любой просьбой или проблемой. А теперь он чувствует себя лишённым этой опоры, будто больше нет под ногами твёрдой почвы. Нет фундамента. В полной растерянности. Он… Мне кажется, он в депрессии — не только из-за диагноза, но и из-за того, что лишился вашей поддержки. Я очень за него переживаю. Потому что знаю, что такое депрессия, и не хочу, чтобы ему пришлось проходить через нечто похожее. — Боже мой, — сказал Дэвид, прикрыв рот рукой, отчего слова прозвучали совсем глухо. — Ты… ты думаешь… это может быть опасно? Илье понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что имелось в виду, и он кивнул, стараясь звучать уверенно: — Я не думаю, что он причинит себе вред. Но депрессия, когда ты барахтаешься во тьме собственного разума, — не то место, в котором стоит задерживаться надолго. Я стараюсь дать ему столько света, сколько могу, но я не способен заменить ему родителей. — Ему нужны мы, — с решительным видом сказала Юна, выпрямившись и положив перед собой руки на стол, — все мы. — Именно, — кивнул Илья. — Шейн… — начала она, но замолчала, покачав головой, и попробовала снова: — Он сильно на нас злится? В смысле… будет ли он вообще говорить с нами? Об этом? Илья вздохнул. — Не знаю. У него очень… избегающее поведение. Ваш разговор оставил горький осадок, и он не хочет вновь почувствовать то же самое. Сам он эту тему поднимать точно не будет. Дэвид понимающе кивнул. — Тогда, возможно, нам стоит самим завести разговор об этом, — он замолчал, потянувшись через стол к забытой всеми папке. — Но сначала нам надо побольше узнать об этом, потому что, дорогая, — добавил он, взглянув на жену, — мы не можем совершить ту же ошибку снова. — Не можем, — согласилась с ним Юна, — конечно, нет, — она окинула взглядом стол и неловко усмехнулась. — Еда совсем остыла. Кажется, наша с Дэвидом глупость стоила нам обеда. Прости нас, Илья. Сейчас всё будет, — не дожидаясь ответа, она подорвалась с места и начала собирать тарелки, чтобы разогреть бутерброды в микроволновке. — Конечно, они уже не будут такими хрустящими, но… Похоже, обсуждение ситуации с Шейном подходило к концу. Ну, всё прошло не так уж и плохо. — Может… мне лучше уйти? — предложил Илья, не зная, что ему тут делать, когда цель визита была успешно достигнута. — Нет! — тут же запротестовал Дэвид. — Пожалуйста, оставайся. Мы задолжали тебе обед. — Гораздо больше, чем просто обед, — добавила Юна, всё ещё стоя у микроволновки спиной к ним. Даже не видя её лица, Илья понял, когда она снова вытерла глаза. — Я просто… — она вернулась к столу и поставила перед ним тарелку. — Я… мы… не понимали, Илья. И я знаю, нет оправдания тому, как сильно мы обидели Шейна. Но я обещаю, мы прочитаем всё, что ты принёс. Просто… Пойми, что мне очень трудно думать о моём мальчике как о человеке, с которым что-то не так. Он ведь такой идеальный. — Ну, — Илья с задумчивым видом откусил бутер, прожевал и проглотил, — он и сейчас идеальный. И с ним всё так. Вы поймёте, когда почитаете распечатки. Аутизм — никакой не дефект, это просто другой способ мышления и существования. И уж тем более не ошибка — ни ваша как родителей, ни его как человека. Это просто… есть. Такой вот он человек. Мы все любили его до этих пор, и следует помнить, что он всё тот же Шейн. И тот факт, что теперь у нас есть некий термин, объясняющий некоторые его особенности, ничего не меняет, так ведь? Дэвид прочистил горло, растрогавшись: — Нет. Не меняет. Вообще ничего. Юна поставила на стол последнюю тарелку и снова села. — Но зато поможет нам понять Шейна. Предоставит больше всяких лазеек. — Да! — от переполнившего его энтузиазма Илья даже хлопнул ладонью по столу. — Да, поймите его. Пожалуйста. — Боже, — дрожащим голосом сказала Юна, опуская голову и закрывая лицо руками, — я по твоему голосу слышу, как сильно ты за него волнуешься. Ты тоже вправе злиться на нас — мы расстроили Шейна и заставили тебя переживать. Я так благодарна тебе, что ты не махнул на нас рукой, а пришёл поговорить. Настал черёд Ильи удивляться: — Мы бы в жизни так не поступили. Вы же его семья! Вы… вы и моя семья тоже. Моя единственная семья. Да, вы совершили ошибку. Большую, если уж на то пошло. Но теперь, когда вы осознали, где именно ошиблись, можно наконец стать на путь исправления. Дэвид кивнул, с мрачным видом уставившись в свою тарелку. — Именно этого мы хотим, — потом он поднял взгляд на Илью. — Вопрос лишь… как? Илья вздохнул. — Поговорите с ним. Позвоните и скажите: «Привет, сын, мы тут почитали на досуге и хотели бы поговорить с тобой об аутизме. Мы верим тебе, и нам очень жаль, что мы так отреагировали в прошлый раз». И обнимите его при следующей встрече. Крепко, — он слегка усмехнулся, широко раскинув руки, изображая медвежьи объятия. — Ему не понравится, но сопротивляться не будет, потому что, даже если он и будет потом нудеть, для него это очень важно. — Хорошо, — снова кивнул Дэвид, — с этим мы справимся. — Но ещё, — добавил Илья, выставив перед собой палец, привлекая внимание, — вы должны и дальше держать данное ему обещание: выслушать и поверить; подстроиться; понять; поддержать. — Боже, — сказала Юна, всё ещё закрывая лицо руками, отчего слова были едва различимы: — Ты — лучшее, что случалось с Шейном, Илья. Я просто… — она вздохнула, — я так рада, что у него есть ты. Стало неловко, что внимание вдруг переключилось на него, и Илья скривился: — Ну… я бы сделал это для любого товарища по команде, — сказал он таким тоном, словно в его действиях не было ничего выдающегося. Получилось не слишком убедительно, потому что, честно сказать, он и сам едва сдерживал слёзы от того, насколько этот обед превзошёл любые его ожидания. Юна подняла голову и с самым серьёзным видом посмотрела на него: — Не отпирайся, Илья. Просто прими нашу благодарность. Твоё состояние так же важно, как и состояние Шейна, и то, как сильно ты переживаешь, видно невооружённым глазом. Так что, получается, мы обидели не одного сына, а обоих. И мне понадобится время, чтобы простить себя. Дэвид протянул руку и сжал ладонь жены в своей. — Мы постараемся заслужить ваше прощение, а потом, может быть, и сами сможем себя простить, — он сглотнул, кивнул сам себе. — Теперь давайте уже доедать. А потом, Илья, может быть… ты захочешь остаться и посмотреть нарезки из вашей последней игры? Обожаю твои комментарии, они в разы смешнее, чем в официальной трансляции. — Это потому, — Илья ухмыльнулся, — что я точно знаю, кто из игроков делает глупые ошибки — или просто по жизни глуповат — и рассказываю вам, — он взглянул на часы. — Шейн у Пайков до семи вечера, пока те на родительском собрании. Какая нелепица — устраивать собрание и заставлять родителей искать, с кем оставить детей. Но, впрочем, канадские школы… — он закатил глаза, — хотя бы не такие строгие, как российские, — школы в России не были совсем уж дерьмом, но Илье нравилось поддразнивать канадцев россказнями о том, как у них тут всё лучше устроено. Дэвид рассмеялся, поднялся из-за стола и, проходя мимо, похлопал Илью по плечу: — Да-да, мы все знаем, что ты думаешь на этот счёт. Давай-ка уберём со стола, а потом посмотрим, не выложили ли уже записи вашей игры. Илья кивнул, взял их тарелки и пошёл к посудомоечной посуде: — Могу составить вам компанию часов до пяти. Юна вдруг бросила свои дела, подошла к Илье и крепко обняла, уткнувшись носом ему в плечо. — Спасибо. Правда, — прошептала она. — Я тебя люблю. Илья судорожно сглотнул, всё ещё сжимая тарелки в руках. Это был не первый раз, когда родители Шейна говорили, что любят его, но каждый раз это было сродни божественному откровению. До того как в его жизни появился Шейн и остальные Холландеры, Илья долгое время не слышал этих слов в свой адрес. Боже, как же ему сейчас хотелось, чтобы его мама тоже могла познакомиться с этими людьми.