Свет в Гриффиндорской башне

Сливочное пиво в «Трёх мётлах» оказалось крепче, чем обычно. Или дело было не в пиве. Гарри не знал. Знал только, что они смеются над чем-то, что сказала Гермиона, а она смеётся в ответ, и это так легко, так привычно, что он почти забывает, как стучало сердце, когда они шли по лестнице. — А потом он сказал: «Это не крыса, это мой отец!», — Гермиона трясла головой, вытирая слёзы. — И все делали вид, что так и надо! — Ты поэтому его терпишь? — усмехнулся Гарри. — Из солидарности к жертвам? — Поэтому. Кто ещё будет его терпеть? Она фыркнула и толкнула его в плечо. Гарри поймал её руку — не думая, просто так вышло. И задержал на мгновение дольше, чем нужно. Гермиона не отдёрнула. Гарри оглянулся. Гостиная Гриффиндора была пуста. Совсем. Камин горел, свечи мерцали, но ни одного человека. Даже портреты на стенах, казалось, притихли — некоторые из них отвернулись, другие замерли в непривычной тишине, словно решили не смотреть в их сторону. — Странно. Обычно кто-то всегда есть. Гермиона пожала плечами. Её глаза блестели в свете огня. — Рождественские каникулы. Все разъехались. — Да, но… — он посмотрел на неё внимательнее. Девушка отвела взгляд. На мгновение. Гарри вдруг понял. Не потому, что она сказала. Просто… он знал её. Знал, как она хмурится, когда готовит что-то важное. Как молчит, когда уже всё решила. И как сейчас — смотрит в сторону, но краем глаза следит за его реакцией. — Ты что-то сделала. Не вопрос. Она подняла глаза. В них было смущение. И гордость. И ещё что-то — тёплое, открытое, чего он раньше не видел. — Просто хотела, чтобы никто не мешал. — Она на мгновение задержалась у входа, быстро взмахнув палочкой в сторону заспанных портретов. — Я наложила заклинание… они нас не видят и не слышат. И попросила их не подглядывать, на всякий случай. Гарри смотрел на неё. На свет, скользящий по её волосам. На то, как она сидит — прямо, но пальцы сжимают край свитера. — Гермиона… — начал он. Но она уже поднялась с дивана. Он замер. Девушка стояла перед ним, спиной к камину. Свет падал на неё мягко, золотисто, и в этом свете, казалось, плясали крошечные искры, вылетающие из огня и замирающие в воздухе, словно время для них тоже остановилось. Гермиона смотрела на него сверху вниз, и в её позе была решимость, смешанная с чем-то ещё. С неуверенностью, которую она прятала. Она потянула за край шерстяной ткани, позволяя шарфу соскользнуть на подлокотник кресла. Пальцы, всё ещё немного покрасневшие от холода, переместились к верхней пуговице рубашки. Один щелчок, второй… Она не отводила взгляда, словно проверяя собственную решимость. — Ты спросил, где мой подарок. — Голос дрогнул, она сглотнула. Встретила его взгляд. — Вот он. Пауза. — Я. Гарри слышал, как стучит сердце. В тишине гостиной даже лёгкий треск дров в камине казался оглушительным. Она стояла перед ним, и он вдруг понял то, что уже знал где-то глубоко, с первой главы, с того момента, как увидел её в «Трёх мётлах». Он мечтал об этом. Не словами, не мыслями — чем-то более глубоким, тем, что прятал даже от себя. А теперь она стояла здесь. Сама. В одно мгновение привычный мир — тот, где они просто друзья, где он только надеялся и не смел верить, — рассыпался, как старая карта, уступая место новому. И в этом новом мире она была не рядом, не напротив — она была его. Гарри медленно поднялся. Они стояли друг напротив друга. Близко. Гермиона не отступала, но он видел, как её дыхание участилось. Она сделала шаг сама. Пальцы легли ему на грудь — сквозь ткань свитера он чувствовал, как они дрожат. — Я не хочу больше ждать. — Она говорила тихо. — Не знаю, сколько у нас времени. Но сейчас… сейчас ты здесь. Я здесь. Гарри смотрел на неё. На губы. На то, как она дышит. — Только скажи, — добавила Гермиона, и в голосе впервые промелькнула неуверенность. — Если ты… если не хочешь… Он не дал ей закончить. Он обхватил её за талию. Мягко, но уверенно. Она выдохнула — не отстраняясь, наоборот, подаваясь ближе. — Я хочу. Она посмотрела ему в глаза. И потянулась к нему. Поцелуй был мягким сначала. Неуверенным. Губы скользнули, пробуя, спрашивая. Он чувствовал, как её дыхание сбивается, как она замирает на мгновение, словно не веря, что это происходит. А потом Гермиона прижалась сильнее, и внутри у Гарри всё перевернулось. Её ладони скользнули в его волосы, замерли на затылке. Он притянул её ближе, чувствуя, как дрожит её дыхание. Она отстранилась первой — ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я хотела этого. Долго. — Я тоже. — И только сказав, понял, что это правда. Она улыбнулась — краем губ, смущённо, счастливо. И снова поцеловала. Теперь иначе. Глубже. Руки Гермионы скользнули по его спине, прижимая. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Она тихо вздохнула в поцелуй, и этот звук отозвался где-то внизу живота, горячо, тяжело. Гарри провёл рукой по её спине ниже, к талии. Она не отстранилась. Наоборот — прижалась теснее, и он почувствовал её грудь через свитер, мягкую, тёплую. Он замер. Поднял взгляд — спросить, можно ли. Гермиона ответила — сама, несмело, повела его ладонь выше, к краю груди. Кончики её пальцев подрагивали. Гарри выдохнул, чувствуя под ладонью, даже через свитер, упругую грудь. И никакой преграды, кроме тонкой ткани рубашки. Он замер. Посмотрел на неё. — Гермиона… — выдохнул. Она отвела взгляд на мгновение, щёки вспыхнули. Потом снова посмотрела ему в глаза. — Я знала. Знала, что сегодня… что я хочу… Она не закончила. Вместо этого толкнула его в грудь — мягко, но настойчиво. Гарри не сопротивлялся. Спина коснулась спинки кресла, и в следующее мгновение Гермиона уже сидела у него на коленях, обхватив ногами его бёдра. Он замер. Пульс отдавался в кончиках пальцев. Она смотрела на него сверху вниз. Огонь камина золотил её волосы, плечи, грудь, которая была так близко, что он чувствовал её тепло даже через ткань. — Так лучше. — В её голосе дрожала улыбка. Гермиона обняла его за шею, прижалась всем телом, и Гарри почувствовал, как её грудь касается его груди. Мягко. Горячо. Сквозь свитер и рубашку он ощущал каждый её вздох. Она наклонилась к его уху. — Я хотела этого. Так долго… Дыхание обжигало. Гарри прикрыл глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она поцеловала его в шею — легко, чуть касаясь губами. Потом чуть ниже. Потом язык скользнул по коже, и он не сдержал тихого стона. Гермиона замерла на мгновение, а потом сделала это снова. Снова. И каждый раз её дыхание становилось тяжелее. Гарри обнял её, прижимая к себе. Руки скользнули под рубашку, к голой спине, и она выгнулась от его прикосновения, прижимаясь грудью к его груди. — Гарри… — выдохнула она ему в ухо. И в этом выдохе был стон. Тихий, непроизвольный — такой, который нельзя подделать. Он отозвался где-то глубоко внутри, горячо, нестерпимо. Она начала двигаться. Сначала едва заметно — просто притираясь, находя удобнее. Пробовала, замирала, снова двигалась. Гарри чувствовал, как она горяча даже через джинсы, как дыхание сбивается, как пальцы впиваются ему в плечи. — Так? — Да. Гермиона двигалась медленно, словно пробуя, и каждый раз, когда бёдра прижимались к нему, из её груди вырывался тихий звук — то ли вздох, то ли стон. Гарри не мог дышать. Не мог думать. Он чувствовал только её — жар, тяжёлое дыхание у своего уха, грудь, прижатую к его груди, движения, которые становились всё увереннее. Она откинула голову назад, и он увидел её лицо — раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с глазами, которые смотрели на него сквозь ресницы. — Ты даже не представляешь, — прошептала Гермиона, — как я хочу тебя. Она снова прижалась к нему, и Гарри почувствовал, как её пальцы запутались в его волосах, как она тяжело дышит, как тело двигается в такт его дыханию. Он смотрел на неё. В свете камина, с раскрасневшимися щеками, с припухшими от поцелуев губами, с глазами, которые смотрели только на него. — Я тоже. Я тоже. Гермиона улыбнулась — смущённо, счастливо, с облегчением. И поцеловала его. Глубоко, медленно, не торопясь. Язык скользнул ему в рот, и он ответил, чувствуя, как она дрожит в его руках. Ладони скользнули по её спине ниже, сжимая, притягивая. Она тихо застонала ему в губы — и этот звук был слаще любого слова. Она двигалась на нём медленно, ритмично, и каждое движение отзывалось в нём горячей волной. Но он не спешил. Гарри смотрел на неё — на то, как она движется, как губы приоткрываются, как пальцы сжимают его плечи, как она вся здесь, с ним, и никуда не хочет уходить. — Гарри… — выдохнула она, заглядывая ему в глаза. — Мне так хорошо. Просто… быть так близко. Он провёл рукой по её спине, чувствуя, как кожа отзывается покалыванием под пальцами. — Мне тоже. Гермиона замедлила движения, но не остановилась. Теперь это было не торопливое нарастание, а плавное, тягучее наслаждение. Она прижималась к нему всем телом, и каждый раз, когда её грудь касалась его груди, он чувствовал, как пульс отдавался в груди, заглушая всё остальное. Она опустила голову на его плечо, и он ощущал её дыхание у своей шеи — тёплое, частое, сбивчивое. Пальцы скользили по её спине, по пояснице, ниже, и она тихо вздыхала в ответ, не двигаясь быстрее, просто наслаждаясь тем, что он её касается. — Ты чувствуешь? — Что? — Как мне хорошо. Просто… с тобой. Гарри прижал её к себе сильнее, чувствуя, как тело расслабляется в его руках, как дыхание становится глубже, спокойнее. — Чувствую. Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — долго, серьёзно, и в этом взгляде было что-то большее, чем желание. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. — Не заканчивай. Она улыбнулась — и в этой улыбке было столько тепла, что у него перехватило дыхание. Она снова поцеловала его. Медленно. Не торопясь. И он отвечал, чувствуя, как её губы двигаются в такт его, как пальцы гладят его затылок, как тело прижимается к нему всё теснее. Они сидели так — в свете камина, в пустой гостиной, обнявшись, прижавшись друг к другу, и наслаждались каждой секундой. Времени было достаточно.