Смерть не торгуется

      Гарри брёл по Лютному.       Его сердце было наполнено умиротворённостью от выполненного дела. Ему удалось то, что он так тщательно планировал. Свёрток с заветным последним ингредиентом оттягивал карман.       Ради него он за два дня побывал, наверное, во всех лавках Косой аллеи и в половине лавок Лютного. Продавцы лишь пожимали плечами, не в силах что-либо предложить. Цветок, который опылялся редким видом бабочек, — Лекрул. Невероятной красоты, даже на страницах пергамента.       Разнообразные котелки, червяки в скляночках, тараканы, рога — пожалуйста. Даже сушёные акромантулы, при виде которых Гарри невольно вспомнил Арагога и поморщился.       Но ни цветов, ни бабочек не было.       Это подтверждало давние догадки Золотого трио: что профессор зельеварения Хогвартса стал таким противным именно потому, что им, зельеварам, запрещено какой-нибудь древней клятвой работать с тем, что не заставляет нормальных людей испытывать рвотные позывы. Гермиона, правда, говорила, что это антинаучно. Но Гарри и Рон стояли на своём: Снейп был живым доказательством. Вспоминая Рона и Гермиону, Гарри невольно улыбнулся.       Благодаря загадочному Р.А.Б., а именно адресам, которые тот записал на обороте своих записок, редчайшее, как уже понял Гарри, растение отыскалось в неприметном переулке, в мастерской зельеварения. Вернее, её владелец, скупой мужчина преклонного возраста, навёл справки и, разумеется за определённую плату, устроил Гарри встречу с поставщиком и даже предложил изготовить зелье в обмен на рецепт, в котором этот практически не использующийся нигде цветок был ключевой составляющей.       Но Гарри отказался.       Отдавать столь ценный экспериментальный рецепт незнакомцу, пусть и нашедшему себе местечко на страницах уже полюбившегося ему пергамента, совсем не хотелось. Всё-таки о такой специфичной магии ему никто никогда не рассказывал. Возможно, и чары, как и зелье, были лишь зачатками работ, которые автор мог и не успеть закончить.       Место, куда отправил его старик-мастер зелий, снаружи выглядело отталкивающим. Но внутри было ещё более странным. Чистое, но обшарпанное, всем вокруг него не было дела до интерьера, никого не волновал вид столешниц и далеко не сверкающих стаканов.       Не зная, куда должен идти, Гарри уселся за барную стойку и заказал огневиски, но, едва пригубив, стал озираться в поисках мужчины, которого мастер описал как полного, низенького мага с тонкими усами.       В углу, за низким столиком, обитым потёртым бархатом, уже сидел тот, ради кого Гарри сюда пришёл. Видно, богат, хоть и оделся как можно более скромно — в мантию мышиного цвета. На столике перед ним стояла пустая чашка из-под чая, которую он то и дело поворачивал на блюдце, будто подбирая наиболее красивый угол.       Гарри подошёл и, как и указал мастер, протянул визитку зельевара.       — Вы опоздали, — произнёс маг вместо приветствия, и голос его был тонким, скрипучим, как несмазанная петля. — Я уже начал думать, что сделка не состоится.       Гарри — вернее, тот, кем он притворялся, — медленно опустился на стул напротив, стараясь повторить ту самую манеру Люциуса Малфоя садиться так, словно он оказывает величайшую честь самому стулу. Спина прямая, будто проглотил метлу (именно так Рон описал манеры Малфоев), подбородок чуть приподнят, взгляд сверху вниз.       — Обстоятельства задержали меня. — На самом деле Гарри совершенно не ориентировался в этой части Лютного, а вид двери с облезлой краской вовсе сбил с толку. И от этого становилось немного стыдно. — Надеюсь, товар стоит ожидания.       Перекупщик осклабился, обнажив мелкие желтоватые зубы.       — О, он того стоит, уверяю вас. Лекрул, опылённый Шептокрылами. Редчайший экземпляр. Достать такой в наше время — всё равно что найти волос единорога в магловской аптеке. Сто десять галлеонов.       Гарри чуть не поперхнулся воздухом.       Сто десять галлеонов! У него просто-напросто не было столько денег с собой. Максимум того, что он взял, — восемьдесят, зная, что идёт торговаться за цветок, о котором знал один старик на весь Лютный, Гарри и Р.А.Б.       — Семьдесят, — произнёс он, понимая, что такие ингредиенты не хранятся долго и если кто-то, кто продаёт его, отыскался так быстро, значит, скоро увядший бутон не будет стоить ничего. Никому не нужен китайский цветок, никто понятия не имеет, что с ним делать, каким бы дорогим он ни был. — И это более чем щедро. К тому же я не знаю, в каком состоянии товар, — добавил Гарри.       Глазки перекупщика забегали ещё быстрее. Он нервно облизывал губы, будто пробовал каждую монету на вкус.       — Сотня, — проскрипел он, нервно облизнув губы. — Это уникальный цветок!       — Восемьдесят, — парировал Гарри, откидываясь на спинку стула. — Я слышал, Норр недавно заинтересовался редкими растениями. Только что из Китая.       Блеф чистой воды. За эти дни он уже выучил наизусть имена лавочников Лютного, и ни у одного, куда успел заглянуть Гарри до мастерской зельеварения, не было такого цветка.       — Девяносто!       — Восемьдесят. Последнее слово. — Гарри чувствовал себя совершенно другим человеком и входил в кураж. Он даже приподнялся, делая вид, что уходит, мысленно молясь, чтобы это подействовало.       Он обвёл взглядом бар, и это движение вышло настолько естественно-брезгливым, что Гарри сам себе поразился. Перекупщик заколебался. Его пальцы сжали пустую чашку так, что костяшки побелели. А затем, бросив полный ненависти взгляд на Гарри, он прошипел:       — Восемьдесят. Но только потому, что вы... убедительны.       Гарри едва сдержал вздох облегчения.       — Товар доставят через полчаса, — буркнул перекупщик. — Ждите здесь.       И Гарри стал ждать. Он сидел в пропахшем плесенью углу, делая вид, что потягивает отвратительное пойло, и молился Мерлину, чтобы Оборотное зелье не выдохлось. Время тянулось, как патока. Каждая минута казалась часом. Он наблюдал за посетителями — бедняга у окна, сгорбившийся над пустым стаканом; двое мужчин в слишком дорогих сюртуках, игравших в плюй-камни; бармен, протиравший стаканы с таким видом, словно хотел протереть в них дыры.       Когда помощник перекупщика — тощий маг в сером плаще с капюшоном — наконец появился в дверях с небольшим свёртком в руках, нервы уже отплясывали мазурку.       Гарри осмотрел содержимое: белоснежный цветок, от сердцевины к краям лепестков которого расползались розовые линии, покоился в узорчатой склянке; как он и думал, бутон был сорван недавно, но уже начинал увядать. Ещё чуть-чуть — и качество ингредиента станет сомнительным, чтобы просить за него и полсотни.       Он вытащил из недр мантии мешочек с деньгами и передал помощнику, который, кажется, не умел считать. Казалось, прошла целая вечность, когда тот кивнул и направился к бармену за выпивкой. Гарри уже чувствовал, как его плечи сужаются, а подбородок теряет аристократическую твёрдость, как гладкие русые волосы отрастают и превращаются в родное чёрное гнездо.       Низкорослого мага и след простыл.       И герой заторопился к выходу, на пороге уменьшаясь в росте.       Окинув тёмную улицу быстрым взглядом, он бросился прочь.       И вот он бредёт в полутьме по Лютному переулку, наконец накинув мантию-невидимку.       Но сейчас всё это не важно. Он сделал всё сам. Сам торговался за каждый галлеон и притворялся тем, кем не являлся. Он справился. От этого шли мурашки где-то в позвонках. Словно внутри него распрямилась тугая пружина, о существовании которой он даже не подозревал.       Он будто только что впервые взлетел на метле и сейчас парил где-то в вышине. Сердцебиение гулко отдавалось в черепе:       тук-тук, тук-тук       Сейчас он был счастлив, перебирая ногами в достаточно больших для него туфлях. Они были велики на размер, а может, на два, и приходилось чуть подволакивать ногу, чтобы не потерять их.       Небо никогда не казалось столь волшебным, а свет луны был особенно ярок. Он уже видел впереди просвет — там, где проулок выходил на более широкую улицу, залитую лунным светом. Казалось, это выход из лабиринта кривых улочек Лютного. Оставалось пройти мимо старой каменной лестницы, спускающейся куда-то вниз, в подвал с ржавой решёткой. Ступеньки поросли мхом, мокрым от недавнего дождя, и блестели в лунном свете, как рыбья чешуя.

***

      Зелье в котелке бурлило.       Тяжёлые, маслянистые пузыри лениво вспухали на поверхности, с тихим «плюх» лопались, обдавая лицо влажным жаром, а Гарри отсчитывал секунды до добавления следующего ингредиента. Тридцать две секунды… тридцать три… Не дай Мерлин ошибиться.       Он и не заметил, как пролетели часы. Как он нарезал коренья, сверяясь с пергаментом, как отмерял жидкости, как помешивал — сначала по часовой стрелке, потом против, потом снова по часовой, ровно столько раз, сколько было указано в рецепте.       Комната заполнилась густым, сладковатым и терпким ароматом сандалового дерева. Стало невыносимо жарко. Гарри почувствовал, как по виску, щекоча кожу, скатывается капля пота. Рубашка противно прилипла к спине, а воздух стал плотным, как сироп, застревая в лёгких. А всё ради кипения масляной основы зелья в течение нескольких часов. Гарри казалось, что он сам сейчас выпарится вместе с ней.       Кажется, за это время он идеально освоил беспалочковое Экскуро.       Зелье было капризным, не поддавалось неопытным рукам, но эта попытка казалась успешной. Вместо чёрного дыма, который извергался над котлом в первый раз, сейчас комнату наполнил розоватый пар, который, казалось, въедался под кожу.       Гарри вымотался. В позвоночнике засела тупая, ноющая боль от долгих часов, проведённых над котлом. В пергаменте процесс описывался кратко: нарезать, добавить, ждать, мешать. На уроках он привык к рецептам из учебников, где всё разложено по полочкам. Сейчас же он чувствовал себя беспомощным и жалким. Где-то глубоко внутри шевелился червячок стыда.       Хорошо, наверное, быть Гермионой. Всё-то она знает. И книги ей дороже всего на свете, и учиться ей нравится.       — Каково это — знать всё на свете? — подумал Гарри.       — Наверное, было бы очень скучно, — пришёл ответ сам собой.       Вот Рону точно хорошо живётся. У него есть семья — шумная, нелепая, порой раздражающая, но любящая. Есть дом, в котором всегда пахнет чем-то вкусным и где его ждут. Есть братья, с которыми можно ссориться и мириться, и родители, которые любят его. Но эта мысль тут же была одёрнута. Гарри вспомнил, как Рон злился, что ему вечно достаётся всё старое — мантии, учебники. Вспомнил о том, что в многодетной семье Уизли о Роне могли и забывать — забывать о его чувствах, о том, что он ненавидит бордовый цвет, о том, что ему тоже нужно немного внимания. На душе заскребли кошки. Одиночество стало въедаться куда-то в грудь. Гарри не позволял себе думать о Сириусе слишком много — это было всё равно что ковырять незаживающую рану. Но сейчас, в тишине подвала, под мерное бульканье зелья, воспоминания подступали сами.       Хотелось написать друзьям.       Он перевёл взгляд на марлевую салфетку, где покоился последний ингредиент. С ним Гарри вернулся из Лютного вот уже десять часов назад.       — Сейчас уже, наверное, светает, — подумал он, но в подвальной лаборатории, разумеется, узнать это было нельзя.       Вот он уже держит в руках цельный, почти невесомый бутон. Ни один лепесток не должен оторваться.       Будто ребёнка в колыбель, он опустил цветок в желтоватую глубину зелья. Тяжёлая жидкость сомкнулась над ним без всплеска, поглощая свою жертву.       «И не прикасаться два часа до полного исчезновения запаха», — прочитал он про себя последнюю строчку рецепта, откладывая пергамент в сторону и уронив тяжёлую голову на скрещенные руки.       Ждать не было сил и глаза закрылись сами собой. Гарри казалось, что он вовсе не здесь, а в ярком, бескрайнем поле, стоит босиком на лугу, трава щекочет лодыжки, он раскинул руки, выдыхая полной грудью запах разнотравья, и кричит во всё горло: «Свобо-о-ода-а-а!»       И сейчас он мысленно клянётся, что до встречи со старушкой-смертью он просто обязан побывать там, где растут Лекрулы.

***

      «Напитывать предмет магией и кровью владельца три дня по четыре раза». Лоскуток белой магловской футболки Гарри сейчас плавал в плотной жидкости и становился рубиновым. Тёплая кровь уже стекала с ладони струйкой. Зелье стало алым.       «...ждать, пока не потускнеет, и повторить...»       Ждать. Ждать не хотелось. Он больше не мог здесь сидеть перед зельем и раздумывать план на ближайшие три дня. Охваченный желанием как-то отвлечься, он двинулся прочь из подвала вверх по лестнице. Спал он в комнате на третьем этаже, если, конечно, планировал это. В последнее время сон подбирался где ни попадя: на диване, на полу, в подвале, в библиотеке. Добравшись до последней площадки, Гарри остановился перед двумя комнатами.       На одной из них висела табличка с именем: «Сириус».       Недолго думая, Гарри толкнул дверцу.       Комната была просторной. Большая кровать с резной спинкой изголовья, высокие окна. Стены комнаты Сириуса, обитые серебристо-серым шёлком, почти целиком скрывались под плакатами и картинками. Среди них были гриффиндорские знамёна, снимки магловских мотоциклов и неподвижные, выцветшие магловские девушки в купальниках. Последнее было как раз в духе Сириуса. И, скорее всего, его родители просто не смогли снять Вечно приклеивающее заклятие, на котором это произведение искусства сейчас и держалось.       Единственная магическая фотография показывала четверых смеющихся хогвартцев: Джеймса, Сириуса, Петтигрю и Люпина. Гарри узнал отца и тщетно попытался снять снимок со стены — Сириус не оставил родителям возможности что-либо изменить.       На тумбе лежало всего две книги.       — Как странно, — усмехнулся Гарри, оглядывая спальню, которая представляла собой набор бунтаря.       Он уселся на кровать, раскрыл книгу и начал пролистывать её. Несмотря на пожелтевшие страницы, она была будто и не тронута.       Неожиданно тяжеленный том «Истории магии» соскользнул с колен и с громким «Бум» упал на пол.       Гарри со вздохом откинулся на кровати. Он повернул голову и увидел, как солнечный свет пробивается сквозь пыльные шторы, рисуя на полу длинные, косые прямоугольники. В воздухе танцевали пылинки. Гарри повернулся на бок, подтянул колени к груди и уставился на фотографию Мародёров, висевшую на стене. Четверо смеющихся парней, застывших в вечном движении: Джеймс взъерошивает волосы, Сириус хохочет, запрокинув голову, Люпин улыбается своей мягкой, чуть грустной улыбкой, и Петтигрю — мелкий, суетливый, восторженно хлопающий в ладоши.       «Когда всё это закончится, мы станем настоящей семьёй, вот увидишь».       Тогда Гарри верил. Он смотрел в эти серые, горящие надеждой глаза и верил каждому слову, потому что очень хотел верить. Потому что иначе было нельзя.       — Не станем, Сириус, — прошептал он в пустоту. — Не при моей жизни.       Он лежал так долго — минуту, пять, десять.       Наконец Гарри поднялся, опираясь на локоть, и потянулся за книгой. Её состарившийся корешок захрустел, и из недр бесчисленного количества страниц вывалился, по всей видимости, вложенный в них когда-то лист. Он был подписан от руки.       Дорогой Бродяга! Спасибо, огромное тебе спасибо за подарок на день рождения Гарри! Он всё ещё остаётся у мальчика самым любимым. Гарри всего только год, а он уже летает на твоей игрушечной метле и выглядит страшно собой довольным — прилагаю снимок, посмотри сам. Как ты знаешь, метёлка поднимается над землёй всего на два фута, но Гарри уже едва не прикончил кошку и расколотил кошмарную вазу, присланную на Рождество Петуньей (вот тут мне жаловаться не на что). Разумеется, Джеймс находит всё это забавным, говорит, что мальчик станет великим игроком в квиддич. Нам пришлось убрать и упаковать все безделушки, и теперь мы не спускаем с него глаз, когда он летает по дому.       День рождения прошёл очень тихо, в гости к нам заглянула лишь старая Батильда, которая всегда была к нам добра, а Гарри попросту обожает. Мы так жалели, что ты не смог появиться, но, конечно, Орден прежде всего, да к тому же Гарри ещё не настолько вырос, чтобы понять, что это его день рождения. Джеймса начинает немного расстраивать необходимость сидеть здесь, будто взаперти, он старается не показывать этого, но я же вижу. А тут ещё Дамблдор никак не вернёт его мантию-невидимку, и это лишает Джеймса возможности совершать хотя бы небольшие вылазки. Если ты сможешь нас навестить, это его очень обрадует. В прошлые выходные к нам заезжал Хвостик, по-моему, он чем-то подавлен, хотя, вероятно, всё дело в новости насчёт Маккиннонов. Я, услышав её, целый вечер проплакала.       Батильда забегает к нам почти каждый день. Она очаровательная старушка, рассказывает о Дамблдоре совершенно поразительные вещи, не уверена, что он был бы доволен, узнав об этом! Не знаю, впрочем, можно ли им верить, потому что мне кажется невероятным, чтобы Дамблдор… мог дружить с Геллертом Грин-де-Вальдом. Я лично думаю, что Батильда просто помешалась!       С любовью, Лили.       Гарри перестал дышать. Внутри него сейчас будто взорвали бомбу. Сердце дёрнулось вверх, а потом так же быстро упало куда-то вниз.       Слёзы заструились по щекам. Это было письмо от мамы. Её руки писали его. Смысл написанного практически не доходил до него.       Кажется, у них была кошка... Сириус купил ему первую в его жизни метлу… Кто такая Батильда Бэгшот?       Гарри прервался.       «Дамблдор никак не вернёт его мантию-невидимку»…       Зачем Дамблдору понадобилась мантия-невидимка?       Дальше было о подавленности Хвостика. Ах, предателю было плохо, значит. Подавлен он был. Гарри сжал челюсти так, что зубы заскрипели.       И неизвестная Батильда рассказывала о Дамблдоре невероятные вещи. Дамблдор дружил с Грин-де-Вальдом. Геллерт Грин-де-Вальд — величайший тёмный волшебник до Волдеморта. Тот, кто хотел поработить маглов и установить власть волшебников. И Дамблдор дружил с ним?       Тут он разделял удивление мамы. Такого просто не могло быть.       В письме говорилось о фотографии. Гарри схватил книгу и стал пролистывать страницы. Ничего. Он перевернул книгу и затряс ею. Колдография вылетела и, закружившись, попала под тумбу. Мгновение спустя Гарри уже улёгся на пол и, с трудом протиснув руку под мебель, нащупал бумагу.       Черноволосый мальчик, громко хохоча, влетал в эту фотографию и вылетал из неё верхом на крошечной метле, а за ним гонялась пара ног, принадлежавших, по-видимому, Джеймсу. На полу сидела мама и смеялась. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, а глаза сияли так, как сияют только у по-настоящему счастливых людей.       Гарри сел, скрестив ноги, и ещё очень долго рассматривал фото.