Кровь на железном троне

Еду им и правда принесли. И так много, что дух захватило. Слуги заходили бесшумно, словно тени, расставляя на низком столике у камина тяжелые серебряные блюда. Уилл стоял в стороне, чувствуя себя неуклюжим и лишним, но Майк, уже накинувший на плечи свободную льняную рубаху, лишь кивнул ему, приглашая сесть. Уилл никогда в жизни не видел столько еды сразу. Он видел такие яства только на праздничных картинах в старых книгах или мельком — на пирах, куда его, разумеется, не приглашали. Жареное мясо, источающее аромат розмарина, мягкий белый хлеб, масло, посыпанное крупной солью, виноград, янтарный мед в сотах, сыр с голубой плесенью, крошечные пирожные, политые шоколадом. — Ты не ешь, — заметил Майк, разрезая себе кусок мяса. Он смотрел на Уилла с легкой тревогой. — Я… это… — Уилл запнулся. Обычная гордость, которая всегда помогала ему держать спину ровно, сейчас куда-то ушла, оставив после себя только детскую неловкость. — Я никогда такого не ел. Только видел. Майк замер. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, острое, похожее на боль, но он тут же сжал челюсти, скрывая это. — Тогда надо это исправить, — сказал он ровно, пододвигая к Уиллу тарелку. — Пробуй всё. Это не просьба, а приказ. Уилл невольно усмехнулся. Есть приказ короля — не самое страшное, что случалось в его жизни. Он взял кусок хлеба, намазал его маслом и положил сверху тонкий ломтик мяса. Вкус был… невероятным. Таким, от которого хочется закрыть глаза и просто чувствовать. Он ел медленно, стараясь растянуть удовольствие, но потом вдруг поднял взгляд на Майка и спросил, смутившись собственной просьбы: — Можно мне… забрать немного для матери? Она тоже никогда… Он не договорил. Майк смотрел на него с выражением, которое Уилл не мог прочитать. Что-то темное и горячее плескалось на дне этих черных глаз. — Ты всегда думаешь о ней, — сказал Майк. Не вопрос. Утверждение. — Она у меня одна. Майк кивнул, словно принял какое-то важное для себя решение. — Теперь ваши с мамой комнаты будут в другом крыле. В королевском. Уилл поперхнулся вином. — Что? Нет, Майк, ты не можешь просто так… — Могу, — перебил его король, и в голосе его вдруг проступила та самая непреклонность, которая, наверное, заставляла трепетать придворных. Но когда он посмотрел на Уилла, взгляд снова смягчился. — Хочу. Это не обсуждается. Ты больше не будешь жить в тесноте и холоде. Ни ты, ни твоя мать. Я уже распорядился. Уилл открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он не знал, как будет объяснять это матери. Как она отреагирует на то, что её сына переселяют в королевское крыло? Что она подумает? Что он стал… игрушкой короля? Любовником? И то, и другое было бы отчасти правдой, но в словах Майка слышалось что-то большее, что Уилл пока боялся назвать. — Я не знаю, что ей сказать, — признался он тихо. — Скажешь правду, — ответил Майк просто. — Когда будешь готов. Вестника к Элионор и правда послали. Ей передали, что Уилл остался при дворе для выполнения личной просьбы короля. Она, конечно, волновалась — материнское сердце чует любую опасность за версту, — но усталость за последние месяцы накопилась такая, что стоило голове коснуться подушки, как сон сморил её, так и не дождавшись сына. Ужин давно закончился. Они говорили. Обо всем и ни о чем. Майк рассказывал о своем отце, о том, как тяжело было впервые надеть корону, о страхе ошибиться. Уилл слушал, иногда вставляя свои истории — о своей мастерской, о дереве, которое чувствует пальцы, о том, как в детстве мечтал построить дом, в котором не будет сквозняков. Огонь почти догорел, комнату наполнил сумрак, и голоса стали тише, словно они делились секретами, которые не предназначены для стен. — Ты не представляешь, — сказал Майк, поворачивая к нему голову. Его лицо было в полумраке, только блики от углей плясали на скулах. — Как я боялся, что ты не придешь. — Я боялся, что это был сон, — признался Уилл. — Сон? — Майк усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки. Только удивление. — Ты считаешь это сном? Он повернулся к Уиллу всем телом, и даже в темноте было видно, как напряглись его плечи. Пальцы сами потянулись к руке Уилла, переплелись с ними, сжали. Уилл покачал головой. Слова были не нужны. Майк вдруг встал. Резко, словно подброшенный пружиной. Уилл удивленно поднял на него взгляд, но Майк уже шел к нему, бесшумно ступая босыми ногами по ковру. Подошел к столу, за которым Уилл стоял, положив ладони на столешницу. Майк не остановился в шаге. Он подошел вплотную, положил руки по обе стороны от Уилла, замыкая его в кольцо. Стол уперся в поясницу, и отступать было некуда. Да и не хотелось. — Знаешь, — прошептал Майк, наклоняясь так, что его губы почти касались уха Уилла, — за весь вечер я не мог думать ни о чем, кроме того, как ты смотрел на меня сегодня. — Майк… — выдохнул Уилл. — Как ты смущался, — продолжал король, и его голос опускался все ниже, становясь хриплым, почти мурлыкающим. — Как краснел, когда я снимал рубаху. Я видел, как ты смотрел. Не отводил взгляд. — Я не… — Не ври, — мягко оборвал его Майк, и его губы коснулись мочки уха, заставив Уилла вздрогнуть всем телом. — Ты красивый, Уилл. Ты знаешь это? Твои руки… — он взял ладонь Уилла, поднес к своим губам, целуя каждый палец, — я смотрел на них весь ужин. Представлял, как они будут касаться меня. Уилл задохнулся. В груди разливался жар, который не имел ничего общего с умирающим камином. Майк целовал его запястье, чувствуя, как бешено бьется пульс, и довольно улыбнулся, прикусывая нежную кожу. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Потому что ты… — Уилл не мог закончить. Слова рассыпались, когда Майк провел носом по его шее, вдыхая запах, оставляя дорожку из легких, обжигающих поцелуев. — Что я? — поддразнил Майк, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Уиллу в глаза. В темноте они казались бездонными, черными, но горели в них золотые искры — живые, голодные. — Скажи. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Уилл, и в этом признании было столько правды, что у него самого перехватило дыхание. Майк замер. Его руки, лежащие по бокам от Уилла, напряглись, костяшки пальцев побелели. — Еще, — попросил он, и в этом слове не было власти. Была мольба. — Я хочу тебя, — сказал Уилл, и голос его не дрогнул. — С того самого момента, как ты поцеловал меня у двери. Я хотел вернуться. Я хотел… Договорить он не успел. Майк накрыл его губы своими — жадно, глубоко, без той пробной нежности, что была в первый раз. Теперь он целовал так, словно боялся, что Уилл исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку. Руки Уилла, те самые, на которые Майк смотрел весь вечер, скользнули под его рубаху. Пальцы коснулись горячей, гладкой кожи, почувствовали, как напряглись мышцы под ними, и Уилл понял, что это — власть. Не та, что дается короной, а та, что дается доверием. Майк выгнулся в его руках, как струна, и издал звук — низкий, сдавленный, который заставил кровь в жилах Уилла закипеть. — Твои руки, — прошептал Майк, отрываясь от его губ, чтобы перевести дыхание. — Боги, Уилл, твои руки… Он стянул через голову рубаху, отбрасывая её куда-то в сторону, и снова прижался к Уиллу всем телом. Кожа к коже. Тепло к теплу. Уилл чувствовал, как бьется сердце Майка — так же бешено, как его собственное. — Пойдем, — сказал Майк, беря его за руку. Они пересекли комнату почти на ощупь. Огромная кровать с темным балдахином ждала их в глубине. Майк развернул Уилла к себе, помогая расстегнуть застежки на его одежде, и делал это медленно, почти благоговейно, открывая каждый новый участок кожи словно тайну. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, касаясь губами ключицы Уилла, — какой ты. — Какой? — выдохнул Уилл, теряя способность соображать. — Прекрасный, — ответил Майк, опускаясь губами ниже, к груди. — Идеальный. Я смотрел на тебя весь день и не верил, что ты реален. Он уложил Уилла на простыни, сам навис сверху, опираясь на локти. Свечи на прикроватном столике отбрасывали дрожащий свет, и в этом свете Уилл видел его лицо — сосредоточенное, горячее, с приоткрытыми влажными губами. — Я никогда не делал этого, — признался Уилл тихо. — Не с мужчиной. Ни с кем… так. Майк замер. В его глазах вспыхнуло что-то нежное, почти болезненное. — Я тоже, — сказал он. — Не так. Никогда — так. Он провел рукой по щеке Уилла, по шее, задержался на груди, чувствуя, как колотится сердце. — Мы будем медленно, — пообещал он. — Я ни за что не сделаю тебе больно. Ты веришь мне? Уилл кивнул. И потянулся к Майку сам — впервые, без страха, без сомнения. Поцеловал его, раскрыто, доверчиво, и почувствовал, как Майк выдохнул ему в губы что-то похожее на всхлип. — Ты так хорош, — прошептал Майк, покрывая поцелуями его лицо, веки, уголки губ. — Ты даже не знаешь, как ты хорош. Его руки скользили по телу Уилла изучающе, но мягко, как по ценному инструменту, который он боялся повредить. Он целовал каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб, и Уилл чувствовал, как тает под этим вниманием, как исчезает весь накопленный годами холод. — Скажи, если что-то не так, — выдохнул Майк, замирая над ним. Его глаза блестели в полумраке, в них читалось напряжение, желание и такая нежность, что у Уилла сжалось горло. — Скажи «нет» — и я остановлюсь. Вместо ответа Уилл обхватил его лицо ладонями, провел большими пальцами по скулам, чувствуя, как напряжена каждая мышца, и прошептал: — Не останавливайся. Майк закрыл глаза на мгновение, словно эти слова были ответом на молитву, и снова наклонился для поцелуя — медленного, глубокого, в котором было обещание, и страх, и бездна нежности. А потом началось то, что Уилл будет вспоминать потом с замиранием сердца — каждый миг, каждое прикосновение, каждое сорвавшееся с губ слово. Майк целовал его медленно, со вкусом, словно изучая карту, которую никто до него не видел. Его губы скользили по шее Уилла, задерживаясь на пульсирующей точке под челюстью, и Уилл выгнулся, не в силах сдержать тихий, сдавленный звук. Майк услышал — и повторил, на этот раз с нажимом, с языком, и Уилл вцепился пальцами в его плечи, оставляя на коже полумесяцы ногтей. — Ты слышишь себя? — прошептал Майк ему в шею, и голос его был низким, хриплым, с ноткой благоговения. — Как ты звучишь? Я хочу запомнить это навсегда. Его ладони скользнули ниже, обхватили талию Уилла, пальцы вжались в поясницу, приподнимая, прижимая ближе, и Уилл почувствовал, как их тела соприкоснулись — полностью, от груди до колен. От этого соприкосновения у него перехватило дыхание, а перед глазами вспыхнули белые точки. — Майк… — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва. — Я здесь, — отозвался Майк, и его губы нашли сосок Уилла — сначала один, потом второй. Он целовал, обводил языком, покусывал — на грани боли и удовольствия, и Уилл не знал, куда деть руки: то вжимался ими в простыни, то запускал в волосы Майка, сжимая мокрые пряди, тянул, заставляя поднять голову. Майк посмотрел на него сверху вниз. Его глаза потемнели, зрачки расширились, губы припухли от поцелуев. На скулах горел румянец, и он был таким красивым — без короны, без власти, просто мальчишкой, который смотрел на Уилла так, словно тот был центром вселенной. — Посмотри на себя, — сказал Майк, проводя ладонью по его груди, по животу, задерживаясь на каждом ребре, на каждом напряженном мускуле. — Как ты лежишь подо мной. Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. — Что я делаю? — еле слышно спросил Уилл, и голос его сел. — Ты заставляешь меня забывать, кто я, — ответил Майк, наклоняясь, чтобы поцеловать уголок его губ. — Я должен править страной, а думаю только о том, какой у тебя вкус. Я должен подписывать указы, а вижу только твои руки. Я должен… Он замолчал, потому что Уилл потянулся к нему сам, поцеловал, вкладывая в этот поцелуй всё — и страх, и желание, и то, чему он пока не мог подобрать имени. Майк ответил. Его язык скользнул в рот Уилла, и тот почувствовал, как внутри разливается жар, как кровь отливает от головы и собирается где-то внизу, в напряженном, болезненно-тугом узле. Он застонал в губы Майку — громко, не стесняясь, потому что сдерживаться не было сил. — Да, — прошептал Майк, отрываясь от его губ, чтобы перевести дыхание. — Еще. Я хочу слышать тебя. Всё. Его рука скользнула ниже, обхватила Уилла там, где он был твердым и горячим, и Уилл выгнулся дугой, вцепившись в предплечье Майка. — Тш-ш-ш, — прошептал Майк, и в голосе его звучала ласковая усмешка. — Я же обещал: медленно. Ты помнишь? — Я не… я не смогу… — выдохнул Уилл, чувствуя, как пальцы Майка сжимаются, движутся, находят ритм — дразнящий, медленный, такой, от которого с ума сходят. — Сможешь, — ответил Майк, и его губы снова нашли шею Уилла, покусывая, засасывая кожу, оставляя метки, которые будут гореть еще долго. — Ты такой красивый сейчас. Такой открытый. Ты даже не знаешь, как это… как это меня заводит. Он говорил тихо, прямо в ухо Уиллу, и каждое слово отдавалось где-то в позвоночнике, заставляя мышцы сжиматься, а пальцы ног — подворачиваться. — Я думал об этом, — продолжил Майк, ускоряя движения, и его голос стал прерывистым, хриплым. — Всю ночь. Представлял, как ты будешь лежать подо мной. Как будешь стонать. Как будешь говорить мое имя. И я хочу услышать это сейчас. Скажи. — Майк… — выдохнул Уилл, и имя прозвучало сдавленно, на выдохе. — Еще. — Майк, — уже громче, и голос сорвался. — Еще, — потребовал Майк, и его рука двинулась быстрее, увереннее, и Уилл почувствовал, что граница — вот она, еще секунда, еще движение… — Майк! — выкрикнул он, выгибаясь, теряя связь с реальностью, чувствуя, как тело разрывается на тысячу осколков, а потом собирается заново — другим, новым, никогда не знавшим такого. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. Майк нависал над ним, его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели, а губы приоткрылись, словно он сам едва сдерживался. — Ты… — прошептал Майк, проводя пальцами по животу Уилла, собирая влагу, — ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас. Он лизнул свои пальцы, медленно, с закрытыми глазами, и Уилл задохнулся от этого зрелища. — Теперь моя очередь, — сказал Уилл, и голос его прозвучал тверже, чем он сам ожидал. Он перевернул их, оказавшись сверху, и увидел, как расширились глаза Майка — в них мелькнуло удивление, восхищение и что-то еще, очень похожее на обожание. — Ты уверен? — спросил Майк, и в его голосе дрожала надежда. Вместо ответа Уилл наклонился и поцеловал его. Нежно. Медленно. А потом провел губами по подбородку, по шее, по ключице, опускаясь все ниже, чувствуя, как подрагивает кожа Майка под его поцелуями. — Уилл… — выдохнул Майк, и в этом выдохе было всё. — Я здесь, — повторил Уилл его же слова. — Я никуда не уйду. Он целовал каждый дюйм его тела — грудь, живот, бедра, — и с каждым поцелуем чувствовал, как Майк тает, как его пальцы вжимаются в простыни, как дыхание становится прерывистым, а на губах застывают тихие, сдавленные звуки. — Ты так красив, — прошептал Уилл, касаясь губами внутренней стороны бедра, и почувствовал, как Майк вздрогнул всем телом. — Ты знаешь это? — Не… не знал, — выдавил Майк, и его голос был почти неслышным. — Пока ты не сказал. Уилл поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах Майка стояли слезы — непролитые, дрожащие на ресницах, и он улыбался — растерянно, открыто, так, как не улыбался, наверное, никогда в жизни. — Я хочу тебя, — сказал Уилл, и эти слова прозвучали как клятва. — Всего. Сейчас. Можно? Майк кивнул — быстро, сглатывая, и потянулся к тумбочке, где в ящике лежал маленький пузырек с маслом. Уилл наблюдал за его движениями — за тем, как дрожат пальцы, как напряжены плечи, как тяжело он дышит. — Я буду осторожен, — пообещал Уилл, забирая пузырек. — Я знаю, — ответил Майк. — Я верю тебе. Эти слова — «я верю тебе» — прозвучали громче любых признаний. Уилл действовал медленно, как Майк учил его минуту назад, но теперь он был ведущим, и это пугало и пьянило одновременно. Он касался Майка так, словно тот был сделан из стекла — или из пламени. Масло скользило по пальцам, по коже, и Майк выгибался под ним, кусая губы, чтобы не закричать, но Уилл не позволял ему молчать. — Я хочу слышать тебя, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Ты же хотел слышать меня. Теперь моя очередь. — Ты… ты невозможен, — выдохнул Майк, и в голосе его смешались смех и стон. — Я знаю, — усмехнулся Уилл, и в этот момент вошел в него — медленно, до конца, чувствуя, как Майк обхватывает его ногами, как пальцы впиваются в спину, как весь он становится одним сплошным напряжением, одним непрерывным выдохом. — Боги… — прошептал Майк, и его голос дрожал. — Смотри на меня, — попросил Уилл, и Майк послушался — открыл глаза, мокрые, темные, с золотыми искрами, которые плясали в них, отражая свечи. Уилл начал двигаться. Медленно. Ритмично. И в этом ритме было что-то первобытное, древнее, то, что не нужно объяснять словами. Каждое движение отзывалось в обоих — в напряженных мышцах, в сбившемся дыхании, в том, как их пальцы переплетались, сжимались, не желали отпускать. — Ты чувствуешь? — прошептал Майк, и его голос сорвался на высокой ноте. — Как мы… как это… — Чувствую, — ответил Уилл, ускоряясь. — Я чувствую тебя. Всего. Майк тянулся к нему, обхватывал руками за шею, притягивал ближе, и Уилл целовал его — в губы, в щеки, в мокрые от слез ресницы, — и целовал так, словно это могло спасти их обоих от всего, что было раньше, и от всего, что будет потом. — Я сейчас… — выдохнул Майк, и его тело выгнулось, напряглось, а потом — разжалось, отпустило, и он закричал — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в плечо Уилла, и Уилл чувствовал, как его имя срывается с губ Майка, как вибрация от этого звука проходит сквозь него самого, доводя до края. Уилл позволил себе упасть следом — через секунду, через вечность, чувствуя, как мир схлопывается до размеров этой комнаты, этой кровати, этого тела под ним. Они лежали в тишине, переплетенные, сбивчиво дыша в унисон. Майк уткнулся лицом в шею Уилла, и его дыхание было теплым, ровным. Уилл гладил его по волосам, все еще мокрым кое-где, и чувствовал, как медленно возвращается в собственное тело. — Ты — мой, — прошептал Майк в самый острый момент, и в этом не было собственничества. Было изумление. Открытие. Словно он сам только сейчас понял это. — И я — твой. Уилл почувствовал, как по щеке скатилась слеза — то ли от переизбытка чувств, то ли от того, что внутри что-то наконец-то встало на свои места. Майк слизнул её губами, целуя соленую кожу, и Уилл обнял его, прижимая к себе так сильно, как только мог. Потом они лежали в тишине, переплетенные, сбивчиво дыша в унисон. Майк уткнулся лицом в шею Уилла, и его дыхание было теплым, ровным. Уилл гладил его по волосам, все еще мокрым кое-где, и чувствовал, как медленно возвращается в собственное тело. — Не уходи, — повторил Майк его же слова из прошлого вечера. — Я здесь, — ответил Уилл. — Я никуда не уйду. Майк поднял голову. В темноте его глаза светились — не золотом уже, а каким-то другим, более глубоким светом. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал он серьезно. — Двор, сплетни, эти… люди. Но я обещаю тебе: я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Чтобы ваша с мамой жизнь была… достойной. — Я не за этим пришел, — возразил Уилл. — Я знаю. — Майк поцеловал его в уголок губ. — Поэтому я и хочу это сделать. Он опустил голову обратно на плечо Уилла, и через минуту его дыхание стало глубоким, ровным. Уилл лежал, глядя в балдахин, чувствуя тепло королевского тела, прижавшегося к нему, и думал о том, что завтра ему предстоит объяснить всё матери. О том, что их переселяют. О том, что он теперь… не просто подмастерье. Не просто проситель. Он не знал, как она отреагирует. Но знал другое: он не жалеет ни о чем. И не будет жалеть. Уилл поцеловал Майка в макушку, чувствуя запах мяты и сна, и закрыл глаза. За окном занимался рассвет, а они — двое, которым повезло найти друг друга, — спали, впервые за долгое время не чувствуя ни холода, ни одиночества.