Ты первый кто...

      В тот вечер в парке Сал взял Эшли за руку.       Она не отдёрнула. Наоборот — сжала его пальцы в ответ, и сердце Сала заколотилось где-то у горла. Они сидели на скамейке у фонтана, ели мороженое, и Эшли рассказывала, как её младший брат случайно засунул игрушечного динозавра в тостер. Сал смеялся — искренне, легко, потому что рядом с ней мир становился проще. Даже протез переставал давить.             — Слушай, Сал, — сказала она, когда мороженое закончилось, а солнце начало садиться за крыши домов. — Насчёт того поцелуя...       Сал замер. Внутри всё сжалось в тугой комок.             — Я хочу, чтобы ты знал, — Эшли посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни смущения, ни игры. Только тепло. Такое же, как всегда. — Ты мой лучший друг. Правда. И тот поцелуй... ну, понимаешь... это было по-дружески. Я видела, как в кино целуются лучшие подруги, и подумала — а почему бы и нет? Ты для меня очень важен. Но не так.       Она сказала это так просто. Так искренне. Будто не разбивала сейчас что-то внутри Сала вдребезги.       Он кивнул. Улыбнулся. Сделал глоток уже тёплого апельсинового сока, который прихватил с собой.             — Конечно, — сказал он. Голос не дрогнул. — Я понял.       Эшли облегчённо выдохнула и снова сжала его руку — уже как друга. Просто как друга.       И Сал позволил себе несколько секунд тихой боли, пока она смотрела на закат. Он не заплакал. Он вообще редко плакал после того, как проснулся в больнице с лицом, которое больше не было его лицом. Слёзы не помогали. Они только разъедали края протеза.       Они остались друзьями. Лучшими друзьями. И Сал был благодарен за это — по-настоящему, глубоко, даже сквозь горечь. Потому что потерять Эшли совсем было бы хуже. Гораздо хуже.       Компания собралась не сразу.       Сначала была Эшли. Потом, через пару недель после разговора в парке, Сал заметил, что она часто болтает с тем длинноволосым парнем — Ларри. Они сидели вместе в столовой, и Ларри иногда бросал взгляды в сторону Сала. Не навязчиво. Просто... наблюдал.       Однажды Эшли подошла к шкафчику Сала, таща за собой Ларри за рукав.             — Сал, ты же не против, если он с нами пообедает? — спросила она. — У Ларри сегодня никого нет, а сидеть одному скучно.       Сал посмотрел на Ларри. Тот пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то вроде... надежды? Сал не был уверен.             — Без проблем, — ответил он.       И так началось.       Ларри оказался негромким, но не молчаливым. Он говорил, когда хотел сказать, и молчал, когда нечего было добавлять. У него были странные привычки: он мог полчаса рассматривать трещину в асфальте, а потом выдать теорию о том, что все трещины — это карта подземного города. Эшли смеялась, Сал слушал и иногда ловил себя на мысли, что Ларри... интересный. Не такой, как все.       А потом появился Тодд.       Тодд Моррисон перевёлся в их школу в середине года — щуплый, с огромными очками и вечно взлохмаченными волосами. Он носил с собой рюкзак, набитый платами, проводами и какими-то деталями, названий которых Сал не знал. Эшли подсела к нему в библиотеке, потому что он читал ту же серию комиксов, что и она. Ларри заинтересовался, потому что Тодд однажды на перемене собрал из мусора работающего робота-жука. А Сал... Сал просто оказался рядом.       Их четвёрка сложилась сама собой, как пазл, у которого все края подошли.       Дом Ларри стал их штабом.       Мать Ларри — миссис Джонсон — работала посменно и почти никогда не бывала дома, так что в распоряжении ребят оказался целый подвал. Или, как его называл сам Ларри, «лаборатория».       Там было всё: старые радиоприёмники, разобранные компьютеры, куски металла, банки с болтами, странные механизмы, которые Тодд называл «перспективными проектами», а Сал называл просто «кучей хлама». Но Тодд каким-то непостижимым образом заставлял этот хлам работать.             — Это генератор электромагнитного поля, — объяснял Тодд, тыкая отвёрткой в сплетение проводов. — Если всё правильно собрать, он сможет поднимать мелкие металлические предметы в воздух.             — Зачем? — спросила Эшли, жуя чипсы.             — Затем, что это круто, — ответил Тодд таким тоном, будто вопрос был оскорбительным.       Ларри и Сал переглянулись. И принялись подавать инструменты.       Они мастерили странные вещи. Светильники из старых бутылок, которые мигали в такт музыке. Дверной звонок, который вместо звона издавал звук утки. Систему, которая открывала банку с газировкой автоматически — правда, после этого содержимое выстреливало в потолок. Тодд злился, переделывал, чертил схемы, а потом снова собирал. И на удивление — это работало.       Сал любил эти моменты. Когда они вчетвером сидели в подвале, пахло припоем и старыми журналами, Эшли что-то рассказывала, Тодд поправлял очки, а Ларри тихо играл на гитаре, которую нашёл на помойке и починил. Тепло. Безопасно.       Но внутри Сала всё ещё жила та боль.       Он любил Эшли.       Он пробовал не любить. Пытался убедить себя, что всё прошло, что дружба — это лучше, что романтика переоценена. Но когда она смеялась, когда случайно касалась его плеча, когда доверяла ему свои секреты — Сал чувствовал этот знакомый укол. Глухой. Ноющий.       Однажды, уже поздно вечером, они остались вдвоём в подвале. Эшли только что поссорилась с мамой и пришла расстроенная. Сал молча протянул ей плед, потом сел рядом.             — Мне кажется, она меня вообще не понимает, — сказала Эшли, глядя в пол. — Я хочу заниматься музыкой, а она говорит, что это «несерьёзно». Что мне нужно думать о колледже, о будущем.             — А ты что думаешь? — спросил Сал.       Она подняла глаза. В них стояли слёзы.             — Я думаю, что будущее — это сейчас. И что я не хочу ждать какой-то другой жизни. Я хочу жить эту.       Сал кивнул. Он не знал, что сказать. Но он слушал. И Эшли, выговорившись, улыбнулась сквозь слёзы и легонько ударила его кулаком в плечо.             — Ты лучший, Сал. Спасибо.       Он улыбнулся в ответ. И ничего не сказал о том, что сердце сжалось от того, как она произнесла его имя.             Она не моя. И никогда не будет. Но хотя бы я могу быть рядом.       Он перестал пытаться. Не потому, что разлюбил — а потому, что понял: её сердце не лежит к нему. И толкаться в закрытую дверь было бы глупо и обидно для них обоих. Сал научился принимать то, что дают. Дружбу. Доверие. Тёплые разговоры по душам.       Этого было достаточно.       Почти.       С Ларри у Сала были странные отношения.       В компании они общались нормально: могли поспорить о музыке, обменяться комиксами, вместе посмеяться над очередной неудачной поделкой Тодда. Но один на один... Сал не искал таких моментов. И Ларри, кажется, тоже.       Не то чтобы Сал его недолюбливал. Просто... они были слишком разными. Ларри жил легко, как будто ничего не имело значения, хотя Сал подозревал, что это маска. У самого Сала маска была другой — он просто молчал. И в тишине между ними двоими не было той искры, которая заставила бы их захотеть побыть наедине.             «Мы дружим, потому что нас свела компания», — думал Сал. — «Если бы не Эшли и Тодд, мы бы, наверное, даже не разговаривали».       Это не было плохо. Так бывает. В любой группе есть люди, которые ближе, и люди, которые просто... есть.       Но однажды всё изменилось.       Всё началось с Трэвиса.       Трэвис был старше их на год — здоровенный парень с квадратной челюстью и взглядом, который обещал неприятности. Он учился плохо, зато преуспевал в одном: находить тех, кто слабее, и делать их жизнь невыносимой.       Сал думал, что его это не коснётся. Он старался быть незаметным — длинные волосы закрывали протез, он не лез в драки, не привлекал внимания. Но Трэвис почему-то выбрал именно его.       Всё началось с мелочей.       В коридоре — плечом в плечо, «случайно», но так, что Сал едва удерживал равновесие. В столовой — толчок, когда Сал нёс поднос с обедом. Однажды его рюкзак «нечаянно» слетел с парты, и все тетради рассыпались по полу, а Трэвис наступил своей здоровенной кроссовкой прямо на рисунок, который Сал рисовал для Эшли.             — Ой, извини, не заметил, — сказал Трэвис с кривой ухмылкой. — Ах да, у тебя же пол-лица не видно. Может, поэтому и не заметил?       Сал молча собрал тетради. Не ответил. Не посмотрел в глаза.       Ему было не впервой терпеть. Он привык, что люди смотрят странно. Что шепчутся за спиной. Что дети в младшей школе дразнили его «роботом» и «маской». Трэвис был просто более крупной версией тех же самых обидчиков.       Но почему Трэвис вообще обратил на него внимание? Сал не знал. И это пугало больше всего.       Причина оставалась загадкой.       Эшли возмущалась, требовала пойти к директору. Тодд предложил сконструировать электрошокер в авторучке. А Сал просто качал головой и говорил: «Не обращайте внимания, пройдёт».       Но не проходило.       Трэвис становился всё наглее. Он ждал Сала после уроков. Делал вид, что случайно задевает его протез. Один раз даже дёрнул за волосы, чтобы показать одноклассникам шрам под ними. Сал отдёрнулся, и в глазах Трэвиса мелькнуло что-то странное — не злорадство, а что-то более тёмное. Личное. Словно Сал был для него не просто мишенью, а символом чего-то.       Сал не понимал. Но терпел.       Однажды это случилось на заднем дворе школы, после баскетбольного матча. Сал вышел подышать воздухом, потому что в спортзале было душно. Трэвис вышел следом. Вдвоём.             — Эй, урод, — сказал Трэвис, загораживая проход. — Чего ты вообще в нашей школе забыл? Тебе место в цирке уродов.       Сал молчал. Он знал: если ответить, будет хуже.             — Ты глухой? — Трэвис шагнул ближе и толкнул Сала в грудь так, что тот ударился спиной о стену. — Я с тобой разговариваю.       И тут Сал услышал шаги. Быстрые. Решительные.             — Отойди от него.       Голос был низкий, спокойный, но в нём чувствовалась сталь. Ларри стоял в трёх метрах, руки в карманах, но плечи напряжены. Глаза смотрели на Трэвиса без тени страха.             — А это ещё кто? — Трэвис развернулся, оскалившись. — Подружка?             — Я сказал — отойди, — повторил Ларри. — Или тебе придётся иметь дело со мной.       Трэвис засмеялся — грубо, наигранно. Но Сал заметил, как дрогнул его взгляд. Ларри был невысоким, щуплым, но в нём было что-то, что заставляло даже такого бугая, как Трэвис, замереть на секунду.             — Ладно, — бросил Трэвис, отступая. — Всё равно ты не вечный, мальчик с маской. Я ещё доберусь до тебя.       Он ушёл, пиная ногой пустую банку.       Сал прислонился затылком к стене и выдохнул. Дрожь прошла по рукам.             — Ты как? — спросил Ларри, подходя ближе. Он не пытался дотронуться, не лез с объятиями. Просто встал рядом, на расстоянии вытянутой руки.             — Нормально, — выдавил Сал. — Спасибо.             — Забей, — Ларри пожал плечами. Потом помолчал и добавил тише: — Почему ты не сказал нам раньше? Что он тебя достаёт.       Сал опустил глаза. Потёр пальцами край протеза — нервная привычка.             — Думал, сам справлюсь.             — Дурак, — без злости сказал Ларри. — Не надо сам. Ладно?       И в этом коротком «ладно» было что-то такое, отчего у Сала защипало в груди. Не так, как от Эшли. Иначе. Теплее, что ли.       Сал поднял голову и посмотрел на Ларри. Тот не отводил взгляда.       В тот момент Сал понял, что ошибался насчёт них с Ларри. Ошибался, когда думал, что они дружат только в компании.       Потому что сейчас, в этой тишине, когда солнце садилось за школьную баскетбольную площадку, а где-то вдалеке кричали птицы — Сал чувствовал, что между ними возникло что-то новое. Непонятное. Необъяснимое.       И это пугало его сильнее, чем Трэвис.       Но он не отступил.       Впервые за долгое время — не отступил.