Ожившие по ошибке

Стоял воскресный день. В одной из московских квартир, в небольшой гостиной, где словно умещалась и кухня, и спальная комната, ‑ медленно, со слышным скрипом отворилась дверь. На пороге в гостиную показалась бледная фигура Екатерины Гусевой. Она стояла прямо, и так, будто кто‑то повёл её рукой и толкнул дверь, а ни она сама. Гусева, сама ни похожая на себя, будто только что вернулась в комнату с того света, с мёртвыми глазами, смотрела на пустую комнату, и что‑то шептала, будто с кем‑то разговаривая. Затем она медленно прошагала в комнату, но каждый шаг был чуть хромой, ведь она совсем недавно оправилась, после нескольких недель с гипсом ноги. Козловский уже два раза звонил ей, звал в школу, ведь только она могла взять хоть под какой‑то контроль этих подростков. Но Гусева не спешила возвращаться. И сейчас она медленно, с прямой спиной прошла в центр комнаты, с чем‑то борясь внутри себя. Затем, на телефоне прозвучал автоответчик: это её сестра, снова рассказывает подробности о том, как их отец, довольно состоятельный человек, профессор московской консерватории, педагог по скрипке, отказался финансово помочь, ‑ ведь сестра Гусевой не работала, и в одиночку теперь растила двух детей, ‑ та самая сестра, что гуляла с Гусевой в тот вечер, ещё беременной, в тот самый день, когда Гусева думала о Скелете‑Татьяне, извинившейся перед ней. ‑ «Он сказал, что у него нет денег, представляешь? Что ему еле хватает на помидоры, а сам‑то каждое утро жрёт эту свою икру, без которой жить не может …» ‑ тараторила сестра Гусевой через автоответчик. Гусева стояла и смотрела на автоответчик, и её бледное лицо отражало теперь лишь одно: чем больше она слышит новости об отце, о том, как он полностью игнорирует жизнь дочери, тем больше голова начинает кипеть. Совсем недавно Гусева мучила себя в постели тоннами мыслей о том, почему же отец таков? – и лёжа, она медленно сводила себя с ума, не находя ответов ни на один вопрос. Теперь женщина стояла перед телефоном, слушая безостановочную, страдающую речь сестры, и понимала, что снова начинается то, что было недавно в постели. И услышав ещё несколько подробностей, Гусева не выдержала; рука тронула висок, будто там от напряжения что‑то лопнуло, и лицо исказилось теперь так, что Гусева стала похожа на хищницу, или же на молодую ведьму. ‑ Тварь! – крикнула она в сторону телефона, имея в виду отца. И тогда у Гусевой случился нервный срыв. Она подошла к телефону, схватила его и с размаху вдарила его в стол, почти сломав его пополам. В следующую секунду в комнате начался настоящий ураган. Гусева начала ломать всё, что попадалось под руку, совершенно не соображая, и лишь испуская кругом всю свою злость, ненависть и обиду, которые копились ни один год. Она протаранила холодильник, практически сломав его дверцу. Перевернула стол. А когда под руку попалась фотография с отцом, лицо Гусевой изобразило страшную улыбку, говорящую – «попался». И с особым наслаждением она бросила фотографию на пол и стала разбивать раму концом своих костылей; острый наконечник с ходу пробил стекло, пустив трещины прямо по противной мимике круглого, самодовольно улыбающегося лица; до того было тошно видеть ей эту гордую и при этом абсолютно бездушную и пустую физиономию отца на фотографии, будто существующий на этом свете лишь на инстинктах, что Гусева, крича и продолжая бить по фотографии теперь уже больной ногой, даже не могла и смотреть на неё, ‑ сразу же резало глаза. Но злость и боль из Гусевой выходили мощными струями, и тело с каждым ударом чувствовало облегчение, хоть и квартира теперь лишь отдалённо напоминала квартиру. Наносить удары женщина резко прекратила и перевела дыхание лишь в тот момент, когда послышался металлический стук за дверью квартиры. Это была металлическая ручка Скелета‑Юлии ‑ уже Стюши. Она пришла проведать учительницу в этот выходной день. Гусева потёрла лицо, несколько раз глубоко вдохнула и посмотрела в сторону двери. Руки Гусевой дрожали, и она стояла в такой позе, будто готовая задушить любого. Волосы растрёпанны и слегка встали дыбом, а зубы будто стали вампирскими. За дверью снова постучались, чуть громче, но почему‑то металлический кулачок ударяясь об металлическую дверь создавал волну нежности. И Гусева почувствовала, как тело ещё больше расслабилось, и рука так ослабла, что тяжело теперь стало удерживать костыль. И снова раздался стук. Гусева схватилась за волосы и зажмурилась, вспомнив, что договорилась принять в гости Юлечку, и растерянно огляделась по комнате, где только что произошло что‑то по страшнее землетрясения. ‑ Екатерина Сергеевна, это я, Юлия. – послышался звонкий, скромный, нежный и нетерпеливый голосок за дверью. Гусева простояла ещё пару секунд, не зная, что делать, но голосок будто в считанные секунды успокоил её сердце, и неловкость от обстановки вокруг ушла. Женщина собралась, встряхнула своими безобразными волосами голову от лишних мыслей, и пошла к двери. *** ‑ Я черепаху‑пулю оставила Расте, а то вдруг у вас дома полетит хи‑хи. Как солнечный лучик, проникший в тёмный переулок, голосок Стюши проник в гостиную Гусевой и теперь очень старательно, мало‑помалу освещал её. ‑ Екатерина Сергеевна, не переживайте, ну блин, эти родители часто настоящие козлы, вон у Леры из нашего класса родители тоже развелись …. Гусева сидела на протараненном диване, но который, слава богу, более менее остался цел после её ударов, и держа в чуть дрожащей руке бокальчик коньяка, который она время от времени себе позволяла, а вокруг неё прыгала Стюша; она уже минут двадцать как сделала ей лёгкий массаж больной ноги своими металлическими ручками, и так мягко и нежно, что Гусева до сих пор не могла поверить, что это были железные пальцы. До того они были мягкие, что то и дело женщина срывалась на лёгкий смех, и дёргала ногу от щекотки, а Стюша делала свой массаж так старательно, что казалось, она специалист в этом деле, у неё за плечиками годы опыта. Сейчас Гусева сидела задумчиво, как после битвы, успокоившись, и смотрела куда‑то в одну точку. ‑ Да не переживайте Екатерина Сергеевна, я тут всё уберу. – говорила Стюша, пытаясь отвлечь женщину от мыслей. А потом она весело предложила, пытаясь на ходу придумать, как бы сделать любимой учительнице лучше: ‑ Екатерина Сергеевна ещё массажик сделать? ‑ Юлечка, я потом без твоего массажа не смогу. – улыбнулась Гусева. – заберу тебя к себе домой. ‑ А что, супер, вы же одна живёте. – прыгнула Стюша. И Гусева улыбнулась той самой, немного грустноватой улыбкой – «если бы всё было так просто …». ‑ Юлечка, Юлечка … ‑ выдохнула Гусева, глядя куда‑то сквозь стену, после глотка коньяка. ‑ Екатерина Сергеевна я вообще‑то Стюша теперь. Рекламу включить? Я звезда. ‑ Да что ты. – улыбнулась женщина и потом игриво, одним глазком указала на протараненный холодильник. – а ты в холодильник загляни. И Стюша бросилась к холодильнику, осторожно открыла дверцу, и увидела там несколько йогуртов и творожков с надписью – «Скелетики». ‑ Ого, Блин. – воскликнула она. ‑ Вот именно. – послышалось нежно от Гусевой. Но внимание Стюши теперь привлекло всё содержимое чудом уцелевшего холодильника. Она своей металлической ручкой начала обшаривать всё подряд, и в итоге достала полуоткрытый кетчуп. ‑ Блин Екатерина Сергеевна этот кетчуп кажется …. И не успела она договорить, как, не заметила, что сжала бутылочку металлическими пальчиками слишком сильно, и соус брызнулся на её костяные плечики, подбородок и руки. Гусева не выдержала и рассмеялась, а Стюша вдруг восхищённо выдала: ‑ Крутооо, Екатерина Сергеевна, прямо как кровь. Я в крови, ахах. ‑ Так, Стюш, ну ты чего, прекрати. – чуть серьёзнее проговорила Гусева. – вон возьми салфетки вытрись. И женщина снова чуть повесила голову, уткнувшись в остаток коньяка, и волна драмы прошла по её телу вдруг такая, и разлилась по комнате, что в следующий момент, казалось, металлические плечики Стюши начали искривляться от этого давления. И Стюша снова умоляющим видом, как дитя, бросилась поближе к женщине, на несколько шагов, и начала просить ей не думать об отце, и так, как будто её костям и вправду больно. ‑ Ну Екатерина Сергеевна ну не думайте сейчас об этом, ну …. Давайте не думать об этом хотя бы сейчас, здесь, …. Давайте лучше комнату будем убирать. ‑ Стюшечка, для таких вещей «здесь и сейчас» не бывает, милая, ‑ глубоко выдохнула Гусева. – эти вещи вне времени. Только вот я дура! До конца верила, что там хоть отцовский инстинкт какой‑то есть, если уж души нет …. Стюша тихонько присела рядом, теперь уже склонив череп, копируя Гусеву, и уставилась на больную ногу учительницы своими серьёзными, глубокими теперь глазницами. А Гусева продолжила мысль: ‑ Удивляюсь только, как это я, родилась от него, и вроде бы гены должны были передаться, ведь та же кровь, и вроде бы учили нас – яблоня от яблони недалеко падает. А похоже – иллюзия полная! ‑ Да какая «яблоня от яблони», это для детей. – возмутилась Стюша. – дети ‑ это дети, а не их родители, вот и всё. И потом, почувствовав, что Гусева всерьёз воспринимает каждую её мысль, Стюша уверенно и по‑взрослому сказала: ‑ вы просто разные существа, по самой‑самой сути разные. То, что он выглядит как человек, ещё ничего не значит. И человеком называют любого, у кого кожа да кости, ‑ а это чушь. Если так смотреть на жизнь, никогда ничего не увидишь, только обёртку. И Гусева повернула голову в тихом изумлении: ‑ Стюшечка, откуда у тебя такие мысли? ‑ Да они сами идут. – последовал ответ. – и вы это всё сами знаете Екатерина Сергеевна, я просто перевожу на слова ваше внутреннее знание. Гусева притихла. Уши слегка завибрировали, в голове легонько – «это говорит с ней девочка?». Затем сделала лёгкий глоток коньяка, уголком глаза смотря, как рядом с ней беззвучно и неподвижно сидят металлические ноги, и на секунду она вдруг это снова осознала, и дрожь прошла по телу, и бокал в руке дрогнул. А потом, почти незаметно, металлическая рука нежна коснулась её шеи, нежно прошлась по волосам, и в этот момент Гусева почувствовала себя ребёнком. Она хотела было тут же как‑то изменить неловкую ситуацию, но всё же задержалась в моменте. Тогда Стюша, чтобы чуть разрядить атмосферу, предположила другое: ‑ Вы просто думаете, что должны уважать его, потому что он известный профессор. Да небось его с детства просто отвели и выучили на скрипача, как детей в школу, ‑ он даже капли души, наверное, не положил в это дело, ‑ только в свою эту икру по утрам. Паганини ни мог жить без скрипки, это было инструментом выражения души, предназначение. А ваш отец скорее всего не может жить без икры, значит это его высшее предназначение, Екатерина Сергеевна. И Гусева начала хихикать. А Стюша подхватила: ‑ Я вообще удивляюсь как он профессором стал. ‑ Ну, милая, это тебе ни советская консерватория, ‑ вздохнула Гусева, ‑ многое изменилось. Очень многое. ‑ А ну да. – закивала Стюша. – судят только по прошлому. Представляю тогда во что превратилась эта консерватория, если такие как ваш отец становятся профессорами. Гусева сделала последний глоток, улыбаясь краем губ. ‑ Хорошо вы сломали фотографию. – сказала Стюша. И оба бросили взгляд на всё ещё валяющуюся фотографию со сломанной рамой на полу, которую Гусева уничтожила в истерике своим костылём. Затем Гусева перевела взгляд на окно, и обратила внимания, что за окном уже темнеет. Но чуть она приподняла глаза, и в следующий момент она чуть не подпрыгнула с дивана, громко выпалив – «О господи». Пустой бокал коньяка вылетел из рук, упал и треснул. Гусева всей грудью пропустила удар, когда глаза случайно поймали странную тень с когтистыми крыльями, которая вцепилась в шелк. На занавеске, в самом верхнем углу, замерла летучая мышь, ‑ настоящий живой кусок тьмы. ‑ Огоооо. – будто обрадовалась Стюша. ‑ Ох, летучая мышь. – положив руку на грудь и быстро отдышавшись, сказала Гусева. – только не трогай занавеску Стюш. Сама улетит. ‑ Надо прогнать Екатерина Сергеевна. ‑ Нет Стюш, не трогай. – серьёзно попросила Гусева. ‑ Она сама улетит. ‑ Откуда вы знаете? И Гусева, переведя дух, рассказала: ‑ Я ещё девушкой была в общежитии, жили с девчонками там, у нас комната большая была и десятки кроватей, и как раз летучая мышь залетела, всю ночь не могли уснуть, пытались чем попало её задеть, а потом успокоились на время и она сама улетела. Так что … И не договорила Гусева, как на её глазах и Стюшиных глазницах свершилось тоже самое: летучая мышь резко взмыла через окошко и улетела, да ещё и так, будто улетает с позором, будто голос женщины раскрыл все её секреты. И до чего обрадовалась и удивилась Стюша, указывая металлическим пальцем в смешное зрелище ‑ окно. ‑ Хаха. Прям вас услышала Екатерина Сергеевна. – с удовольствием посмеялась она; а потом, на ходу, добавила очередную, невероятно точную мудрость. – смотрите Екатерина Сергеевна, это прям как в жизни получилось знаете? Не тратить силы и не бороться со злом, и зло само улетает. Вот вам и ответ. Теперь точно казалось, что черепок Стюши, словно антенна, ловит откуда‑то невидимые смыслы. В этот момент раздался звонок. Смех затих. Пару секунд Гусева и Стюша молча смотрели на телефон. Затем рука Гусевой нехотя потянулась к трубке. Она медленно, устало, и как‑то тревожно прижала трубку к уху. Это позвонила её сестра. И в следующую секунду, Гусева замерла с телефоном. Сестра сообщила, что отец умер! Женщина не шевелила губами целую минуту. Сестра на другом конце провода уже громко и нервно повторяла её имя, и тогда Гусева произнесла дрожащим голосом: ‑ Когда? Потом лицо Гусевой ещё больше окаменело. Наступил шок, глаза со страхом прошлись по разбитой фотографии отца, потом по комнате, будто в помещении есть присутствие чего‑то сверхъестественного. То, что услышала Гусева от сестры, было по настоящему сверхъестественным. Гусева услышала точное время, когда отец, схватившись за грудь от инфаркта, рухнул на пол на глазах у жены и друзей у себя в квартире, при этом играясь в это время с ребёнком этих друзей, ‑ жена отца тут же связалась с сестрой Гусевой. И окаменелость у Гусевой сейчас наступила от того, что время падения отца идеально совпадало с тем временем, когда Гусева избивала костылём его фотографию, ‑ ведь прежде чем сойти с ума и начать всё крушить, Гусева бросила глаза на часы, и подсознание зафиксировало стрелочки. Сейчас, Гусева хотела заплакать, но не смогла. Она лишь сказала, что перезвонит, и тихонько повесила трубку. Она молча поднялась, достала из перевёрнутой тумбочки сигарету, подошла к окну, высунула голову в прохладный вечер, уставившись очень далеко, и зажгла сигарету так, что казалось, вся Москва услышала этот щелчок. Стюша молча, удивлёнными глазницами наблюдала за ней, за этим силуэтом у окна, который будто летел по своему прошлому. И так, ни Стюша, ни Гусева не заметили, как пролетело полчаса. Волосы Гусевой развивались из окошка, будто далеко в чёрном горизонте, и она выпускала дым так, что те будто доплывало до облаков и смешивались с ними. В это время Стюша превратилась будто в домашнюю куклу на диване, ‑ пока наконец, не выдержав, резко встала, подошла и сзади как‑то умоляюще обняла спину и живот женщины. ‑ Екатерина Сергеевна можно сегодня остаться у вас? – произнесла Стюша, проникая своим черепком в спину женщины. ‑ Ну пожалуйста, Кирилл разрешит. Гусеву это так рассмешило, что она выронила сигарету из балкона, и снова знакомая щекотка прошлась по животу, усиленная нежной обнимкой металлических ручек. ‑ Я утром сделаю завтрак. – добавила Стюша. Гусева опустила улыбчивый взгляд в пол, якобы ещё думая и решая, но её тело уже всё решило, и в следующей шутливой фразе чётко послышалось, что она ни то чтобы против, а именно в этом и нуждается: ‑ Ты надеешься, что я засну? Поняв, что это разрешение, Стюша рванула к телефону, договариваться с Кириллом. И Кирилл, после звонка и умоляющего тона Стюши, разрешил. Всю ночь Гусева и Стюша, обнявшись на диване, пересматривали кусками старые фильмы. Они очень мало поговорили о рекламе "Скелетики", о том, как Юлечка стала Стюшей, ‑ Гусева чувствовала, что Стюша уходит от подробностей. И в эту ночь, Стюша, опрокинувшись на Гусеву, положив свой черепок на её грудь и живот, с воодушевлением комментировала каждый кадр на мерцающем экране, стараясь не упустить ни одну делать, а Гусева нежно поглаживала черепок Стюши, будто ощущая её мягкой, и игралась её волосиками, совершенно забыв о том, что трогает парик. ‑ Блин, этот парень на мотоцикле если бы меня выслеживал у школы ... – звенела Стюша, просматривая эпизоды из «Приключения Электроника». ‑ Этот Электроник, ‑ робот, Стюшечка. – пыталась познакомить с сюжетом Гусева. ‑ Ага, если он робот, то я человек, ахах. Не, ‑ самый классный тот парень с мотоциклом. ‑ Это наш легендарный Николай Караченцов, знала бы ты что в Москве творилось, когда в театре Ленкоме он появился, это настоящая бомба была. Эх, Стюшечка, была бы ты той советской, когда мне нервы в школе трепала своим красным галстуком, и представляю как бы в своей базе данных покопалась бы и целую лекцию мне прочитала бы про Ленком. Тут Стюша быстренько перевела своё внимание от воспоминаний и пошутила: ‑ А я могу пригодиться для Шекспировских постановок своим черепом ахах. В какой‑то момент, Гусева, будучи учительницей истории и пустив в ход свои знания всякого интересного, немного уже сонно, чуть мечтательным голосом, начала говорить: ‑ А знаешь Стюш, ты вот так увлечённо за кадрами глазками бегаешь, а в первобытные времена люди так за костром наблюдали, пламя же движется постоянно, и ох какие там приключения были, это был тогдашний телевизор …. ‑ Ого, класс, ‑ воодушевилась Стюша, а потом устремила свои глазницы на стены квартиры, чуть прошлась по ним и добавила, ‑ а это ваша квартира получается бывшая пещера, да Екатерина Сергеевна? Хаха. ‑ Да‑да. – засмеялась Гусева. – это наша комфортная, технологичная, ‑ но всё же пещерка. ‑ Да точно, просто сейчас много искусственного. – сказала Стюша, слегка указав металлическим пальчиком на телевизор. ‑ Ну, Стюш, почему искусственное? Всё это из природы пересобрано. Скажем так, милая, искусственного не существует, есть только трансформированное естественное. А телевизор, это у нас прирученная молния и оживший песок. ‑ А, ну да … ‑ зазвенела черепком Стюша, а потом вдруг чуть её глазницы притухли, и черепок вместе с ними, когда она всмотрелась в свою металлическую руку. Тогда Гусева поспешила её отвлечь, и сказала то, что и её ненависть чуть утолило, и шуткой послужило: ‑ Мой отец был бы пещерным повелителем лососевых, простоял бы в ледяной реке весь каменный век, карауля красную рыбу. И Стюша снова развеселилась: ‑ А я представила как он с деревянным ножиком носится по джунглям за бегающей на ножках баночкой икры хаха. Он бы соплеменников зарезал если бы приблизились к баночке. А потом, Стюша вдруг затихла, и её глазницы ни на шутку очаровались тем, что пошло на экране. ‑ Ну вот, а ты говоришь искусственные картиночки, разве Мэрилин Монро искусственная? – тёплым голосом сказала Гусева, чувствуя, как металлический черепок потеплел от вида Мэрилин Монро в фильме «Зуд седьмого года». – Эх Стюшечка, как бы мы её вообще увидели без телевизора. ‑ Да телевизор лучшее явление природы. – бросила Стюша. И квартира наполнилась тёплым смехом. Затем, Стюша, не выдержав, отпрыгнула от дивана, быстро пододвинула кресло к маленькому вентилятору на подоконнике, уселась, вытянула металлические ножки на подоконник, внимательно смотря и копируя позу и словно состояние Мэрилин на экране, и стала пытаться ощутить дуновение кондиционера на своих металлических коленках и ступнях. ‑ Екатерина Сергеевна, смотрите, я Мэрилин. – воодушевлённо произнесла Стюша. ‑ О да, Стюшечка, вылетая Мэрилин. – тепло отозвалась Гусева. Потом, ещё несколько часов, Стюша и Гусева, снова в обнимку на диване, смотрели Семейку Аддамсов, оба части 90‑ых годов, по каналу СТС, ‑ Стюша была в диком восторге и от фильма, и от канала. ‑ Екатерина Сергеевна, ну этот их летний лагерь это прямо наша Продлёнка хаха. – смеялась Стюша, лёжа на животе Гусевой. – им только синих галстуков не хватает наших. ‑ Уже светает Уэнсдей‑костяшка. – пошутила Гусева, нежно зевая. – пойду чуть посплю на кровати. И Стюшечка проводила тёплыми глазницами усталую, но изящную поступь Гусевой, и до последнего момента, пока мягко не притворилась дверь в спальню, глядела ей вслед и испытывая тонкое очарование, думала, ‑ "какого это, поспать?". На утро, когда свет мягко коснулся постели, когда лёгкие лучи рассвета едва заметным, кружевным узором легли на кровать, и изящную фигуру женщины, и золотистая пыльца закружилась в прозрачном воздухе, ресницы Гусевой дрогнули, и веки медленно приподнялись, и тогда ясные, бездонные глаза поймали этот первый блик, после короткого, и можно сказать ‑ обморочного сна. А вот рядом, в свете того утреннего луча рассвета, возвышался черепок. Стюша стояла у кровати, и её застывшие глазницы будто не хотели пропустить ни одну деталь пробуждения женщины, и пытались представить себе – «какого это, когда свет ласкает тебе ресницы?». Живот Гусевой чуть дрогнул, и чуть перехватило дыхание, когда она осознала костяную, неподвижную фигуру рядом, ‑ но тут же память вернулась, и сердечко успокоилось – «фух, это Юлия … то есть Стюша … но как же здорово, когда в первые секунды не помнишь ни вчерашнего дня, ни даже кто ты, что ты и где ты …». Гусева заморгала, и медленно перевела глаза на кости рядом, и тогда услышала фразу, смешанную с хихиканьем: ‑ Екатерина Сергеевна вы спали так как будто вас застрелили, ха‑ха. Хорошо, что Гусева, наполненная любовью к Стюшечке, не осознала, что воплощение смерти только что выдало такую шутку …. Губы женщины едва заметно улыбнулись, и не спеша просыпаться, она слегка вытянулась, но потом рука лениво упала на своё прелестное лицо, и глаза закрылись, и пошло наслаждение светлым утром, ‑ а Гусева умела ощущать, а не созерцать только глазами. В то же время металлический черепок продолжал созерцать и саму женщину, и её состояние, ‑ и ещё как созерцал. А потом Стюша, наверное, заволновавшись, что любимая учительница сейчас снова провалится в сон, выдала очень театральным голосом: ‑ Вставай душа моя Мортиша! Ахах. Да, ночные просмотры Семейки Аддамсов дали о себе знать. Тут же в восприятии Стюши, учительница превратилась в ту самую Мортишу, которая, в фильме, очень похоже пробуждалась в своём особняке, правда уклоняясь от света за шторами. И тут же Стюша не сдержалась, почувствовав себя Гомесом Аддамсом. Она пулей понеслась на кухню, схватила кухонный ножик, прибежала обратно, и теперь с этим ножиком принялась изображать Гомеса Аддамса. Она стала театрально размахивать кухонным ножом, представляя вместо ножа – шпагу. Теперь кухонный нож в руке Скелета проносился над лежащей женщиной. ‑ Я никому ни дам вас в обиду! – парировала Стюша, сражаясь с воздухом. Тут Гусева, всё это время медленно уплывающая в сон, наконец осознала, что у Стюши в руках нож, и снова тело дрогнуло, и сердце ускорилось. ‑ Стюшечка ну ка быстро положи нож на место. – строго произнесла Гусева. ‑ Всё, всё, кладу. – как ребёнок выговорила Стюша и быстренько выполнила. А Гусева наконец полностью приоткрыла глаза; Стюша прибежала; теперь женщина чуть лучше присмотрелась; лёгкий туман перед глазами рассеялся, и тогда перед глазами выросла ни металлическая фигура, а настоящий тюльпан. Гусева приподнялась локтями, потёрла глаза и щёки, красивым жестом отбросила волосы назад, опёрлась на подушки, и тогда увидела: это стояла перед ней настоящая тюльпан‑девочка, с тоненькими ручками, и на этих ручках держался поднос с безупречно сделанным завтраком из всего того, что уцелело в холодильнике. ‑ Завтрак готов! – звонко и нежно произнесла Стюша.