Across the Spectrum • Море волнуется РАС

Шейн, Рождество 2022-го Когда они с Ильёй и Аней на заднем сиденье ехали по направлению к дому родителей, Шейн всё ещё мучился от похмелья. Да, он немного махнул лишнего на вчерашней рождественской вечеринке у Хейдена в попытке отвлечься от мыслей о том, что на целую неделю он будет лишён хоккея, так удачно справлявшегося с его навязчивыми мыслями. Ни похмелье, ни тягостное предчувствие очередного неловкого праздника с родителями, где они снова будут избегать темы его ментального здоровья, отнюдь не способствовали радужному настроению. Илья, будучи за рулём, то и дело бросал на него встревоженные взгляды, но Шейн в ответ лишь качал головой. Беседовать не хотелось — разговорами тут не поможешь. — Солнышко, расслабься, — попросил Илья, заезжая во двор, — всё пройдёт хорошо. Шейн уставился в окно и закатил глаза. Его муж неожиданным образом превратился в задорного оптимиста, то и дело повторявшего: всё наладится, люди его поддержат, Шейн разберётся со своей новой реальностью, а они — будут жить долго и счастливо. Даже появились намёки, якобы Шейну стоит снова поговорить с родителями. Нет уж, спасибо. Шейн молчал, пока они выходили из машины, пристёгивали поводок к ошейнику и поднимались на крыльцо. Он справится. На их семейных встречах все всегда держались крайне вежливо, и, если Шейну удавалось выкинуть из головы все тревожные мысли, он мог вполне неплохо провести время с родителями. В конце концов, он их любил и знал, что они любят его. Им просто надо было держаться подальше от неловких тем. — Мальчики! — воскликнула Юна, широко улыбаясь и распахнув перед ними дверь, прежде чем Илья успел постучать. — О, вы и Аню привели! — она опустилась на колени и начала наглаживать собаку, болтая всякие телячьи нежности. — Мы тоже рады встрече, Юна, — сухо сказал Илья примерно через тридцать секунд полного их игнора в пользу питомицы. — Ну ладно, — его одарили бессовестной улыбкой, — думаю, ты тоже можешь зайти, — затем взгляд Юны переместился на Шейна, и выражение лица стало более сдержанным: — Привет, милый. Шейн не смог понять, была ли её сдержанность свидетельством некой осторожности или просто следствием отсутствия всякого энтузиазма, поэтому выбрал самый безопасный вариант — кивнул в ответ и сказал: — Привет, мам. Спасибо, что позвали. Юна удивлённо распахнула глаза: — Шейн, тебе здесь всегда рады. Ты ведь знаешь, правда? — в её голосе слышалась почти что мольба, и он не знал, как дóлжно реагировать. — Дай им уже зайти в дом, Юна, — сказал Дэвид из-за её плеча, мягко отстраняя её от двери. — На улице холодрыга, — он кивнул Шейну: — С Рождеством, сын. Илья. — С наступающим Новым годом, — кивнул Илья, пока они заходили внутрь вслед за родителями Шейна. Шейн знал, что это было пожелание хорошего нового года; по словам Ильи, католическое Рождество в России отмечали нечасто, и хотя теперь он праздновал его ради Шейна, всё равно отдавал предпочтение таким пожеланиям, что были важны для него самого. Дэвид проводил их к дивану в гостиной, Юна шла следом. — Что будете пить? — спросила она ещё до того, как они успели сесть, сцепив руки перед собой. — Есть глинтвейн, красное и белое вино, пиво, и, конечно, есть кола и имбирный эль. Или, может быть, вы хотите кофе? Чаю? — Мам, — прервал её Шейн, когда она начала тараторить, перечисляя всё подряд. — Расслабься, — он решил проигнорировать иронию момента, что подобный совет происходил от него. — Я буду глинтвейн. Илья? — Мне просто колу, пожалуйста, — пожал тот плечами. Юна тут же быстро кивнула, развернулась и исчезла. Шейн несколько секунд смотрел ей вслед, затем перевёл взгляд на отца: — Что происходит, пап? — он не особо хорошо разбирался в социальном театре, но всю жизнь учился читать своих родителей, и сейчас было ясно: его мама была встревожена. Очевидно, что-то заставляло её нервничать. Дэвид потупил взгляд: — М-м… ну… — Пап? — снова подначил его Шейн, так и не дождавшись вразумительного продолжения. — Отлично вы сыграли на днях, — сказал Дэвид, уходя от ответа. — Конечно, мы смотрели и так вопили на телевизор, когда судья самым несправедливым образом отправил Илью на скамейку штрафников, — он явно собирался продолжать в том же духе, но в этот момент Юна вернулась в комнату с подносом в руках. — Ну вот, — бодрым голосом объявила она и принялась раздавать напитки. Шейну досталась кружка глинтвейна, Илье — банка газировки, а родители обзавелись бокалами с вином. Юна устроилась на диване рядом с Дэвидом, и тот, не глядя, взял её за свободную руку. — Ты уже начал? — спросила Юна шёпотом, но Шейн всё равно услышал каждое слово достаточно отчётливо. — Начал что, мам? — резко спросил он, в голосе прорезались рычащие нотки. Если они собирались устроить ему какую-то западню… он был совсем не в настроении. — Мы не можем просто мирно поужинать и потом разойтись по домам? Юна прикусила губу, затем сделала большой глоток вина: — Ну… нет, милый, так не пойдёт, — сказала она, опуская бокал. — То есть да, мы хотим поужинать с тобой. Но нам также нужно с тобой поговорить. Плохо дело. Мозг Шейна мгновенно принялся перебирать варианты, чтó она могла иметь в виду. Один из брендов разорвал с ним контракт? Родители разводятся? Кто-то из них болен? Они хотят, чтобы он завязал с хоккеем? Ладно, с последним он, наверное, переборщил, но когда кто-то начинал беседу со слов «нам нужно поговорить», дальнейшие мысли контролировать было решительно невозможно. Он придвинулся ближе к Илье, и тот обнял его за плечи, успокаивающе прижал к себе и чмокнул в висок — губы у него были слегка липкими из-за сладкой газировки. — Просто выслушай их, любимый, — попросил Илья. А затем, повернувшись к Юне, добавил уже куда менее мягко: — Давайте уже к делу. Так вы его только нервируете почём зря. — Я-я… — запнулась Юна. — Прости, Шейн. Просто… мы хотели поговорить о твоём… э-э… твоём диагнозе. Об аутизме. Шейн мгновенно выпрямился и уже порывался встать, когда Илья удержал его, потянув за плечи обратно. — Нет. Нет, я не хочу ничего обсуждать, — отрезал он, покачав головой. — Сегодня Рождество. Мне не надо, чтобы вы провели этот день, объясняя, что со мной не так. — Шейн… — произнесла Юна, широко раскрыв глаза и едва сдерживая слёзы. — Нет, — он отчаянно замотал головой и снова попытался подняться. — Нет. Тогда рука Ильи скользнула выше и сжала его затылок — он давно понял, что это помогает мгновенно усмирить у Шейна паническую реакцию. — Сядь, — тихо приказал он. Шейн судорожно сглотнул и снова опустился на диван, устраивая затылок в лодочке крупной ладони Ильи. Сделал вдох, потом ещё один. Снова сглотнул. Кивнул резко: — Ладно. Свободная рука его матери сжалась в кулак у неё на коленях, затем расслабилась. — Я… я совсем не знаю, с чего нам начать, — медленно сказала она. — Наверное, лучше всего — с того, что мы с твоим отцом должны перед тобой извиниться. Шейн непонимающе моргнул: — Чего? — Когда ты попытался рассказать нам о своём… м-м-м… своём опыте, — продолжила Юна и тут же взяла паузу, чтобы прочистить горло, — мы тебя не услышали. И вдобавок я сказала кое-что, что сейчас мне кажется… довольно неприемлемым. Неправильным. Я не хотела… — поспешно добавила она, не давая никому шанса вклиниться в её речь. — Я даже не понимала, как могли прозвучать мои слова. Мне казалось, я задаю просто… безобидные вопросы. Но это не так. Поэтому я хочу извиниться. У Шейна буквально отвисла челюсть — сказанное мамой было последним, что он вообще ожидал услышать после такого начала. Он-то готовился к очередному «ты не можешь быть аутичным» и «у меня не может быть сына с ограниченными возможностями», а вместо этого получил… нечто очень похожее на искреннее раскаяние. — Мам… — выдавил он, но остановился, не зная, что сказать дальше. — Я тоже должен перед тобой извиниться, — подключился Дэвид, когда стало ясно, что Шейн не собирается продолжать. — Я тоже противился этой идее, пусть и не так сильно, как твоя мама, но зачем-то заговорил о твоей карьере вместо твоего благополучия, — он поджал губы и покачал головой. — Для нас с твоей мамой нет ничего важнее твоего благополучия, Шейн. Твоего счастья и здоровья. — Но вы же сказали… — Мы много чего тогда наговорили, — перебил его Дэвид, устало кивнув. — И бóльшая часть сказанного была неприемлемой. В лучшем случае — свидетельством нашего невежества. Но мы… мы много изучали данный вопрос с тех пор. Особенно после того, как Илья нас расчихвостил. Илья что? Шейн напрягся и медленно развернулся к мужу. Тот сидел, нахмурившись, явно погружённый в собственные мысли, и, вопреки ожиданиям Шейна, вовсе не выглядел виноватым. Через секунду стало ясно почему: — Что такое «расчихвостил»? — не скрывая недоумения в голосе, спросил Илья. Это разрядило напряжённую, заледеневшую атмосферу, царившую между ними, и все неловко рассмеялись, кроме Ильи, который всё ещё выглядел растерянным: — Нет, серьёзно, что это должно означать? — Это значит, что ты нас отчитывал, — объяснила Юна, — и говорил, как мы неправы и что причиняем Шейну боль. — А-а-а, вот оно что, — Илья кивнул. — Да, именно этим я и занимался. Шейн не мог решить, злится он или нет из-за того, что Илья за его спиной разговаривал с родителями о нём. — Зачем? — наконец протолкнул он мучивший его вопрос сквозь сжавшееся в спазме горло. — Потому что мы причинили тебе боль, — просто сказала Юна. — А Илья такого не терпит. Никогда не терпел. — Никто не посмеет причинить боль моему любовнику, — самодовольно подтвердил Илья, и Шейн знал, что тому прекрасно было известно, как он относится к этому слову, — и специально выбрал именно его. — Чёрт возьми, Илья, — простонал он, закрывая лицо руками, чтобы скрыть слабую улыбку, — будь серьёзнее. Илья взял его за руки, убирая их от лица, и наклонился вперёд, чтобы встретиться с ним взглядом — теперь выражение его лица было серьёзным: — Я абсолютно серьёзен, когда речь идёт о том, чтобы никто не смел причинять тебе боль. Включая твоих родителей. Так что да, я пошёл и поговорил с ними. Притащил им материалы в качестве пищи для размышлений. Сказал, что нужно стать лучше. Ради тебя. — И мы всё прочитали, — подхватил Дэвид, — и много думали о том, чтó мы тебе говорили и как это могло прозвучать для тебя, независимо от того, что мы сами имели в виду. И… — он глотнул вина и секунду подержал его во рту, не глотая, словно подбирая слова, — теперь мы это видим. Видим, как трудно тебе было. И всё ещё трудно. И мы кое-что узнали о том, что, возможно, тебе не пришлось бы так тяжко, если бы мы вмешались, когда ты был ребёнком, — он глубоко вздохнул. — Илья сказал, что ты чувствуешь себя слабаком и неудачником, когда что-то даётся тебе сложнее, чем среднестатистическому человеку. — А ты не слабак и не неудачник, — не терпящим возражений тоном отрезала Юна. — Ты невероятно сильный. Ты добиваешься успеха во всём, чем решаешь заняться. Даже в том, как скрываешь, насколько тебе тяжело, — она горько вздохнула. — Поэтому мы ничего не замечали. К сожалению. Но, Шейн, мальчик мой… ты вовсе не неудачник. Ты не слабый. Ты мой герой. «Это уже слишком», — подумал Шейн и скривился. — Это не… — Не спорь, — перебила она его, — ты — герой. И у меня есть все основания так тебя называть. Посмотри на себя, на всё, чего ты достиг! — она широко махнула рукой в его сторону. — Ты потрясающий. И я… мы все… так сильно тебя любим, — она всхлипнула и смахнула слезу. — И мне больно от того, что мы не смогли должным образом показать тебе свою любовь. Что заставили сомневаться в нас. — Мам… Она лишь покачала головой, уткнувшись лицом в плечо мужа. — Прости, — хрипло сказала она. — Дай мне… немного прийти в себя. Речь не обо мне, я понимаю… — Мам! — мир вокруг ошалело крутился, но Шейну не нравилось, как его мама себя принижала. — Ты можешь сказать, что чувствуешь. Всё нормально. Юна подняла голову, прикусила губу, отдала мужу бокал и встала, чтобы подойти к Шейну и Илье. Она опустилась на колени перед ними и крепко сжала ладонь Шейна в своих: — Я так люблю тебя, Шейн, — её глаза были полны искренности. Он не смог выдержать пронзительного взгляда и стал блуждать глазами по комнате, пока не зацепился за паутину в углу потолка. — Я знаю, мам, — сказал он, гипнотизируя свою находку. — Я тоже тебя люблю. Юна снова всхлипнула, и краем глаза он увидел, как она кивнула: — Тогда скажи нам, чем мы можем тебе помочь. Если тебе вообще нужна какая-то помощь от нас. Бог знает, ты столько времени справлялся сам, так что, может, мы безнадёжно опоздали со своим предложением. Теперь пришла очередь Шейна всхлипнуть, потому что внезапно его осенило: родители наконец услышали его. Извинились. Предложили поддержку. Ситуация чем-то напоминала его каминг-аут. Как и тогда, по венам разлилось долгожданное облегчение, что отныне он может наконец рассчитывать на их поддержку. — Мне просто нужно, чтобы вы меня слушали, — сказал он дрожащим голосом. — Когда я рассказываю. Когда вы мне нужны. Когда мне необходима… помощь. — Всё что угодно, — сказал Дэвид, отставляя оба бокала и опускаясь на колени рядом с женой. — Просто скажи нам, что тебе требуется. Мы всегда будем рядом. — В разумных пределах, — вмешался Илья, и в его голосе прозвучало нечто недоброе. — Он не ребёнок, и обращаться с ним надо как со взрослым человеком. Родители энергично закивали: — Да, конечно, — согласилась Юна. — Просто говори, что тебе нужно. И… мы правда читали. Илья также рассказал нам кое-что о тех аутистических чертах, что подмечает сам в твоём поведении. Так что надеюсь, мы вскоре тоже сможем распознавать такие вещи, и тебе, возможно, даже не придётся нас ни о чём просить. — Ты ведь не умеешь обращаться за помощью, — добавил Дэвид, и хотя это могло прозвучать как упрёк, на деле его голос был полон отеческой нежности. — Может быть, потому что ты никогда не думал, что можешь на неё рассчитывать. И это всецело наша вина. Шейн провёл пальцами по губам, задумавшись. — Не думаю, что следует сваливать всю вину только на вас. Я… тут есть… — он замялся, но в итоге решил сказать прямо: — Мой терапевт считает, что тот факт, что я не могу быть хорош во всём, вызывает у меня сильное чувство стыда, и что я целенаправленно скрываю, когда мне действительно требуется сторонняя помощь, потому что предполагаю, что не только не получу её, но и что мне будет больно даже заикнуться об этом. Но я правда не думаю, что вы как-то в этом виноваты. Вы никогда не давали мне никакого повода сомневаться в том, что пойдёте мне навстречу, если мне что-то понадобится от вас. Думаю… — он снова вздохнул и покачал головой, ощущая себя так, будто нужно было раздеться, стоя на сцене перед полным залом. — Ну же, скажи им, — тихо сказал Илья, снова легонько надавив пальцами ему на затылок. — Я… м-м… — продолжил он с запинкой, — вместе с аутизмом мне также поставили тревожное расстройство. Оказывается, они довольно часто идут рука об руку. Видимо, я из тех, кому повезло, — попытался он пошутить, но никто не засмеялся. Какая непростая публика. — В общем, да… я, ну, беспокоюсь. Обо всём подряд. Даже о том, что не особо реально или что нормального человека не шибко-то волновало бы. Типа как вот о том, чтобы попросить о помощи. Илья фыркнул, когда услышал слово «нормальный», и Шейн бросил на него взгляд. — Что? — возмутился Илья. — Ты знаешь, как я отношусь к этому слову. Ты такой же нормальный, как и все прочие люди. Мы все странные по-своему. — Трудно с этим не согласиться, — сказал Дэвид. — Твоя мама постоянно называет меня чудаком, и она не так уж и неправа. — Я вообще-то, — вставила Юна, бросив взгляд на мужа, — начинаю думать, что вся эта история с аутизмом, возможно, досталась тебе от отца. Это застало Шейна врасплох, и он несколько секунд просто смотрел на родителей. — Чего? — наконец выдавил он. Дэвид пожал плечами: — Ну, знаешь ли, некоторые твои привычки — это и мои привычки тоже. Так что, когда мы начали читать… пришлось задуматься. Оказывается, у аутизма есть генетический аспект. Но, в общем-то, я вполне неплохо дожил до своих шестидесяти трёх, так что, наверное, всё не так уж плачевно. — Пап… — медленно сказал Шейн, пытаясь перебрать в голове воспоминания об отце, скопившиеся за всю жизнь, — то, что ты «справился», не значит, что тебе было так же легко, как всем остальным. — Ну, то же самое можно сказать и о тебе, — заметила Юна, выразительно подняв брови. — Ты бы хотел, чтобы твоему отцу было стыдно, если бы он тоже оказался в спектре? — Нет! — тут же выпалил Шейн. Его отец был лучшим мужчиной в мире. Ну, сразу после Ильи. Настоящий пример для подражания — и не только в чём-то одном. — Тогда почему ты сам выбираешь стыдиться? — добавил Илья, словно подхватывая мысль Юны. Шейн очень надеялся, что не спланировали эту атаку заранее. Он застонал и всплеснул руками. — Я и не говорил, что в этом есть хоть какой-то смысл. Такова суть патологической тревожности: всякая логика просто отсутствует. Если бы она была, это стало бы просто… обычной реакцией. — Ну, с этим мы тоже разберёмся, — протянул Илья и наклонился, чтобы поцеловать Шейна в щёку, — может быть, медикаментозно. — Нет, — сразу же отрезал Шейн. — Большинство препаратов против тревожности закроют мне путь на лёд, — да, он уже изучал этот вопрос после нескольких разговоров с Хаасом. Большинство эффективных лекарств, особенно от острых симптомов тревоги, относились к допингу, потому что могли влиять на координацию и, например, уменьшить тремор рук. Хаас принимал один из немногих разрешённых препаратов, но уже признавался Шейну, что не уверен в его эффективности и хотел бы перейти на более сильные. — Ох, — задумчиво сказала Юна, — я знала, что у них строгие правила насчёт лекарств для игроков, но… чтобы так? — Да. — Чёрт, — выдохнула она. — И что нам делать? Шейн коротко рассмеялся. Это был настолько в духе его мамы: чуть какая проблема — сразу готова лезть на баррикады. — Нам — ничего. А вот мне — надо продолжать ходить на терапию и развивать копинг-стратегии. — Терапия, безусловно, не панацея, — добавил Илья, — но Шейн говорит, что сессии с психологом помогают ему выправить извилины. — Я сказал «распутать», — рассеянно поправил Шейн. — Меня уже ничто «выправить» не сможет. Юна хихикнула, но тут же спохватилась, в ужасе прикрыв рот рукой: — Боже мой, Шейн! — укоризненно воскликнула она. — Так это правда, горбатого могила исправит, — вполне резонно добавил он. — Всем прекрасно известно, что я далёк от правильности, да и присутствующие здесь в курсе, что я пытался, но ничего путного из этого не вышло. Лицо мамы вдруг помрачнело, и Шейн не понял почему. — Что не так? — настороженно спросил он. — Просто… — Юна наморщила нос, — мне неприятно думать, что ты заставлял себя быть тем, кем не являешься. Роуз, конечно, расчудесная, но мне бы хотелось знать. Мне жаль, что ты не мог нам ничего сказать. В тот момент. Как они вообще дошли до обсуждения Роуз? Шейн немного растерялся и беспомощно посмотрел на мужа. Шейн помогал Илье, когда тот не совсем понимал по-английски; Илья помогал Шейну, когда он не совсем понимал людей. Так и жили, собственно. Илья мягко скользнул пальцами по волосам Шейна и объяснил: — Юна говорит, что ей грустно, что тебе пришлось встречаться с Роуз, хотя тебе было некомфортно, только потому, что ты не знал, что можешь безопасно сказать родителям, что ты гей. — А, это, — он на секунду задумался, — ну, зато я приобрёл в лице Роуз прекрасного друга. Всё нормально, — это был непростой период в его жизни, но он давно с этим смирился — в отличие от его матери, по всей видимости. Юна покачала головой с удивлением: — Ты такой сильный. — Уж точно сильнее нас обоих, — согласился Дэвид и усмехнулся: — Хотя бы потому, что у тебя не будут болеть колени от каких-то жалких пяти минут на полу, — он медленно поднялся, и его колени громко хрустнули в подтверждение. — Ой. Илья рассмеялся: — Хоккей вовсе не учит не чувствовать боль. Он учит спокойнее её терпеть, — и следом помрачнел: — И возможно, это касается не только больных коленей, — он развернулся к Шейну: — Больше ты не будешь молча терпеть боль, — сказал он. — Ты будешь говорить. — Илья, — хотел было Шейн возразить ему, уже представляя, как сообщает тренеру, что не может играть из-за боли в бедре, а тот смеётся ему в лицо. Илья поднял руку, не позволяя продолжить: — Это метафора. Давай договоримся, что отныне ты будешь говорить обо всех тревогах, одолевающих твою светлую голову. По крайней мере мне. И родителям. Мы заслуживаем знать. Что ж, так звучало менее абсурдно. — Я… постараюсь, — согласился он, пока не в силах осознанно пообещать, что будет полностью откровенным. — Уж постарайся как следует, — мягко настояла Юна. — Столько всего нужно наверстать. Просто позволь нам быть рядом. — Я не… — начал Шейн, но противный писк с кухни перебил его и заставил вздрогнуть. Он резко закрыл уши руками и скривился. Аня громко залаяла у его ног, только усиливая раздражение. — Хлеб! — ахнула Юна. Она вскочила на ноги и пулей выбежала из комнаты. Через несколько секунд из кухни повалил дым, но пронзительный звук не думал прекращаться. Дэвид сгримасничал: — Похоже, свежего хлеба к ужину можно больше не ждать, — сказал он громко, чтобы перекричать шум. Если честно, Шейн уже и думать забыл об ужине. После столь серьёзного разговора у него было ощущение, будто он только что побывал на военном фронте. Шум — теперь Шейн понял, что визжала пожарная сигнализация, — внезапно прекратился. — Всё в порядке! — крикнула им Юна с кухни. — Просто небольшая ошибка в расчётах! Они переглянулись и, не сдержавшись, разразились смехом.