Муза графа Канарии

      Тейно, не глядя вывалив на стойку таверны щедрую горсть монет, раскрыл зонт и уставился на засобиравшегося Юнхо. Эльф, закончив перевязывать размокшие шнурки на высоких сапогах, поспешил за ним.       До театра дошли удивительно быстро, и на этот раз дорога действительно хотя бы отчасти уложилась в голове. Благодарно поклонившись, Юнхо юркнул внутрь здания, оставляя Герцога в одиночестве.       Однако долго быть без компании Тейно не собирался.       Минги не сразу заметил, что в кабинете он снова не один. Он вообще мало на что обращал сейчас внимание: ни на тухший от нехватки дров огонь, ни на вновь стремительно заканчивающиеся чернила, ни на Третьего Герцога, что стоял над его душой и вчитывался в летящий почерк графа. —А Юнхо неплохо так вдохновил тебя, судя по всему. —Что?       На секунду оторвавшись от сюжета у себя в голове, Минги наконец прислушался к окружению: —А, здравствуйте, господин Арвери, — он кивнул и тут же вернулся к написанию сценария, — я наконец-то понял, что хочу увидеть на сцене. Юнхо хороший актёр. —М-м. И что же такого он сыграл? —Очень живой страх, ужас. С грустинкой даже какой-то. Ну или мне так показалось из-за больших темных глаз. —Вот оно как.       Тейно обошел стол и, подметив необычно аккуратно сложенные на подоконнике листочки, подошел к ним. Трогать не стал, просто задумчиво уставился в окно, всё ещё в разводах от недавно бушевавшего ливня: —Знаешь, а я как-то раз убил несколько культистов на глазах у мальчика, которого те держали в неведении и плену.       Минги, введённый в ступор такой резкой сменой темы, непонимающе заморгал: —Вы о войне с Пастырями? —Да, давненько было дело. Лет двадцать назад, — Герцог меланхолично улыбнулся, сунул руки в карманы и уперся взглядом куда-то в душу Минги. Он умел так делать — смотреть пронзительно и с «нажимом», чтобы его слушали внимательно, не отвлекаясь. — Как думаешь, тот ребенок, когда вырос, перестал бояться вампиров после такого? Даже если жизнь вне приюта, подаренная ими, оказалась счастливой?       Граф, смущенный и сбитый с толку, нервно усмехнулся: —Ну, если вы покромсали тех, кто воспитывал мальчика, у него на глазах, наверное, ему будет трудно с этим справиться. Дети же, вроде как, довольно впечатлительные. —Я тоже так думал. И сегодня понял, что оказался прав. Он всё ещё до жути боится вампиров. Не убегает только из вежливости, представляешь, какая сила воли? Как же ему, наверное, сложно, без единой капли поддержки в стране, где только кровопийцы и живут.       Тон Тейно был противным, наигранно-мечтательным, тошнотворно доброжелательным. Это совсем не сочеталось с серьёзным выражением лица. В груди у Минги несколько раз кольнуло, ни то раздражение, ни то...       Осознание? Вина?       Граф вернулся взглядом в листы и начал медленно, немного дёргано, поправлять подстеревшийся кончик пера: —Если это всё, то я вернусь к работе.       Герцог сморгнул этот пронизывающий взгляд и, беззаботно подхватив обратно свой зонт, кивнул: —Безусловно. Удачи вам не потерять своё вдохновение, — дверь уже почти закрылась за Тейно, как его голова на пару секунд вернулась в проем, — и, кстати, я обязательно приду посмотреть эту постановку.       Тишина кабинета залезала в грудь, давила на живот. После этого разговора хотелось умыться, но Минги знал, что это не поможет. Листочки на подоконнике так и остались нетронутыми.       Эльфийская труппа не сидела без дела — они ставили свои, «завезённые из Эстиарна» спектакли. Теперь, когда коленка зажила, у Юнхо были роли там — всё второстепенные, а то и вовсе фоновые, но всё же лучше, чем ничего. Однако одно оставалось неизменным — мощно, во всю силу и свободно двигаться ему запрещали. Не Юнхо был центром внимания, а значит и не ему суждено было высоко прыгать, выгибать длинные конечности и занимать собой пространство.       Пустующая оркестровая яма была излюбленным местом для отдыха. Юнхо уселся в угол, вытянул ноги и глотнул из бурдюка, который он предусмотрительно брал с собой на тяжелые репетиции. Холодная вода создала обманчивое ощущение того, что разливается снаружи по разгоряченной груди.       Это неизбежно вызвало воспоминания.       Ледяные пальцы на шее. Густая кровь и легкое онемение в ноге, пробирающее до самого бедра. Крепкая рука под спиной, пугающая, но единственная опора. Короткое, но властное прикосновение к груди, к месту, куда бы идеально вошла острая, смертоносная стрела.       Юнхо поежился, и, почувствовав себя неуютно, подтянул ноги обратно к себе, словно защищая уязвимые точки на своем теле. Сами по себе, по отдельности, эти жесты ничего не значили — профессия актёра и вовсе подразумевала такое количество телесного контакта, что это показалось бы мелочами. Но дело именно в том, от кого он получал их. От вампира.       Но, если быть точнее, то от графа Канарии-младшего. Младшего даже по отношению к Юнхо. На которого, по совету Тейно Арвери можно просто махнуть рукой. Да, он бывает невыносим, когда личина сдержанного графа ломается и стремление доказать свою творческую гениальность крушит все рамки, но, в конце-концов, Минги не хочет причинить ему боль. Наверное. Раз так, то просто перестать обращать внимание на этого вампира — хороший вариант. Так и поступит.       Тяжело вздыхая, Юнхо пялится на слабоватые огни на потолке и прислушивается: сколько ещё времени до его части на сцене? Но, вместо привычных звуков репетиций, улавливает краем своего длинного эльфийского уха диалог режиссёра с... —Ох, господин Канария, вы уже завершили переработку пьесы? — Тото отвлекли от криков на танцора, который «недостаточно хорошо вывернул руку в плие», и теперь он нервно вытирал вспотевшие ладошки о жилетку, скукожившись под взглядом графа. —Да. Там всё четко расписано для каждого участника пьесы. Вы можете скорректировать что-то мелкое под способности других своих актеров, но если нарушите протокол игры Призрака, вас попрут из театра.       Минги сказал это таким будничным и одновременно серьёзным голосом, что режиссёр аж побледнел. Пробежавшись своими маленькими глазками по тексту, он пробормотал: —Во имя Демиургов, вы и правда хотите, чтобы Юнхо продолжал играть Беса... Ещё и в требованиях к нему... «Пусть двигается как хочет»? Что это вообще значит? —То и значит, — напряг Минги голос так, что он аж дрогнул. Прочистив горло, чтобы вновь зазвучать уверенно, он продолжил, — пойму, что его ограничили в движениях — выкину из театра каждого, кто к этому причастен. —Хорошо, я вас услышал, господин Канария. Я изучу материал и поставлю спектакль как можно скорее. —Отлично.       Тото убежал за кулисы за моноклем, чтобы вчитаться в сценарий. Минги же уходить не торопился.       Актёры на сцене мельтешили, репетируя что-то для сегодняшнего вечера. Эльфы, миниатюрные, изящные и легкие, хоть и не могли выполнять элементы танца и акробатики на сцене с той же силой, что могли вампиры, всё равно впечатляли. Впечатляли, вызывали уважение, но не вдохновляли.       Минги ищуще поводил взглядом около кулис, по залу и в виднеющихся уголках коридоров, ведущих к гримеркам — пусто. Заломил руки на груди. Пальцы на автомате начали теребить идеально выглаженную ткань рубашки на плече, а постепенно принялись щипать и саму кожу под ней. Нужно было собраться с мыслями. Сделав пару негромких шагов в сторону оркестровой ямы, он уселся на её край, свесив ноги вниз. Это излюбленная позиция Минги в театре, ещё с детства, когда отец водил его смотреть генеральные репетиции вместо основных концертов, чтобы активный шумный ребенок не портил репутацию семьи.       Удивительно, как легко было подобрать слова для очередного произведения, и как трудно сложить хотя бы парочку для извинений. Так, чтобы они звучали искренними, идущими от сердца. Хотя, есть ли вообще смысл в извинениях от того, кого считаешь монстром? —Я, кстати, тоже не совсем понимаю, — робкий голос раздался откуда-то снизу, заставив Минги вздрогнуть всем телом от неожиданности, — что значит «Двигаться как хочу»?       Юнхо смотрел на него снизу вверх своими большими, карими глазами, полными бликов от софитов на потолке. Из-за глубины ямы его макушка не доставала графу даже до коленки. Минги улыбнулся, спрятав клыки за плотно сомкнутыми пухлыми губами: —То и значит. По новому сюжету пьесы, Призрак на самом деле полон жизни. Только ты сможешь это показать. Поэтому, чувствуй себя свободно, интерпретируй эту задумку, как хочешь.       Юнхо тоже улыбнулся. Скромно, но, похоже, действительно радостно. Перевел взгляд от Минги на сцену, еле видневшуюся отсюда, снизу: —Спасибо. —Прости.       Они сказали это одновременно. Неловкая тишина продлилась ровно до того момента, как Юнхо не нашел в себе силы заглянуть обратно в красные глаза графа: —За что?       Минги несильно качнул ногой, вызвав глухой стук по стенке ямы. —За то, что напугал тебя. Я не хотел. И не хочу, чтобы это повторилось.       Такое странное чувство. Граф Канария-младший, такой большой и грозный, сейчас казался таким... неопасным. Душа мешала краски этого образа с тем, насколько Юнхо совсем недавно был напуган им, и оставляла на языке пустой, немного пряный привкус смятения.       Облизнув пересохшие уголки губ, эльф почему-то не решился ответить. Лишь с прыжка перемахнул через край ямы, выбираясь обратно в зал: —Надеюсь, вы останетесь довольны тем, как я сыграю вашего Призрака.       Минги кивнул, провожая уходящего Юнхо взглядом.

***

      На улице стремительно холодало. Благо, вампирам было все равно на это — сердце не билось, не гоняло живительное тепло по телу, а значит и морозному ветру нечего было ловить, выдувать из-под кожи, вызывая дрожь до стука зубов и ломоты костей. Для Минги это значило только одно — не нужно было менять гардероб под сезон. Можно было продолжать щеголять в красивой и легкой одежде.       Это единственное нейтральное, что чувствовал Минги. Всё остальное вызывало у него целый спектр неприятных чувств: от лёгкого недовольства до жгучего раздражения. Он только что закончил написание пьесы, а значит переменчивая дама Муза снова в отпуске на неопределённый срок, томительное ожидание представления растягивается на дни, а семья начинает капать на голову со своим «Пора поддержать статус семьи», «Сходи на тот приём», «Сходи на этот прием»...       Вот у Минги выбора и не было. Действующим графом в семье мог быть только один её член, кто-то один носит в чуть остром ухе ядовито-красную статусную сережку, и в случае клана Канарии этим «одним» был Минги. И он чувствовал себя чертовски одиноко на всех этих светских вечерах.       Скрипки насвистывали какую-то классическую мелодию, но она проскальзывала мимо ушей. Вальс, в котором кружились десятки вампиров, ощущался просто статичной картинкой: пол не вибрировал, не было даже звуков шагов, лишь выверенные и отточенные годами жесты и улыбки.       В граненном стакане лениво плескалась по стенкам, скатываясь по толстому стеклу плёнкой, кровь. Минги не любил не знать, из кого взята его «еда», но и морить себя голодом до зуда в клыках и бешеных глаз идея такая себе, поэтому он послушно пил вязкую жидкость. Всеми силами пытался пропустить вкус мимо языка, но, судя по колючему ощущению терпкости, присущего только кому-то из высокого рода, решил выпендриться своей кровью кто-то из графов, организовавших этот мучительно скучный вечер. —Ты сегодня особенно задумчив, Минги, — бросает Пелагий, даже не глядя в сторону сына. — Проблемы с написанием пьесы? —Нет, — буркает он в ответ, теребя красную сережку, тянущую за мочку уха. —Хорошо, если это правда. Длинный язык Тейно Арвери уже разболтал всему двору, что ты покажешь империи «своё видение эльфийско-вампирских отношений на сцене».       «Тейно сделал что? Вот крыса седая!» — Минги аж передëрнуло, но виду он не подал: —Угу. Посмотрим.       Промолчавший отец не казался довольным. Он вообще никогда не казался довольным, за все сотни лет своей жизни, на протяжении которых он только и делал, что слушал одни и те же восхваления одних и тех же своих произведений, ежедневно бережно постригая свою одну и ту же бороду.       Минги боялся остаться непризнанным, неуслышанным автором. Но ещё больше он боялся вот такой вот жизни — блеклого, застоявшегося, застывшего во времени лицемерного существования. Поэтому, хоть Минги и сомневался в том, насколько правильным было решение посвятить всю постановку образу этого необыкновенного эльфа, омуту его блестящих карих глаз, ни о чем не жалел.       Точнее, почти ни о чем. Прощеным он себя не чувствовал. А вот жестоким — да.

***

      Юнхо ещё разок вчитался в сценарий, пытаясь сложить у себя в голове картину с новым Призраком-бесом. Остальным было проще — их роли прописаны дословно и досконально, каждая фраза и каждый поворот. О его роли там было написано не так уж и немного. В прошлом, призрак был великим бардом, что воодушевлял народ по всему миру, даже в самые трудные времена. Его работами восхищались, а после смерти жители не смогли отпустить душу автора, и он застрял в собственном портрете. Так бы и промучился там вечность, пока не увидел прекрасную, скучающую вампирскую графиню — Призрак влюбляется, выходит из картины и пытается, по старой привычке, вселить энергию и радость в неё. По сюжету, у него это получается, но довольно трагичным и кровавым способом, совсем не счастливым: стеклянная, давно потухшая графиня в финальном акте уезжает на охоту, а призрак вселяется в оленя, чтобы подарить ей эйфорию от победы над свободным и мощным животным. Так бард и умирает во второй раз, от стрелы, пущеной прямо в грудь.       Минги хотел увидеть жизнь. Увидеть силу. Увидеть ужас и громкую, яркую смерть. И сделал всё, чтобы замотивировать Юнхо дать ему это. Что ж, Юнхо не откажет.       Сцена ярко освещена для репетиции. Труппа ждëт главного героя, и Призрак не заставляет себя ждать.       Тело уже успело позабыть, когда в последний раз позволяло себе настолько много. Весь спектакль Юнхо смеялся, задвигал речи во весь голос, прыгал во весь рост. Он даже не уловил момент, когда перестал играть и начал наслаждаться. Задетые длинными конечностями декорации теперь не катастрофа, а часть шумного и буйного беса. Занятое пространство — не переизбыток, а масштаб. Сбитое дыхание — не лишний звук, а отпечаток свободы, как и румянец на округлых скулах. —Какая необычная интерпретация, — задумчиво протянул режиссёр, оценивая душераздирающий контраст между Юнхо и замалеванной белой краской актрисой, которой, изображая вампирскую графиню, вообще шевелиться активнее улитки в жаркий день было противопоказано. — Так, последняя сцена. Давайте, последний прогон.       Настало время «умирать». Помощник на кулисами дернул леску в такт с ленивым выстрелом графини. Сырое пятно алой крови растекалось по груди на белой рубашке. Замирание. На долю секунду, Юнхо растерялся. Он чувствовал себя таким счастливым. Получал такое удовольствие от движения, ни с чем не сравнимое. И тут это должно оборваться. Прекратиться навсегда. По вине вампира.       Это всего лишь игра, но взгляд Юнхо зацепился за то самое место на оркестровой яме, где сверху сидел Минги. Воспоминание о его взгляде, прикосновениях, словах, заставило дрогнуть. Грохот оглушительного падения разносится по залу, когда Призрак приземляется на колени, и блестящие слезы наполняют омут его карих глаз. —Браво, браво, Юнхо! Это просто великолепно! — аплодирует Тото, и к этому маленькому празднику постепенно присоединяется вся труппа. — От такого исполнения любой окажется в восторге. А теперь, всё, заслуженный перерыв! Думаю, уже послезавтра мы будем готовы представить это пьесу публике.       На нового, «удавшегося» Призрака устремляются десятки одобряющих, гордящихся глаз.       Юнхо улыбается, горько, сквозь слезы. Он может играть хорошо только потому, что ему когда-то сделали страшно и больно.       Юнхо улыбается, радостно, искренне. Ему нравится, очень нравится эта роль.       Новость о том, что переосмысление бессмертной классики Пелагия Канарии готово к показу, разнеслась стремительно быстро. Билеты, в лучших традициях двора, разлетелись из рук в руки по всем графам и их семьям, и зал обещал быть забитым под завязку. Конечно, три места в первом ряду были предназначены для самого Минги, его отца и Тейно Арвери.       Канария-младший сидел между ними, выставив напоказ безразличие, надменность и уверенность. Чувствовал ли он себя так на самом деле? Конечно же нет. Длинный язык Герцога завысил ожидания толпы от его творческого порыва, и теперь давление семьи, которое он уже привык испытывать по жизни, сменилось давлением общества. Эльфы и вампиры воевали тысячелетиями, и в этот тонкий миг перемирия грань между обычной постановкой и политическим посланием была максимально размыта. Оставалось лишь надеяться, что двор сможет в кои-то веки откинуть предрассудки и увидеть за произведением автора, образы и чувства, а не инструмент или повестку.       Все эти мысли стираются, когда третий звонок погружает зал в тишину.       Минги молниеносно переключился на критичное оценивание работы актёров. Труппа, ожидаемо, не стала перечить указаниям драматурга — безукоризненно выполняла прописанные движения и проговаривала фразы. Получалось у них отлично, но граф наизусть знал, что будет происходить, поэтому процесс быстро наскучил.       Вернулся к представлению, когда уже знакомая декорация в виде картины появилась на сцене. Эльфы заморочились — перекрасили черную раму в игривый золотой. Музыка тоже отличалась — смычки заплясали по струнам быстро и высоко, подгоняемые бодрым свистом духовых. Минги привычно наклонился к сцене, смакуя ожидание на пухлых, покусанных изнутри губах.       Юнхо вырвался из картины громко, окатывая зал своим сценическим присутствием, словно лавиной. Глаза блестели, улыбка, милая и игривая, казалось, сияла ярче всех софитов зала. Призрак, теплый и мягкий на вид, выделялся особенно сильно на фоне тусклой графини, перетянул на себя внимание каждого зрителя, лишая дара речи и даже права моргать.       Минги в восторге. Да, это именно то, что он хотел от Юнхо. Мощный. Непредсказуемый. Живой. Вампир оглаживал взглядом каждый жест, каждое шевеление, каждый взмах ресниц, будто пытался словить все дуновения ветерка, что создавал эльф.       Это было волшебно. Призрак словно обладал другой магией, не той, что сжигала бумагу или поражала врагов, а той, что проникала в самую душу, залезала своими изящными пальцами под кожу, вызывая трепет, пытаясь запустить застывшие вампирские сердца. Минги совершенно забылся и тонул в этом, с счастливой улыбкой на лице.       Алое пятно на груди окрасило силуэт Призрака в цвет смерти. Юнхо упал на колени, протянув руку в зал. По его взгляду невозможно было понять, куда он смотрит, но Минги почему-то был уверен, что на него. Словно говорил: «Смотри, как я могу. Как мы можем».       И Минги переплел пальцы своих рук, неосознанно отвечая на это невозможное прикосновение.       Восхищение дрожью осыпалось с тела графа, когда он ощутил звенящую тишину зала позади себя. Кулисы мучительно медленно закрывались под тяжелейшее молчание, которое прервалось глухими, неловкими аплодисментами только когда Канария-младший обернулся и заглянул в глаза зрителям. Рядом послышался сухой смешок Тейно.       Пелагий стиснул подлокотник до скрипа: —Минги, живо за мной.       Графу оставалось лишь быть благодарным за то, что его не поволокли с глаз долой за шиворот.       Юнхо всё ещё выравнивал дыхание, но получалось плохо — он чувствовал, что-то было не так. Напряжение сочилось из-под полов кулис, которые спрятали сцену от цепких, прищуренных взглядов вампиров. Эльф ищуще повернулся на труппу: —Я сделал что-то не так? Почему так тихо? —Да не ты, — лениво протянула "графиня", уже начавшая стирать с себя въевшийся белый грим. — Проблема в самом сюжете. Я предупреждала, что так и будет, но никто не послушал. Короче, все виноваты, но в особенности сам Канария-младший.       Махнув рукой на непонятные комментарии актрисы, Юнхо незаметно взглянул на зал — Минги на там не оказалось, хотя далеко не все ещё встали со своих мест и продолжали о чем-то шептаться. Беспокойство всё нарастало. Он снял с себя увесистый ободок, к которому крепились оленьи рога для последней сцены, и направился в коридоры, чтобы умыться.       Что-то заставляло его идти тихо, чуть ли не пригнувшись, не привлекать к себе внимания. Тело снова начало ощущаться неправильным, а в голове жужжали неопределённые, спутанные мысли. Вроде ничего ужасного и не случилось — плохих выступлений не бывает только у тех, кто не выходит на сцену, но предчувствие чего-то большего не оставляло. Оно обрело форму, когда за очередным поворотом послышался чей-то разговор.       Юнхо прислонился к стенке и навострил уши, чтобы понять, на кого он может наткнуться, если продолжит идти.       Ядовитый шепот ломался от того, что говорящий пытался сдержать гнев: —...Ты что, не понимаешь, что натворил? Мало того, что абсолютно бездарно перелопатил великое классическое произведение, превратив его в бурду, так ещё и посыл, посыл! Что ты пытался сказать, когда изобразил вампиршу гнусной и жестокой рядом с "прекрасным" эльфом?       Последние два слова были выплюнуты с таким презрением, что Юнхо аж передернуло. Но ещё более неприятно было осознания, кого сейчас так нещадно отчитывают.       Минги стоял, безвольно облокотившись о стену и опустив голову вниз. То, какими потухшими и потемневшими казались его глаза, пугало Юнхо больше, чем даже самый хищный прищур. —Вот и что мне теперь с тобой делать? Отречься, как от государственного изменника? Защитить ценой репутации всей семьи? М? Чего молчишь?       Минги зазвучал подавленно: —Постараться понять? —Понять что? Что ты просто втюрился в этого эльфа и написал спектакль, чтобы полюбоваться? —Художественный замысел... —Хаха, ну да, конечно. Слушай сюда, сынок, — шепот уже совсем сменился на громкий, презрительный тон, — ты больше не пишешь для этого театра. И вообще ничего не пишешь и не издаешь без моего ведома. А я пойду придумывать, как всему клану Канария не прослыть дураками и изменщиками.       Шаги, к счастью Юнхо, удалились в другую сторону. Но, когда эльф нашел в себе силы выйти из-за угла, Минги там тоже уже не было.