Кровь на железном троне

Стража осталась стоять за порогом. Дверь закрылась — тихо, но Уиллу показалось, что этот звук отрезал его от всего мира. Он стоял посреди комнаты и не знал, куда деваться. Руки дрожали, хлеб и апельсин холодили грудь через куртку, а в голове было пусто от страха. Он всё-таки поднял глаза. Но не на короля. Не посмел. Вместо этого он оглядывал комнату. Она была большой — больше, чем вся их каморка в «Хромом кабане», больше, чем их новая комната, больше, чем он мог представить. Высокий потолок с тёмными балками. Камин, в котором ещё тлели угли. Тяжёлые шторы на окнах, за которыми угадывалась ночь. Стол у стены, заваленный бумагами и свитками. Кресло с высокой спинкой. И кровать — огромная, под балдахином, на которой сейчас никого не было. Король стоял у окна. Уилл видел его краем глаза — тёмный силуэт на фоне звёздного неба. И тут же отдёрнул взгляд, уставился в пол. — Что случилось? — спросил король. Голос у него был... Уилл не ожидал. Не такой, как у взрослых мужчин — не низкий, не властный. Молодой. Уставший. И в то же время в нём чувствовалась та самая сила, о которой говорила Мэгги — будто земля прогибается. Уилл сглотнул. Язык прилип к нёбу. — Ваше величество, — начал он и запнулся. — Я... меня поймали. На кухне. Я взял... Он полез за пазуху, достал хлеб и апельсин. Смотреть на них в королевской спальне было дико. Как будто он принёс мусор в храм. — Я взял это. Хлеб и апельсин. Я знаю, что нельзя. Я нарушил правила. И указ. И всё, что можно. Он говорил правду. Всю правду. Потому что врать королю — это даже страшнее, чем воровать. — Я не для себя. Мать у меня заболела. Лежит, не встаёт. Лекарь сказал, ей нужно мясо и фрукты, а у нас денег нет, потому что она не работает, а без работы нам не платят, а просить не у кого, а она... она всё, что у меня есть. Я не знал, что делать. Я только это придумал. Голос его сорвался. Он замолчал, боясь, что сейчас расплачется, как маленький. В комнате было тихо. Только угли потрескивали в камине. — Посмотри на меня, — вдруг сказал король. Уилл вздрогнул. — Ваше величество, но правила... мне говорили, нельзя смотреть в глаза... — Это приказ. Три слова. Простые. Спокойные. Но от них у Уилла подкосились колени. Он поднял голову. И увидел. Король стоял в трёх шагах — ближе, чем Уилл думал. На нём была простая рубаха, тёмные волосы взлохмачены после сна, но это не имело значения. Потому что лицо... Мэгги была права. Красивый. Но она не сказала самого главного. Глаза. Тёмные, почти чёрные, с длинными ресницами — они смотрели на Уилла без гнева. С усталостью, с любопытством, с чем-то ещё, что Уилл не мог разобрать. Волосы вились крупными кудрями, спадали на лоб. А по щекам и переносице рассыпались веснушки — совсем как у простых людей, совсем как у самого Уилла. Веснушки. У короля. Уилл смотрел и не мог отвести взгляд. Забыл, что нельзя. Забыл, что это наказуемо. Просто смотрел в эти тёмные глаза и видел, что напротив него стоит не божество, не небожитель, а мальчик. Всего на год старше. С веснушками и усталым взглядом. — Сколько тебе лет? — спросил король. — Семнадцать, ваше величество, — выдохнул Уилл. — А мне восемнадцать, — сказал король почти задумчиво. — А разговариваю с тобой, как с ребёнком. Уилл не знал, что на это ответить. Он стоял, сжимая в руках хлеб и апельсин, и чувствовал себя не вором, а кем-то другим. Кем — он и сам не понимал. — Ты честный, — сказал король после паузы. — Мог соврать. Сказать, что голодный, что для себя. Мог придумать что-то жалостливее. А сказал правду. Он отвернулся к окну, и Уилл снова уставился в пол. — Зачем тебе врать? — тихо спросил король, глядя в ночь. — Я каждый день слушаю ложь. Советники лгут, придворные лгут, даже мать иногда... не договаривает. Все хотят что-то получить. Все чего-то боятся. А ты пришёл воровать хлеб для матери и сказал правду. Он обернулся. — Ты будешь жить. Уилл выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание. — Я не казню тебя и не посажу в подвал, — продолжал король. — Еду можешь забрать. Отнеси матери. Уилл не верил своим ушам. Он открыл рот, чтобы поблагодарить, но король поднял руку. — Но наказание ты понесешь. Неделя без свободного времени. Будешь работать с утра до ночи — там, куда пошлют. Конюшни, кухня, прачечная, что скажут. И деньги за эту неделю не получишь. Справедливо? — Справедливо, ваше величество, — выдохнул Уилл. — Спасибо... спасибо... — Погоди благодарить. Король подошёл ближе. Теперь они стояли совсем рядом — король и сын швеи, разделённые только воздухом и титулами. — Мать твоя... Элинор, кажется? Ей нужен лекарь? — Она уже была у лекаря, — быстро сказал Уилл. — Он сказал, нужна хорошая еда и... и травы, но у нас деньги кончились, мы заплатили за визит, а на травы... — Я пришлю своего лекаря, — перебил король. — Утром. Он её посмотрит. И травы даст. Бесплатно. Уилл замер. Это было... это было слишком. — Ваше величество... я не знаю, как... — Никак. Просто прими. Король смотрел на него — теперь уже спокойнее, без той усталой напряжённости, что была вначале. — Ты нарушил закон. Но ты сделал это не для себя. И не врал, когда поймали. Таких, как ты, — он сделал паузу, — таких не часто встретишь. Он отвернулся и пошёл к столу, заваленному бумагами. — Иди. Отнеси матери еду. Завтра утром к тебе придут — скажут, куда идти работать. И лекарь зайдёт. А теперь уходи, мне ещё нужно... Он не договорил. Уилл понял — король не спит не потому, что его разбудили. Он просто не ложился. Сидел над бумагами, над указами, над той самой страной, которой теперь должен править. — Ваше величество, — сказал Уилл, не удержавшись. Король обернулся. — Что? — Спасибо. Я... я никогда не забуду. Король посмотрел на него долгим взглядом. И вдруг улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ. — Иди уже, — сказал он. — Мать ждёт. Уилл поклонился — низко, как учили, — и попятился к двери. У самого порога он споткнулся, чуть не выронил хлеб, но удержал. Открыл дверь — стражники стояли снаружи, вытянувшись по струнке. — Проводите его, — раздался из комнаты голос короля. — И проследите, чтобы довели до комнаты. Без приключений. — Слушаемся, ваше величество, — ответил старший стражник. Они пошли обратно. Теперь уже не как конвоиры, а как провожатые. Молодой стражник даже хлопнул Уилла по плечу: — Повезло тебе, парень. Король у нас добрый. — Я знаю, — тихо сказал Уилл. Всю дорогу он сжимал в руках хлеб и апельсин и думал о тёмных глазах с длинными ресницами. О веснушках на королевском носу. О том, что король — всего лишь мальчишка, который не спит по ночам, потому что правит страной и не знает, кому верить. А ещё о том, что этот мальчишка только что спас жизнь его матери. Когда он вошёл в комнату, Элинор спала — тяжело, но ровно. Уилл положил хлеб и апельсин на столик, сел на свою кровать и долго смотрел на спящую мать. Завтра придёт королевский лекарь. Завтра мать начнёт поправляться. А он пойдёт работать — без денег, без выходных, но с лёгким сердцем. Потому что король сказал: «Ты будешь жить». И Уилл почему-то знал: это значило больше, чем просто не умереть.