Ты первый кто...

      Звонок на перемену прозвучал резко, как удар линейки по парте.       Сал Фишер стоял у своего шкафчика, закрывая дверцу, когда пальцы всё ещё помнили тепло — то самое, которое осталось на губах десять минут назад. Он провёл кончиком языка по нижней губе. Ему показалось, или там действительно привкус вишнёвой жвачки? Или это просто воображение разыгралось?             Эш поцеловала меня.       Он снова прокрутил в голове этот момент: коридор, суета после четвёртого урока, её рука на его плече, быстрый наклон — и лёгкое прикосновение к уголку губ. Не совсем в губы, но почти. Достаточно, чтобы сердце пропустило удар.             — Сал! — окликнула его та самая Эшли, подбегая с двумя пластиковыми стаканчиками апельсинового сока из автомата. Её хвост подпрыгивал в такт шагам. — Я взяла и тебе.       Она улыбалась так легко, будто ничего особенного не произошло. Будто не целовала его всего пол урока назад.             — Спасибо, — Сал принял стаканчик, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Протез на лице привычно давил — этот вес он почти перестал замечать, но иногда, в моменты волнения, пластик и металл напоминали о себе тупой пульсацией под левой скулой. Или там, где раньше была скула. Он уже плохо помнил.             — Ты сегодня домой сразу? — спросила Эшли, присаживаясь на подоконник. Сал остался стоять, прислонившись спиной к шкафчикам.             — Наверное. А что?             — Да так. Думала, может, зайдём куда-нибудь. В парк, например.       Он кивнул, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее. В парк. Вдвоём. Как... как пара?       Сал сделал глоток сока — кислый, почти резкий. Эшли тем временем болтала о какой-то контрольной по биологии, о том, что миссис Гарсия опять пришла в той ужасной кофте с павлинами, а он слушал вполуха, потому что мозг был занят другим.             Значит ли это что-то? Мы теперь вместе?       Они дружили уже несколько месяцев — с тех пор, как он перевёлся в эту школу после... после того, что случилось. Сал не любил думать о «после». Он вообще старался не думать о том, что было «до» и «после» той черты, которую его память услужливо затянула серым туманом. Лицо помнило только боль. Долгую, тянущую, когда отец вёз его в больницу, а мать сжимала его руку так сильно, что побелели костяшки. А что именно произошло — пустота. Белое пятно, которое доктора называли «защитным механизмом».             — ...Сал? Ты меня слушаешь?       Он моргнул.             — Прости. Задумался.       Эшли спрыгнула с подоконника и легонько толкнула его плечом. Обычный дружеский жест. Но сегодня Сал видел в нём что-то большее. Ему хотелось видеть.             — Ладно, пойду, а то Трэвис опять займёт моё место в классе, и мне придётся сидеть рядом с Грегом, а он жуёт с открытым ртом. Встретимся после шестого?             — Да, — кивнул Сал. — Конечно.       Она ушла, и коридор вдруг показался слишком пустым и слишком громким одновременно. Кто-то смеялся у фонтанчика с водой, пара девятиклассников толкалась у входа в спортзал, учитель истории тащил стопку тетрадей в учительскую.       Сал отвернулся к шкафчику, делая вид, что что-то ищет внутри, хотя всё, что ему было нужно — рюкзак — уже висел на плече. Он просто хотел побыть один. Несколько секунд.             — Эй, чувак, ты в порядке?ы       Сал резко обернулся.       Перед ним стоял парень, которого он раньше не замечал. Длинные тёмные волосы падали на лицо, из-под чёлки выглядывали внимательные серые глаза. На нём была поношенная футболка с логотипом какой-то группы, которую Сал не узнал, и джинсы с разодранными коленями. И кеды — старые, чёрные, с надписью, стёртой до полусотни.             — Я Ларри, — сказал парень, чуть приподняв подбородок. — Ларри Джонсон. Мы вроде в параллельных классах.       Сал смотрел на него несколько долгих секунд, прежде чем его мозг, наконец, обработал информацию. Ларри. Он видел это лицо раньше — мельком, в столовой, на физре, когда они бегали кросс по школьному стадиону. Но никогда не разговаривал.             — Я в порядке, — ответил Сал. Голос прозвучал суше, чем он хотел.       Ларри кивнул, но не ушёл. Он прислонился плечом к соседнему шкафчику, сунул руки в карманы и посмотрел на Сала так, будто видел его насквозь. Сквозь протез. Сквозь волосы, которые Сал всегда носил длинными, закрывая правую половину лица. Сквозь все те стены, которые он выстроил за последние годы.             — Ты новенький, да? — спросил Ларри. — Перевёлся в начале года?             — Ага.             — Я думал подойти раньше, — пожал плечами Ларри. — Но всё как-то... — он сделал неопределённый жест рукой. — Знаешь, как бывает.       Сал не знал. Вернее, знал, но не хотел в этом признаваться. Он кивнул и посмотрел на часы над дверью. До звонка оставалось три минуты.             — Мне пора, — сказал он, хотя до класса было идти меньше минуты. Просто разговор с этим парнем — с Ларри — заставлял его чувствовать что-то странное. Как будто Ларри ждал от него чего-то, чего Сал не мог дать. Или не хотел.             — Без проблем, — Ларри улыбнулся. Коротко, почти незаметно. — Увидимся.       Сал зашагал по коридору, чувствуя спиной чужой взгляд. Он не обернулся. Он вообще старался не оборачиваться в последнее время. Только вперёд. Только к Эшли, к её улыбке, к её поцелую, который должен был что-то значить.       Должен был.       Флешбек пришёл некстати — вечером, когда Сал сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел, как за окном гаснет день.       Он вспомнил не само событие — нет, то белое пятно оставалось белым. Он вспомнил запах. Больница. Антисептики и что-то сладковато-приторное, от чего тошнило. Голоса врачей, говоривших шёпотом. И боль — такую, что хотелось выть, но он не выл, потому что мать сидела рядом и держала его за руку, и её пальцы дрожали.             — Всё будет хорошо, Салли, — повторяла она. — Всё будет хорошо.       Он не помнил, что именно случилось. Осколки? Огонь? Что-то тяжёлое? Лицо помнило — лицо помнило всё: как кожа горела, как металл входил в плоть, как мир сузился до одной точки — боли. Но мозг... мозг выбросил эти воспоминания, как ненужный мусор, оставив только пустоту и протез, который стал частью его лица.       Сал провёл пальцами по левой щеке — там, где пластик переходил в живую ткань. Шрам под волосами. Он никогда не показывал его людям. Даже Эшли не видела.             А Ларри видел бы?       Мысль возникла сама собой, и Сал тут же её подавил. Какая разница? Ларри — просто какой-то парень из параллельного класса. Они не друзья. Они даже не знакомы толком.       Но глаза Ларри — те, что смотрели на него сегодня в коридоре, — почему-то не выходили из головы.       Сал закрыл глаза и убедил себя, что думает о другом.       Об Эшли. О том, что завтра в парке он возьмёт её за руку. Настоящую. Живую. Тёплую.       И всё будет правильно.       Всё будет так, как должно быть.       За стеной соседской квартиры кто-то включил музыку — глухой бас, едва различимый. Сал нажал на кнопку плеера, и наушники отрезали его от мира.       Он не знал, что через несколько дней увидит Ларри снова.       И не знал, что этот разговор у шкафчиков станет первым кирпичиком в стене, которую ему предстояло разрушить.       Но это будет потом.       А пока — пока Сал Фишер сжимал в руке старый потрёпанный комикс и убеждал себя, что влюблён в девочку с вишнёвой жвачкой. И что поцелуй у школьных шкафчиков был началом чего-то большого.       Отрицание имеет свой вкус.       Как апельсиновый сок из пластикового стаканчика. Кислый. Резкий. И совсем не сладкий.