Свет в Гриффиндорской башне

Тишина медленно возвращалась в гостиную. Камин догорал, угли светились тёмно-красным, но они всё ещё сидели в кресле, прижавшись друг к другу. Гарри чувствовал, как дыхание Гермионы успокаивается у его шеи, как её пальцы лениво перебирают его волосы. Она не спешила уходить. Он — тем более. — Ты не жалеешь? Она подняла голову, и в отсветах умирающего огня её глаза блестели. — Ни секунды. А ты? Гарри провёл пальцами по её щеке. — Я мечтал об этом. Просто… не знал, что можно. Она улыбнулась — мягко, счастливо, немного смущённо. — Теперь знаешь. Гермиона снова поцеловала его. Не торопясь. Губы скользнули, пробуя, запоминая. А когда отстранилась, её руки уже тянули край его свитера — того самого, в котором он сидел всё это время. — Можно? Вместо ответа он помог стянуть ткань через голову. Свитер полетел на пол, и Гарри остался перед ней в одной футболке. Край её задрался, обнажая полоску кожи на животе, и взгляд Гермионы задержался там на мгновение дольше, чем следовало. Она не стала ждать. Потянула край футболки вверх, и он помог снять и её. Теперь он сидел перед ней без ничего. Гермиона замерла. Взгляд скользнул по его груди, по плечам, и она вдруг отвела глаза, краснея. — Ты… — начала и замолчала. — Что? — Ничего, — улыбнулась, всё ещё смущённо. — Просто… я никогда не видела тебя таким. Шея и уши вспыхнули жаром, Гарри почувствовал, как краска заливает лицо. Она протянула руку, коснулась его ключицы кончиками пальцев, и он вздрогнул — не от холода, от её прикосновения. — Холодно? — Нет. Не холодно. Ладони Гермионы скользнули по его груди, изучая. Пальцы прошлись по ключицам, по животу, по бокам. Гарри смотрел на её руки, на то, как они движутся, и по телу разливалось тягучее тепло, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. — Твоя очередь. Она улыбнулась и потянула свой свитер вверх. Гарри смотрел, как открывается её живот, рёбра, грудь, и когда ткань скользнула выше, помог снять через голову. Гермиона осталась в рубашке. Тонкой, почти прозрачной в свете камина. Грудь угадывалась под тканью, соски выделялись отчётливо. Гарри протянул руку и начал расстёгивать пуговицы. Первая поддалась легко. Вторая — нет. Пальцы скользнули, он потянул сильнее, и пуговица застряла. — Давай я. — В её голосе дрожала улыбка. Её пальцы ловко справились с тем, что у него не получалось. Одна за другой. Гарри смотрел на её руки, чувствуя, как щёки горят. Когда последняя пуговица поддалась, Гермиона развела ткань в стороны, но не сняла рубашку — оставила распахнутой, обрамляющей плечи. Холодный воздух гостиной коснулся её груди, и она вздрогнула, но их тела быстро согрели друг друга. Она была перед ним полуобнажённой. Грудь мягко покачивалась от дыхания, соски были твёрдыми. Он смотрел, запоминая каждую деталь: как свет ложится на изгибы, как кожа блестит в отсветах огня. — Можно? Гермиона кивнула. Гарри коснулся её груди кончиками пальцев. Легко, почти невесомо. Она вздохнула. Он обвёл сосок, чувствуя, как тот твердеет под пальцем, потом накрыл грудь ладонью — мягкую, тёплую. — Нежно. Он сжал осторожно, и она выдохнула, прижимаясь к его руке. — Так хорошо? — Да. Только… медленнее. Гарри наклонился и поцеловал её грудь. Сначала ключицу, потом ниже, к самому краю, потом — сосок. Взял его в рот, пробуя языком, чувствуя, как она выгибается, как пальцы впиваются ему в плечи. — Гарри… Он ласкал её грудь, снова и снова, пока дыхание не сбилось, пока её движения на его коленях не стали чаще. Гермиона сидела на нём верхом, плотно прижавшись. Джинсы были расстёгнуты, но оставались на ней — ткань натягивалась при каждом движении, создавая приятное давление. Это ощущение — что они всё ещё одеты, но уже так близко — делало каждое прикосновение острее. Его член был твёрдым, упирался в ткань джинсов, и когда она двигалась, бёдра скользили по его бёдрам, сжимая с боков. Гермиона наклонялась вперёд, прижимаясь всем телом, и чувствовала, как он упирается в неё даже через ткань. Каждое движение создавало трение именно там, где ей хотелось — и она не сдерживала тихих вздохов. — Я чувствую тебя. Рука скользнула вниз, к его ремню. Пальцы справились не сразу — потянула не туда, поправилась, и пряжка поддалась. Джинсы стянула сама, но на бёдрах ткань застряла, и Гарри приподнялся, помогая. — Спасибо. — В её голосе дрожала улыбка. Боксеры остались на нём, но теперь ткань была натянута туго, и она чувствовала его тепло, его член через эту единственную преграду. Гермиона прижалась теснее, лицо оказалось совсем близко. — Так? — Так. Она смотрела на него, и в глазах было смущение и желание одновременно. Лицо раскраснелось, щёки горели, и она не пыталась это скрыть. Гермиона двигалась медленно, ритмично, и каждый раз, когда бёдра прижимались к нему, из груди вырывался тихий стон. Соски касались его груди при каждом движении, и это двойное ощущение — трение внизу и тепло его кожи на её груди — сводило с ума. Гарри обхватил её за талию, помогая, направляя. Пальцы скользили по её обнажённой спине, по пояснице, сжимая, притягивая. Она ускорилась. Стоны стали чаще, дыхание — прерывистее. Её пальцы впивались ему в плечи, движения становились резче, почти отчаянными. — Гарри… Он притянул её к себе, впиваясь в её губы поцелуем. Гермиона ответила сразу — жадно, глубоко, язык скользнул ему в рот, а руки сжали его плечи так сильно, что он почувствовал боль. Она замерла на мгновение, прижимаясь всем телом, и губы вдруг сжались — укусила его нижнюю губу, не больно, но ощутимо, словно не могла сдержать этого движения. А потом выдохнула — долго, тяжело, расслабленно, прямо в его губы. Тело обмякло в его руках, поцелуй стал мягче, медленнее, и Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Щёки горели, губы были припухшими, и она улыбалась — смущённо, счастливо. — Ты ещё не… — начала она. Гарри покачал головой, пытаясь улыбнуться. — Ничего. Мне и так… Она не дала ему закончить. Рука скользнула вниз, к краю его боксеров. Гермиона смотрела ему в глаза, и в её взгляде было что-то новое — решимость, смешанная с нежностью и неуверенностью. — Можно? Гарри сглотнул. — Ты не обязана… — Я знаю. Я хочу. Пальцы скользнули под ткань, осторожно, неуверенно. Когда ладонь коснулась его члена, Гарри выдохнул так, словно его ударили. Он был горячим, твёрдым, пульсирующим. Гермиона обхватила его пальцами, но хват оказался слишком сильным. Он перехватил её руку, ослабляя. — Нежнее. — Прости. Она снова скользнула по нему, и Гарри замер, привыкая к её прикосновению. — Так? — Да. Гермиона начала двигать рукой — нежно, пробуя. Каждое движение отзывалось в нём волной, и его дыхание становилось таким же рваным, как у неё минуту назад. Она смотрела на его лицо, ловя реакцию, подстраиваясь. Пальцы сжимались то сильнее, то слабее — она училась каждому его вздоху. — Гермиона… Я сейчас… — Я знаю. — И не остановилась. Он хотел сказать что-то ещё — что она может убрать руку, что он кончит, что это… Но она не дала. Пальцы двигались ровно, ритмично, и она смотрела на него — серьёзно, сосредоточенно, нежно. Волна накрыла его. Гарри выдохнул, прижимаясь лбом к её плечу, чувствуя, как пульсация отдаётся в её ладони, как тепло разливается по животу, по бёдрам. Она не убирала руку. Держала, пока он не расслабился, пока дыхание не начало успокаиваться. Следом медленно вытащила ладонь. На пальцах и на ладони блестела горячая, густая жидкость. Гермиона посмотрела на них. Гарри видел, как её лицо изменилось — смущение, да, но не отвращение. Что-то другое. Она провела большим пальцем по ладони, чувствуя влажность, тепло. — Я… — начал он. Она подняла глаза, и он замолчал. — Всё хорошо. Она не отвела взгляда. Потом вытерла ладонь о брошенную на ковёр футболку, но перед этим задержала руку на мгновение, словно запоминая ощущение. Гарри смотрел на её пальцы, на то, как она это делает — без спешки, без брезгливости. Просто принимая. Гермиона снова прижалась к нему. — Ты не представляешь, — прошептала она ему в плечо, — как я хотела этого. Гарри обнял её крепче, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся быстро, как кожа отзывается покалыванием. — Спасибо. Она подняла голову. В свете камина глаза блестели. — За что? — За то, что приехала. За то, что решилась. За то, что ты — это ты. Она улыбнулась — смущённо, счастливо. — У нас всё впереди. — Вся ночь. И потом тоже. Она снова поцеловала его. Они сидели так — в свете камина, в пустой гостиной, прижавшись друг к другу. Гарри чувствовал, как её дыхание успокаивается, как пальцы лениво гладят его спину, как она расслабленно улыбается в его шею. — Я не хочу спать. — И не надо. Гермиона подняла голову, посмотрела ему в глаза. — А что ты хочешь? Гарри провёл пальцами по её губам, по щеке, убирая выбившуюся прядь. — Ещё раз всё это пережить. И снова. И потом — всё, что будет дальше. Она улыбнулась — и в этой улыбке было обещание. — У нас вся ночь. — А после ночи — утро. И все следующие. Гермиона прижалась к нему, и они замерли в тишине. Впереди была ночь. А за ней — всё, что они захотят. Вместе.