Кровь на железном троне

Утро началось с крика. Уилл открыл глаза еще до рассвета — в комнате было темно, только узкая полоса лунного света пробивалась сквозь щель в шторах. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за стеной ворочается мать. Она тоже не спала. В замке уже слышались звуки — далекие голоса, шаги, звон посуды. Кто-то бегал по коридорам, кто-то кричал, кто-то тащил что-то тяжелое, и все это сливалось в единый гул, от которого сердце начинало биться чаще. Он встал, когда за окном только начало сереть. Мэгги нашла его в коридоре через час — она вылетела из своей комнаты с таким видом, будто собиралась штурмовать крепость. Волосы ее были уже убраны, платье — то самое, светло-серое, — сидело идеально, но лицо было красным, а в руках она сжимала какую-то ленту, которую явно куда-то забыла пришить. — Ты! — сказала она, увидев его. — Ты почему не одет?! — Успею, — ответил Уилл спокойно, хотя сам чувствовал, как напряжение сжимает грудь. — Успеет он! — Мэгги закатила глаза и схватила его за рукав. — Идем, твоя мать тебя уже заждалась. Камзол примерять надо, а ты тут прохлаждаешься! Она тащила его по коридору, что-то бормоча под нос — Уилл разобрал только «бестолочь», «медведь» и «наступать мне на ноги будешь». — Я уже почти научился, — попытался возразить он. — Почти не считается! — отрезала Мэгги, толкая дверь в комнату Элионор. Мать уже ждала. Камзол висел на манекене, и в утреннем свете, льющемся из окна, серебряная вышивка горела, переливалась, словно живая. Элионор обошла Уилла кругом, поправила ворот, одернула рукава, и лицо ее было сосредоточенным, почти суровым. — Руки в стороны, — скомандовала она. — Дыши. Не дыши. Повернись. — Мам, я задохнусь, — простонал Уилл. — Задохнешься — значит, не судьба, — ответила она, но уголки губ дрогнули в улыбке. Мэгги крутилась рядом, помогая застегивать мелкие пуговицы, и все время что-то бормотала — то про туфельки, которые надо было натереть, то про прическу, то про то, что Уилл обязательно опозорится перед всеми. — Я слышал, герцогиня Вейнская везет с собой трех дочерей, — сказал Уилл, пытаясь сменить тему. — Говорят, все три — красавицы. — Не отвлекайся! — рявкнула Мэгги, дергая его за рукав. — И вообще, на дочерей герцогини смотреть будешь вечером. А сейчас стой смирно! Элионор прыснула со смеху, но тут же прикусила губу, делая вид, что ничего не случилось. --- Майк стоял у окна в своих покоях и смотрел вниз. Окна были высокими, широкими, с тяжелыми портьерами, которые он отодвинул еще на рассвете. Отсюда, с высоты, открывался весь внутренний двор, часть сада, конюшни, ворота. И никто внизу не мог увидеть его — стекло было темным снаружи, и король оставался невидимкой, наблюдая за суетой, которая кипела в его замке. Это было странное чувство. Он видел все — как слуги тащат корзины с цветами, как садовники в последний раз подстригают живую изгородь, как въезжают повозки с провизией, как гости в дорожных платьях выходят из карет, оглядываясь по сторонам. Он видел все, но никто не видел его. И это пугало. Не потому, что ему было страшно. А потому, что это напоминало ему о том, как легко быть незаметным, когда ты наверху. Как легко смотреть на чужие жизни, чужие лица, чужие радости и тревоги, оставаясь в стороне. Он мог бы стоять здесь весь день, и никто бы не узнал, что король смотрит на них. Потом он увидел их. Уилл и Мэгги вышли в сад — туда, где вчера, в сумерках, учились танцевать. Теперь, при свете дня, Майк видел все: как Мэгги что-то выговаривает Уиллу, размахивая руками, как тот стоит, опустив плечи, с видом нашкодившего мальчишки. Она встала напротив, подняла руку, и они начали. Майк придвинулся ближе к стеклу, не отрывая взгляда. Смотреть на них сверху было странно — как на кукольный театр. Мэгги вела, уверенно и четко, а Уилл следовал за ней, стараясь попасть в такт. И, судя по тому, как она замерла на середине танца и что-то закричала, он снова наступил ей на ногу. Майк ухмыльнулся. Уилл стоял перед ней с таким невинным видом, что даже отсюда было понятно — он делает это специально. Или нет? Может, он действительно так и не научился. Мэгги что-то кричала, размахивая руками, а Уилл только разводил руками и, кажется, улыбался. Потом она схватила его за руку, поставила в нужную позицию, и они пошли снова. Майк улыбнулся, наблюдая за ними. Было в этом что-то до боли родное — в том, как Мэгги ругалась, как Уилл терпеливо сносил ее крики, как они двигались в такт несуществующей музыке, не замечая никого вокруг. Он мог бы смотреть на это часами. Смотреть, как Уилл кружится в танце с подругой, как солнце ложится на его плечи, как он смеется, когда Мэгги в очередной раз останавливается и начинает все сначала. Но они ушли. Мэгги что-то сказала, дернула Уилла за рукав, и они скрылись в боковой двери, оставив сад пустым. Майк отступил от окна. Он стоял посреди комнаты, и тишина вдруг показалась оглушающей. Без их голосов, без движения, без смеха — только он и эти стены, и завтрашний день, который уже наступил. Он подошел к кровати, где был разложен наряд. Темно-синий бархат, золотое шитье, тяжелая цепь на плечи. Корона — простая, изящная, с тремя сапфирами, которые отец когда-то выбрал сам. Майк надевал все это медленно, тщательно, каждое движение было отработанным, привычным. Он делал это сотни раз. Но сегодня ткань казалась тяжелее, корона давила на лоб, и зеркало отражало чужое лицо — лицо короля, который должен был сегодня быть королем. Он вышел в коридор, и шаги его гулко разносились по пустым каменным сводам. Проверять. Все нужно было проверить самому. Бальный зал сиял. Слуги уже закончили, и огромное помещение казалось живым — огни отражались в начищенном паркете, цветы источали тяжелый, сладкий аромат, столы ломились от серебра и хрусталя. Майк прошел по залу, касаясь пальцами спинок стульев, поправляя свечи, которые и так стояли ровно. Он проверил кухню — там кипела работа, повара не поднимали голов, и воздух был густым от запахов. Он проверил вход, где уже выстроилась стража, проверил сад, где догорали последние факелы. На часах было четыре. Бал должен был начаться в восемь. Гости уже съезжались — он видел их из окон, когда шел по коридорам. Кареты тянулись к воротам нескончаемой вереницей, и каждый раз, когда открывалась дверца, появлялись новые лица — высокомерные, улыбающиеся, любопытные. Герцоги с женами, графы с дочерьми, послы в тяжелых драгоценностях, военные в парадных мундирах. Они заполняли замок, их голоса звучали отовсюду, и Майк чувствовал, как привычное напряжение сжимает грудь. Он стоял в галерее, откуда был виден главный вход, и смотрел, как прибывают гости. И тут он увидел её. Она выходила из кареты — высокая, темноволосая, в платье цвета слоновой кости, которое струилось по ступеням, как вода. Ее лицо было спокойным, почти надменным, и она оглядывала замок с видом человека, который уже все здесь видел и ничему не удивлен. Майк застыл. Он знал это лицо. Знал эти холодные серые глаза, эту тонкую линию губ, этот прямой, гордый стан. Он видел её один раз, на похоронах отца. Тогда она была в трауре, и он едва обратил на нее внимание — ему было не до того. Но теперь он вспомнил. Отец. За две недели до смерти. Он призвал Майка к себе, когда тот уже едва поднимался с постели, и говорил долго, сбивчиво, то и дело хватаясь за грудь. Он говорил о союзах, о крови, о том, что король не может быть один. И в конце сказал: — Дочь герцога Нортемберлендского. Ее зовут... неважно. Я обещал. Ты женишься на ней. Но сначала... сначала ты должен сделать то, что сделает этот союз нерушимым. Ты понимаешь, о чем я? Майк тогда не понял. Или не хотел понимать. А отец смотрел на него тяжелым, мутным взглядом и дышал так, будто каждое слово давалось ему с болью. — На балу, — сказал он. — Она будет на балу. Ты должен... должен переспать с ней. А потом женишься. Так нужно. Так всегда делали. Кровь связывает крепче слов. Майк стоял в галерее, и дыхание застыло у него в груди. Она шла по ступеням, и свет падал на ее лицо, делая его почти прекрасным — и совершенно чужим. Она была здесь. Она приехала. И отец, даже умирая, продолжал тянуть нити, связывавшие его сына по рукам и ногам. Майк смотрел, как она входит в замок, как слуги кланяются ей, как ее платье исчезает в глубине коридора. И он думал об Уилле. О том, что Уилл сейчас где-то там, внизу, надевает свой темно-синий камзол с серебряной вышивкой. О том, что через несколько часов они будут в одном зале. О том, что он обещал найти его в толпе. О том, что его отец обещал совсем другое. Майк прислонился лбом к холодному камню стены и закрыл глаза. В голове билась одна мысль, одна, которая перекрывала все остальное, путая дыхание, заставляя сердце биться неровно, сбивчиво, так, что в груди начинало саднить. Уилл.