Кровь на железном троне

Король говорил с её матерью не только о швах и нитках, но и о её самочувствии. Элинор, бледная от волнения и оттого казавшаяся ещё более хрупкой, отвечала тихо, но с достоинством, на которое способны только те, кто знал лучшие времена до того, как жизнь обошлась с ними круто. Майкл слушал, кивал, рассматривал образцы тканей — тёмно-синий бархат, серебристую парчу, — но краем глаза видел фигуру у стены. Мальчишка так и стоял там, вжавшись в камень, и Майкл чувствовал этот взгляд кожей. — А сын ваш, — спросил он между делом, перебирая ленты, — поправляется? Синяки сошли? Элинор вздрогнула, но выдавать удивление не стала — только руки на миг сжались на ткани. — Да, ваше величество. Уже всё хорошо. Он мальчик крепкий. — Это хорошо, — сказал Майкл и сам не понял, зачем это сказал. Он не понимал, что происходит. Майкл сам не знал, зачем помиловал этого мальчишку. Закон есть закон. Отец — тот старый король, чей портрет всё ещё висел в тронном зале, с тяжёлым взглядом и тонкими, навеки сжатыми губами — повесил бы вора на городской стене. Или, в лучшем случае, выпорол бы до полусмерти и вышвырнул за ворота. Никакой пощады. Никакой слабости. Но Майкл был не таким. Он всегда был не таким. Он помнил, как в детстве нашёл птенца, выпавшего из гнезда. Выпаивал его с пальца, грел в ладонях, а когда птенец окреп и улетел — проплакал весь вечер, за что получил от отца затрещину и лекцию о том, что жалость — удел слабаков и женщин. Майкл вырос, научился прятать глаза и не показывать чувств. Надел на лицо ту самую маску, которую требовал двор, — спокойную, отстранённую, усталую. Но внутри всё осталось. И этот мальчишка... Что-то задело его в Уилле. Что-то, чего Майкл не видел никогда. Или видел, но забыл, каково это — быть таким. Честным. Не потому, что боялся наказания. А потому что по-другому не умел. Майкл прожил во дворце восемнадцать лет, и научился отличать ложь от правды за версту. Придворные лгали всегда — улыбаясь в лицо и точа ножи за спиной. Слуги лгали из страха — и он их не винил. Отец лгал самому себе, убеждая себя, что жестокость — это сила. А этот мальчишка просто сказал правду. Стоял, сжимая украденный хлеб, и смотрел прямо. Без надежды на пощаду. Без мольбы. Просто: да, я вор. И я заплачу. И Майкл вдруг увидел в нём то, чего сам давно в себе не находил. Себя. Каким он мог бы быть, если бы не родился принцем. Закончив с делами — ткани выбраны, мерки сняты, поклоны приняты, — Майкл вышел в коридор. Мальчишка всё ещё стоял у стены. Не уходил. Смотрел в пол, но при этом, казалось, видел всё. Майкл остановился. — Проводи меня до выхода, — сказал он. Не приказал — попросил. Уилл поднял голову. В глазах — недоверие и настороженность. — Я... ваше величество, я не знаю, положено ли... — Положено, — сказал Майкл. — Я так хочу. Они пошли по коридору вдвоём. Слуги шарахались в стороны, прижимались к стенам, опускали глаза. Майкл привык к этому. Но рядом с ним шагал тот, кто не шарахался. Просто шёл. Молча. Рядом. — Ты злишься на меня? — спросил Майкл, не глядя на спутника. — Что? — Уилл запнулся на ровном месте. — На вас? За что? — За неделю. За работу. — Майкл покосился на него. — За стёртые руки. Уилл помолчал. Потом сказал тихо, но твёрдо: — Я украл. Я должен был заплатить. — Но ты заплатил. — Не до конца. Майкл остановился. Повернулся к нему. — А сколько нужно, чтобы ты считал, что заплатил? Уилл поднял глаза. Тёмные, серьёзные, совсем не детские. — Не знаю, ваше величество. Наверное, столько, сколько стоит жизнь человека. Майкл смотрел на него и молчал. В груди кольнуло. Не больно — странно. Будто что-то оттаяло там, где давно всё заледенело. — Твоя мать стоит дорого, — сказал он наконец. — Очень дорого. Но ты уже заплатил. Запомни это. Он развернулся и пошёл дальше. Уилл догнал его, засеменил рядом, но молчал. У выхода Майкл остановился. Оглянулся на коридор прислуги — узкий, тёмный, пахнущий щами и мылом. Здесь пахло жизнью. Не той, парадной, которой он задыхался каждый день, а настоящей. — Ты умеешь читать? — спросил он вдруг. Уилл моргнул: — Немного. Мать учила. — Приходи завтра в королевскую библиотеку. В полдень. — Майкл посмотрел на него в упор. — Я скажу страже, чтобы пропустили. Там есть книги про лошадей. Ты же любишь лошадей? Уилл открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... вы... откуда вы знаете? Майкл чуть улыбнулся — впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. — Ты чистил конюшни всю неделю. Но ни разу не ударил лошадь. Даже когда одна тебя лягнула. Я спросил у конюха — он сказал, ты с ними разговариваешь. — Майкл помолчал. — Я тоже разговариваю. Он кивнул на прощание и вышел вон. А Уилл остался стоять в дверях, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри закипает что-то странное, тёплое и совершенно непонятное. Он не знал, что с этим делать. Но знал точно, что завтра в полдень будет у библиотеки.