Кровь на железном троне

Майк потянул девушку за собой, его пальцы сжимали ее запястье с силой, не оставляющей места для сомнений. Тяжелая портьера со стуком упала за их спинами, и они почти бегом миновали короткий коридор, ведущий в его личные покои. Дверь в комнату захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Здесь, за закрытыми дверями, Майк наконец отпустил ее. Его лицо, еще минуту назад спокойное и даже учтивое, исказила гримаса злости — холодной, бешеной, какой Уилл никогда в нем не видел. Девушка, дочь герцога Нортемберлендского, по инерции сделала шаг вперед, к огромной кровати под балдахином. Ее глаза блестели в свете камина — в них читалась нервная решимость. Она восприняла его резкость и силу как нетерпение, как дикую, необузданную страсть, о которой шептались при дворе. Опираясь руками на резную спинку кровати, она начала расстегивать платье, позволяя тяжелой ткани цвета слоновой кости сползти с плеч. — Нет, — голос Майка прозвучал как пощечина. Она замерла, не понимая. Майк шагнул к ней. Вместо того чтобы коснуться ее шеи или талии, как она ожидала, он резко, до боли, схватил ее за руку, останавливая. Его пальцы впились в нежную кожу выше локтя. — Я не буду с тобой спать, — сказал он, чеканя каждое слово. Она моргнула, не веря ушам. В ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на испуг, но она быстро подавила его, выпрямив спину. Она — дочь герцога, ее учили не показывать слабость. — Майкл.. — ее голос дрогнул, но она продолжила, вкладывая в слова всю свою выученную убедительность. — Я понимаю, это волнительно для нас обоих. Но… перед тем как объявить о помолвке, это обязательно. Мои родители… моя мать будет проверять простыни. Это традиция, которая подтверждает… — Я знаю, что это за традиция, — перебил он ее, и в его голосе зазвучала такая ледяная усталость, что она снова замолчала. — Я знаю, что завтра утром твоя мать придет смотреть на пятна крови. Так же, как моя. Девушка растерянно замерла, придерживая рукой сползающее платье. Ее взгляд метался по его лицу в поисках разгадки. — Тогда… — она облизала пересохшие губы, пытаясь понять правила этой странной игры. — Зачем вы привели меня сюда, ваше высочество? Если вы не хотите… если я вам не нравлюсь, вы могли просто… — Дело не в том, нравишься ты мне или нет, — он отпустил ее руку, и она поспешно отступила на шаг, наконец-то подтянув платье обратно на плечи. — Я не женюсь на тебе. — Что? — В ее голосе прозвучала неподдельная, острая боль. Не любовь, нет. Уязвленная гордость. — Вы… вы не можете так просто… Мои родители уже ведут переговоры с королевой! Все при дворе… — Все при дворе думают, что мы провели ночь вместе, — спокойно, даже устало сказал Майк. — И это единственное, что им нужно знать. И твоим родителям. И моей матери. — Он повернулся к массивному письменному столу у окна. — Им не нужна правда. Им нужна видимость. Она смотрела, как он открывает ящик стола. Из глубины он извлек короткий, изящный кинжал с золотой рукоятью — не парадное оружие, а рабочий инструмент, который всегда был под рукой. Девушка попятилась к двери, но Майк даже не посмотрел в ее сторону. — Не бойся, — бросил он через плечо, и в его тоне проскользнуло что-то похожее на горькую насмешку. — Я не собираюсь причинять тебе вред. Он сел в кресло у камина, положив кинжал на колено. Затем, не колеблясь ни секунды, он медленно, с пугающей аккуратностью провел лезвием по своей левой ладони. Девушка ахнула и зажала рот рукой, когда увидела, как на белой коже проступает тонкая алая линия. Кровь собралась в каплю, тяжелую, блестящую, и упала вниз, на девственно-белую простыню, свисающую с края кровати. Еще одна капля. Еще. Майк сжимал и разжимал кулак, заставляя кровь течь быстрее, оставляя на ткани несколько ярких, бесспорных пятен. — Вот, — сказал он, разрывая рубашку и начиная перевязывать ладонь полосой ткани. — Все доказательства, которые им нужны. Завтра утром твоя мать увидит то, что хочет увидеть. Моя мать будет удовлетворена. Девушка опустилась на край кровати, ее колени подкосились. Она смотрела на кровавые пятна, потом на него, и в ее глазах шок сменялся чем-то более сложным — обидой, унижением, но также и странным, незнакомым ей прежде уважением. — Вы… вы сделали это ради того, чтобы не прикасаться ко мне? — спросила она тихо. — Вы настолько меня презираете? Майк поднял на нее глаза. В них не было презрения. В них была пустота. — Я не презираю тебя, Амалия. — Он впервые назвал ее по имени. — Я презираю то, что нас заставляют делать. И я не стану делать это с тобой. Она опустила глаза, теребя кружево на рукаве. — Но что мы будем делать всю ночь? — спросила она после долгой паузы. — Кто-нибудь может войти. Слуги могут услышать. — Никто не войдет, — Майк откинулся в кресле, закрывая глаза. — Я прикажу. А мы… мы просто просидим здесь. Всю ночь. Ты можешь взять книгу на том столике. Или можешь спать на кровати, если хочешь. Мне все равно. — А вы? — она посмотрела на него, на его перевязанную руку, на осунувшееся лицо, которое вдруг показалось ей очень усталым и очень одиноким. — Я посижу здесь, — ответил Майк. Он смотрел на догорающие угли в камине, но видел перед собой совсем другое. Он видел пустеющий зал. Он видел Уилла, который, наверное, все еще стоит там, посреди паркета, глядя на закрывшуюся портьеру. — Мне и так больно. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров. Девушка, все еще не веря до конца в происходящее, осторожно, стараясь не шуметь, поднялась с кровати, подошла к столику и взяла тяжелый том в кожаном переплете. Она села в кресло напротив, укутавшись в свое платье, и украдкой поглядывала на принца. Майк не двигался. Тень от камина плясала на его лице, скрывая глаза. В его сжатой руке все еще был зажат кинжал, на перевязке проступало алое пятно, но он, казалось, не замечал боли. Он думал об Уилле. О том, как тот смотрел на него во время танца. О том, как он наступил на ногу своей партнерше, потому что не смог отвести взгляда. О том, что Уилл, наверное, сейчас ненавидит его. Или, что хуже, — страдает. Но выбора не было. Если бы Майк не устроил этот спектакль, если бы не дал матери и всему двору то, что они хотели видеть, его бы заставили жениться по-настоящему. А он не мог. Не после того, как понял, что значит на самом деле хотеть быть с кем-то. Он не мог сделать с Амалией то, что другие сделали бы не задумываясь. И он не мог позволить, чтобы Уилл оставался его тайной, которую можно запереть в шкаф, как старую одежду. «Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так поступали», — сказал он тогда в уборной. Но, может быть, он говорил это не только Уиллу. Может быть, он говорил это и себе тоже. Они сидели в тишине до самого утра. Свечи догорели, камин погас, и первые серые лучи рассвета пробились сквозь тяжелые шторы. Девушка уснула в кресле, уронив книгу на колени. Майк не спал. Он сидел с открытыми глазами, глядя на свои окровавленные пальцы, и ждал, когда можно будет выйти. Или когда боль, наконец, утихнет. Она не утихала.