Ожившие по ошибке

В отличии от многих подростков, которые всё‑таки отпросились домой, сославшись на то, что попали под ливень – хоть и многие выжидали под укрытием – Борис был, пожалуй, единственным, кто вернулся в школу, но в конечном итоге направился в буфет, и там, буфетчицы ему были рады; они встретили его тёплой улыбкой, как старого друга, вернувшегося из долгого путешествия. – Да снимай ты свою рубашку, пусть посушится, не стесняйся, – зазвучали заботливые голоса. – Что, опять решил писать тут? Буфетчицы уже привыкли, что лучшая творческая мастерская для Бориса, это буфет, хоть здесь и бывает шумно, но для Бориса это ни беда, он умел погружаться в работу и под шумом, и тогда буфет для него исчезал. Но сейчас, по виду Бориса, женщины поняли, что он скорее всего от чего‑то приходит в себя. – Ну что, плакала Третьяковская галерея? Под ливень попали да? – с улыбкой спросила одна из буфетчиц, уже наливая ему чай. Борис не ответил сразу, он пробормотал что‑то себе под нос, а перед глазами ещё пробегали образы: дикие подростки‑фанаты, мелькающие фигуры, металлическая Раста, которую он так отчаянно нёс на руках. И руки Бориса всё ещё побаливали, и даже чашка чая ощущалась тяжеловатой. Но прошло всего десять минут, и тихий, замкнутый Борис словно преобразился; он весь открылся буфетчицам, превратившись в страстного рассказчика, чьи слова теперь лились, как музыка. Буфетчицы сидели, почти заворожённые, словно смотрели театральное представление. Впервые Борис не ограничивался короткими фразами – он говорил, говорил, говорил, ‑ пока рубашка сушилась, он погружал женщин в мир своих творческих поисков; его голос то взмывал вверх, то опускался до шёпота, а руки рисовали в воздухе картины, которые буфетчицы начинали видеть. Он рассказывал о долгих часах в библиотеке, о поисках следов древних империй; он говорил о Риме – вечном, бескрайнем, непокорённом. Но тут же с горькой иронией добавлял: – Вечные границы оказались лишь мигом. Как, впрочем, для всех империй, которые целили в вечность. Буфетчица, улыбаясь, задумчиво кивнула, попивая чай: – Да уж, Боря, ничто не вечно под луной. Может быть, только пьесы Шекспира? – добавила она с лёгкой усмешкой. А Борис уже раскинул руки, широко‑широко, и буфет наполнился образами древнего царства Урарту, и его голос зазвучал, как шелест ветра в виноградных лозах: – Под мудрым взором владык Биайнили камни заговорили на языке богов. Бесплодные горы превратились в цветущие виноградники, скреплённые волей великих царей… Затем он перешёл к Османской державе, и буфетчицы замерли, поражённые метафорой, которую он нашёл: – Османская империя была подобна великому саду. Под сенью мудрого садовника‑султана расцветали тысячи разных цветов. Ни одна роза не мешала расти кипарису. Каждый народ приносил свой аромат в общий букет империи, согретый солнцем дома Османов. Буфетчица не удержалась от смеха: – Борис, тебе бы писать и писать! Хоть о Марсе, хоть о космосе, хоть о пустыне, хоть о нашем подъезде! А потом, разговор перешёл к тому самому его первому сочинению, уже опубликованному в литературном журнале. Борис заговорил о мечте человечества – идеальном роботе, который умеет всё: готовить, ходить в магазин, присматривать за детьми. – Это то, чего пытался добиться Иван Иванович когда‑то. – говорил Борис. ‑ Но в моём сочинении девочка, за которой робот присматривает, ещё не понимает, что это робот. Она привязывается к нему, как к живому существу. И тогда… робот оживает от любви и привязанности. Глаза буфетчицы загорелись: – Борис, твоё сочинение ещё издадут книгой! Это твой шедевр, ни сомневайся! Но о новом произведении Борис промолчал. Затем он попросил буфетчиц позволить ему посидеть в тишине за отдалённым столиком. – Сиди и пиши спокойно себе, – мягко сказала буфетчица, окинув взглядом гору стаканов с компотом и тарелок. – Мы только через часика два уберём это всё, вдруг кто заглянет перекусить. И Борис уединился с листами бумаги, где‑то в отдалённом углу. Следующие полчаса буфетчицы двигались словно тени – говорили шёпотом, переставляли тарелки и приборы с церемониальной осторожностью, будто обращались с реликвиями, пережившими столетие. Каждый их жест был выверено аккуратен, чтобы не потревожить хрупкую тишину, в которой рождались мысли Бориса. Сам Борис, уткнувшись в исписанные листы, то и дело отвлекался от строчек. Ручка в его пальцах ощущалась тяжёлой – видимо, руки ещё не восстановились после металлической Расты. А мысли Бориса крутились вокруг странной параллели, которая не давала ему покоя: «Я писал о том, как робот оживает от любви… Но Таня, Юлия… Они же ожили от боли, от ненависти и равнодушия, которая окутала их, как тёмный плащ. Почти вся школа их отвергла, а они всё равно нашли в себе силы жить, бороться…» В какой‑то момент Борис поднял взгляд на буфетчиц, короткий и тревожный. Ему почудилось, что они могут услышать этот внутренний монолог, узнать эту невероятную правду об «оживших» Скелетах Иваныча, понять истинную причину их метаморфозы, ‑ но нет, пусть лучше думают, что это всего лишь временный технический сбой. Он вернулся к своим мыслям, осознавая парадокс: «Я угадал с сутью – робот может ожить. Но просчитался в механике этого чуда. Жизнь всегда сложнее любых сочинений… Она берёт наши идеи и переплетает их с реальностью, создавая нечто совершенно новое». И подобные мысли заслоняли исписанные листы перед глазами, хотя со стороны могло показаться, что Борис полностью поглощён письмом. И вдруг – резкий, оглушительный грохот разорвал хрупкую тишину буфета. Что‑то упало? Взорвалось? Борис и буфетчицы на мгновение замерли, не понимая толком, откуда послышался этот странный грохот. А потом увидели. У входа в буфет стояла фигура, она показалась огромной и угрожающей, и словно воплощением самой ярости. Это был Слава, ‑ тот самый парень, которого Борис пнул во время истории с валуном. Сейчас, он с такой силой ударил кулаком по двери, что та со стуком врезалась в стену, вызвав этот эффект грохота, и теперь наполняя пространство эхом своего гнева. Борис взглянул на Славу из‑под очков, и взглянул холодно, невозмутимо. В этом взгляде читалось всё: он прекрасно понимал цель этого визита, ощущал исходящую от Славы угрозу, но не собирался поддаваться панике и ощущать даже толику страха. С тем же спокойствием он опустил голову обратно к листам, словно эта сцена у двери была не более чем кратковременным погодным явлением, не стоящим его внимания. Слава застыл в своей угрожающей позе, продолжая наполнять буфет напряжением; его плечи казались шире обычного, кулаки – больше. Буфетчицы молча наблюдали за этой сценой, не понимая до конца, что происходит, словно зрители первого ряда в театре, где разыгрывалась драма с непредсказуемым финалом. Несколько секунд Слава стоял неподвижно, борясь с внутренним конфликтом. Его каменная внешность контрастировала с бурей эмоций внутри, и в голове яростью вспыхнули мысли: «Ему что, действительно всё равно? Он продолжает писать, будто наша с ним проблема – пустяк? Эти бумажки для него важнее всего?» А Борис действительно продолжал писать, выводя каждую букву с присущей ему тщательностью, медленно и аккуратно. Его палец даже не дрогнул, хотя рука ещё помнила холодную тяжесть металла Расты. Конечно, невозмутимость Бориса только бросала вызов Славе, но он пока что не шевелился; он обдумывал то, что до него вдруг дошло: эти листы на столе, – его самое слабенькое место. В этот момент у Славы созрел план. Рука медленно скользнула в карман. Это было движение ‑ максимально незаметное, несмотря на пристальные взгляды буфетчиц. Он продолжал смотреть вдаль, на Бориса, и теперь уже старательно сохраняя на лице маску безразличия. А затем начал продвигаться вперёд, и с таким видом, будто просто решил прогуляться по пустому буфету. Но насколько же он оказался неудачливым актёром, и насколько выглядело это небрежно, во всяком случаи для Бориса, который только заметив это одним глазком, обо всём понял моментально. – Ты куда, молодой человек? – рискнула наконец спросить буфетчица. – А чё? – бросил Слава, даже не потрудившись повернуть голову в её сторону. Его ответ прозвучал как вызов, как к готовому к прыжку глухое рычание зверя. Борис не отрывал взгляда от листов, но почти физически ощущал каждый шаг Славы, как ритмичный стук барабанов перед битвой. Слава старался двигаться бесшумно и будто надеялся, что Борис, погружённый в свой мир слов, не заметит угрозы, но Борис чувствовал всё: и напряжённую поступь, и тяжёлое дыхание, и даже судорожное сжатие пальцев, в которых Слава сжимал зажигалку. Это было жалко – почти по‑детски. Слава изображал из себя беспечного дурачка, но каждая мышца его тела кричала о напряжении. Он сжимал зажигалку так крепко, что, казалось, кости пальцев вот‑вот треснут. «Осталось только свистеть для полноты картины», – промелькнула ироничная мысль у Бориса. Спокойствие Бориса было стальным, ни один мускул не выдал волнения. Пальцы продолжали выводить буквы так, словно подчиняясь ритму его письма, время замедлилось, ‑ а Слава приближался, приближался, приближался … И грянул шторм! Слава рванулся вперёд с яростью взбесившегося коня. В его руке вспыхнула зажигалка, ‑ удивительным образом он в таком рывке умудрился её зажечь. Произошёл какой‑то дикий прыжок, ‑ и рука с пламенем тянется не к Борису, а к его листам. Но в последнюю долю секунды Борис выхватил листы с такой ловкостью, что это напоминало трюк иллюзиониста. Слава, потеряв равновесие, врезался в стол, и вся конструкция с грохотом обрушилась на пол вместе с ним. Буфетчицы просто замерли, разинув рты и наблюдая, как Слава‑носорог, теперь барахтался в обнимку со столешницей. Борис стоял рядом, по‑прежнему невозмутимый, с листами в руках, словно ничего не произошло. Кое‑как, уже с искажённым звериным лицом, Слава поднялся. Зажигалка всё ещё была в руке, но уже в дрожащей руке, и он набрался сил и зажёг её во второй раз, и с глазами, налитыми кровью, вновь метнулись к листам, которые Борис придерживал за спину, и метнулся на этот раз с каким‑то диким воем, похожим на крик раненого зверя. Но попытка одержать вверх снова провалилась; Борис был быстрее, и уклонился с хладнокровной грацией танцора, отступив лишь на шаг, прямо к аккуратно расставленным компотам и тарелкам. Слава повернулся с бешенством и выкрикнул: – Чё, трусишь? И тут же новый бросок, и Слава снова нацелился на листы. Но на этот раз Борис не стал уворачиваться. В одно мгновение он превратился из тихого писателя в профессионального борца. Хватка была железной, Слава даже не успел осознать, что происходит, как его тело взлетело, пронеслось по воздуху и рухнуло на хрупкую посуду. Буфет наполнился какофонией звуков: звон разбитого стекла, треск тарелок, рёв Славы, перекрывающий всё остальное. Буфетчицы в ужасе закрывали уши руками. Когда пыль осела, перед женщинами предстал совершенно другой Борис. Поразительно, но словно, это был больше не хилый школьник, а могучий богатырь в миниатюрном обличье. Он легко швырнул массивного Славу вместе с остатками посуды, при этом сохранив абсолютное спокойствие. А куда подевалась боль и слабость в руках от металлической Расты?, ‑ ведь руки всё ещё помнили о ней. Слава барахтался на полу среди осколков, как выброшенная на берег рыба. Теперь силы его точно иссякли, движения стали вялыми и бессмысленными. Борис медленно приблизился к нему. Их взгляды встретились. И кажется, в глазах Славы промелькнуло осознание. Кажется, он понял свою ошибку, понял, что перешёл черту. Еле‑еле поднявшись на ноги, Слава бросил зажигалку на пол, и сделал это демонстративно; его поза ярко говорила: капитуляция, признание поражения. Тогда Борис произнёс фразу, которая навсегда отпечатается в памяти Славы: – РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ! Он произнёс это спокойно, почти буднично, и в этом спокойствии была вся его сила – сила слова, сила творчества, сила, которую нельзя сломить даже огнём. Процитировав Булгакова, он поставил точку!